Питер Страуб Дэн Чаон Элизабет Хэнд Стив Резник Тем Мелани Тем Майкл Джон Харрисон Рэмси Кэмпбелл Брайан Эвенсон Келли Линк Джонатан Кэрролл М. Риккерт Томас Тессье Дэвид Дж. Шоу Глен Хиршберг Томас Лиготти Бенджамин Перси Брэдфорд Морроу Стивен Кинг Джо Хилл Эллен Клейгс Тиа В. Трэвис Грэм Джойс Нил Гейман Джон Краули Розалинд Палермо Стивенсон 
Дети Эдгара По

: XtraVert; OCR, ReadCheck: J_Blood http://oldmaglib.com
«Дети Эдгара По»: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-63826-0
Аннотация

Несравненный мастер «хоррора», обладатель множества престижнейших наград, Питер Страуб собрал под обложкой этой книги поистине уникальную коллекцию! Каждая из двадцати пяти историй, вошедших в настоящий сборник, оказала существенное влияние на развитие жанра.
В наше время сложился стереотип — жанр «хоррора» предполагает море крови, «расчлененку» и животный ужас обреченных жертв. Но рассказы Стивена Кинга, Нила Геймана, Джона Краули, Джо Хилла по духу ближе к выразительным «мрачным историям» Эдгара Аллана По, чем к некоторым «шедеврам» современных мастеров жанра.
Итак, добро пожаловать в удивительный мир «настоящей литературы ужаса», от прочтения которой захватывает дух!

Дети Эдгара По

Питер Страуб
Предисловие

Я бы мог сказать: Келли Линк создала мир, а потом оказалось, что он был всегда. Или: Джон Краули размышлял о вероятности существования великой возможности, и оказалось, что она всегда была рядом, стоило только руку протянуть. Нечто подобное может быть сказано о любом из представленных в этой книге превосходных авторов — а в эту категорию попадают все, от Дэна Чаона до Розалинд Палермо Стивенс. Каждый из них либо своим умом, либо с подсказки среды дошёл до понимания того, что жанровая проза — в особенности если речь идёт о сродных жанрах фэнтези и хоррора — ни в коем случае не требует строго ограниченного, формульного подхода, а, напротив, самым естественным образом воспринимает методику и задачи более широкого контекста, то есть просто литературы. Однако профессиональные критики в большинстве своём охраняют устоявшиеся категории, которые упрощают их задачи. Так, столкнувшись с работой, которая бесспорно связана с жанром научной фантастики или хоррора (хотя как именно связана — сказать сложно) и в то же время обладает неоспоримыми литературными достоинствами, любой критик из этой породы тут же прибегнет к старой, как мир, уловке — выразит своё восхищение, заявив, что произведение выходит за границы жанра.
Однако пора назвать вещи своими именами. Считать основным достоинством книги то, что она выходит за пределы жанра, — всё равно что называть безупречного афроамериканского джентльмена вроде Джона Коньерса или Дэнзела Вашингтона честью для своей расы; а ведь именно так и поступали некоторое время назад многие люди, подразумевая тем самым, что расе, о которой идёт речь, многого недостаёт. (Хотелось бы мне услышать, как на званом обеде ведущий, представляя публику, скажет, что какой-нибудь сребровласый белый англосаксонский протестант делает честь своей расе.)
Так, если говорить о тех играх, в которые играю я, то мне раз шесть прямо или косвенно говорили, что я делаю честь моей расе, и в половине случаев я был настолько туп, что чувствовал себя польщённым. Сегодня издатели вовсю торгуют продуктом, который они радостно величают «литературой ужасов», хотя, когда я начинал, «ужастики» повсеместно считались дрянными, глубоко антилитературными и грязными задворками этой самой литературы. Их основными читателями были тогда мальчики-подростки и прочие дегенераты. Правда, По как-то прокрался в канон, — наверное, это бодлеровские переводы обманули французов, и те сочли его приличным писателем; намёки на сверхъестественное и его отзвуки переполняют прозу Готорна; Генри Джеймс написал «Поворот винта» и «Весёлый уголок», а также другие страшные истории и рассказы о привидениях; множество восхитительных рассказов о привидениях написала Эдит Уортон. Все эти люди важны для меня настолько, что в своём романе «Рассказ с привидениями» (1979) я не только дал главным героям имена Джеймс и Готорн, но и включил в первую его часть то, что сам назвал «обдолбанным» «Поворотом винта»; однако все эти авторы принадлежат прошлому и, следовательно, для современных критиков безопасны. В конце семидесятых хоррор вовсе не вызывал воспоминания о хозяине Лэм-хауза в городе Рай. Вместо этого в голову приходили мысли о дешёвых изданиях в мягких обложках с изображениями сломанных кукол, отрубленных голов или минималистических губок с каплей крови в уголке.
(Когда на славной шумной лондонской вечеринке году в 77-м я пожаловался как раз на такую истекающую кровью отсечённую голову на обложке моей последней книги, издатель сказал: «Питер, да эта книга не для таких, как вы». Ошарашенный, я ничего не ответил и двинулся в бар.)
Безвкусные обложки дешёвых изданий отражали вполне конкретный подход: когда новая жанровая категория обрела популярность, рынок принялись забивать книгами, чьи авторы и не думали выходить за его пределы, — из-за чего в конце восьмидесятых хоррор размыл жанровые берега и наводнил полки сетевых магазинов зловредными сиротами, привидениями в кирпичных многоэтажках, на фермах и даже в вагонах метро, древними проклятиями, тварями в бинтах, злобными младенцами, весёлыми зомби, наци-вампирами — «подводными кровососущими нацистскими черепахами-лесбиянками», как пошутил мой ныне покойный друг, Майкл Макдауэлл во время работы жюри «хоррорного» конвента на Род-Айленде. В начале девяностых, будучи почётным гостем Всемирного конвента хоррора в Нью-Йорке, я сказал в своей речи, что мир приходит в упадок и нынешний хоррор — это дом, из которого сбежали все привидения.
После этого заявления многие молодые авторы так и ели меня глазами на вечеринке, ведь они явно считали, что их буффонады с деревенскими зомби или несовершеннолетними вампирами в один прекрасный день обеспечат им места в списках бестселлеров или хотя бы рядом с ними, в окрестностях любимых ими книг В. К. Эндрюс, Энн Райс, Стивена Кинга, Дина Кунца и немногих других. Но этого не произошло. Никто из тогдашних двадцати-тридцатилетних, замышлявших кинго- или кунцеубийство, пока упитанная жертва несла с трибуны изысканную чушь насчёт Эмерсона и «всего живого, что сверкает и переливается» (или как-то в этом роде; у него как раз был эмерсоновский период), так и не попал ни в какие списки, напротив, за прошедший десяток лет многие из них совсем пропали из вида.
Что лишь подтверждает мою правоту. Творчество и списки бестселлеров — вещи не взаимосвязанные, зато время склонно соглашаться с утверждением, что талантливые книги остаются, а не слишком талантливые исчезают. Кто сегодня читает Кена Юло, Роберта Мараско или Фрэнка де Фелиту, — возьмём трёх лучших из тех, кто прогремел с книгами, которые нынешнему читателю покажутся, мягко говоря, несколько претенциозными?
Однако я не учёл одного — того, что в последующие десять-пятнадцать лет появится немало авторов фэнтези, фантастики и хоррора, подобных Келли Линк, М. Рикерт, Грэму Джойсу, Элизабет Хэнд, — больше похожих друг на друга и на вечных тёмных лошадок Джона Краули и Джонатана Кэрролла, чем на тех писателей, которые, казалось, исчерпали возможности жанра. Эти авторы принадлежат двум мирам сразу: жанру и литературе вообще. Когда Брэдфорд Морроу предложил мне стать приглашённым редактором журнала «Схождения 39: Фабулисты новой волны» (2002), я согласился не раздумывая, поскольку считал, что этот уважаемый, умный и отважный журнал станет подходящей площадкой для авторов, которые в большинстве своём (если не все без исключения) не известны его постоянным читателям. Польза от такой встречи должна была, по моему мнению, стать обоюдной. Так оно, насколько я могу судить, и вышло: о том выпуске журнала много писали, его хвалили и неоднократно переиздавали. А ещё он вызвал к жизни несколько подобных антологий, составители которых преследовали ту же самую цель.
Эта книга во многом является продолжением «Фабулистов новой волны», причём, составляя её, я располагал достаточной свободой, чтобы включить в неё потрясающих «литературных» писателей из числа тех, кто в нынешней более свободной атмосфере с лёгкостью открывает своего внутреннего По или, иначе говоря, не испытывает никаких проблем от того, что многими сильными сторонами и прозрениями своей прозы они обязаны её глубинной связи с хоррором и фантастикой. (По причинам, связанным исключительно с объёмом, в этот сборник не вошли работы Майкла Чабона и Джонатана Летема, хотя мне очень хотелось их включить, поскольку они принадлежат к той же когорте.) На мой взгляд, такое соединение жанровой и нежанровой литературы можно лишь приветствовать, ибо оно стирает границы и размывает различия, придуманные, как иногда кажется, исключительно для того, чтобы каждый сверчок знал свой шесток.
В ноябре 2003-го, получая медаль Национальной литературной премии за выдающийся вклад в американскую литературу, Стивен Кинг прилагал все силы, чтобы привлечь внимание изысканной аудитории к творчеству своих друзей-писателей. Он долго расхваливал их книги. Несколько минут спустя романистка, чьим творчеством я до той поры восхищался, получив премию за лучший роман, в ответной речи заметила, что, по её мнению, собравшиеся в списках для чтения не нуждаются. В тот момент нам со Стивеном Кингом пришла в голову одна и та же мысль: «Ошибаетесь, леди, вам подобный список как раз не помешал бы».
Прекрасные, волнующие, бесстрашные рассказы из сборника «Дети По» представляют собой именно такой читательский список для тех, кто интересуется самым, на мой взгляд, увлекательным процессом за последние двадцать лет в нашей литературе. Всё началось с малых издательств, хеанровых журналов и сборников лучшего за год — и постепенно набирает силу. Надо обладать незашоренностью взгляда и свободой ума в том, что касается литературных категорий, чтобы уловить суть происходящего, однако отдельные прорывы уже у всех на слуху. Нам, читателям и писателям, в равной степени повезло, что мы живём во времена столь мощного, разнообразного и многообещающего движения.

Питер Страуб
Нью-Йорк

Дэн Чаон

Дэн Чаон  — признанный автор книг рассказов «Концы сходятся» и «В числе пропавших», второй из которых награждён Национальной литературной премией, включён Американской ассоциацией библиотекарей, газетами «Chicago Tribune», «Boston Globe» и «Entertainment Weekly» в десятку лучших книг года, отмечен «New York Times» как произведение, заслуживающее внимания. Чаона публиковали многие журналы, его рассказы включали в антологии, награждали премиями Пушкарт и О’Генри. Чаон преподаёт в колледже Оберлин и живёт в Кливленд-хайтс, штат Огайо, с женой и двумя сыновьями.
Пчёлы

Сын Джина, Фрэнки, кричит по ночам. Кричит часто, два или три раза в неделю, в разное время: в полночь, в три, в пять утра. Вот опять пронзительный бессмысленный вой вырывает Джина из беспамятства, словно острые зубы. Джин не знает звука ужаснее: так кричит ребёнок, гибнущий страшной смертью — он падает с крыши, попал рукою в шестерни, его разрывают клыки хищника. Сколько бы раз Джин его ни слышал, всё равно он вскакивает с постели, страшные образы роятся у него в голове, он каждый раз бежит, врывается в спальню сына и видит: Фрэнки сидит в постели, глаза зажмурены, овал рта открыт, словно он поёт рождественские гимны. Каждый раз Фрэнки словно в трансе, и, сфотографируй его кто в эту минуту, на снимке он выглядел бы так, словно ждёт мороженого, а не жутко вопит.
— Фрэнки! — кричит Джин и резко бьёт в ладоши перед лицом ребёнка. Обычно это срабатывает. Визг тут же обрывается, Фрэнки открывает глаза, глядит на Джина, сонно моргая, а потом утыкается в подушку и, потёршись об неё щекой, затихает. Он спит крепко, он всегда спит очень крепко, но Джин уже который месяц подряд невольно наклоняется и прижимает ухо к груди ребёнка — убедиться, что он ещё дышит и сердце по-прежнему бьётся. Оно всегда бьётся.
Никаких объяснений не найти. Утром мальчик ничего не помнит, а когда во время ночного приступа его всё же удаётся разбудить, он просто злится и хочет спать. Однажды жена Джина, Карен, схватила его за плечи и трясла до тех пор, пока он не открыл глаза и не уставился на неё мутным взглядом.
— Милый? — сказала она. — Милый? Тебе что, плохой сон приснился?
Но Фрэнки только промычал «Нет», озадаченный и недовольный тем, что его разбудили, и ничего больше.
Никакой закономерности тоже не заметно. Припадки случаются в любой день недели, в любой час ночи. Не похоже, что это как-то связано с едой или дневными занятиями Фрэнки, да и психологического дискомфорта, насколько можно судить, он тоже не испытывает. Днём он всегда выглядит нормальным, счастливым ребёнком.
Его несколько раз водили к педиатру, но врач ничего толкового сказать не может. Физически с мальчиком всё в порядке, утверждает доктор Банерджи. По её словам, такое не редкость для детей той же возрастной группы — Фрэнки пять лет, — и обычно все нарушения проходят сами собой.
— Он ведь не испытывал никаких эмоциональных травм? — спрашивает доктор. — Дома всё в порядке?
— Да, да, — лепечут они в унисон, качают головами, а доктор Банерджи пожимает плечами.
— Родители, — говорит она. — Вероятно, беспокоиться не о чем. — И она одаряет их мимолётной улыбкой. — Как бы ни было трудно, у меня один совет — терпите.

Но ведь доктор не слышала этих криков. По утрам после «кошмаров», как их называет Карен, Джин чувствует себя обессиленным, нервным. Он работает водителем в службе доставки, и целый день, пока он петляет по улицам в фургоне, его преследует слабое, едва различимое жужжание, будто заряд статического электричества неотступно следует по пятам. Он останавливается у обочины и слушает. Тени летней листвы дрожат, перешёптываясь, на ветровом стекле, невдалеке на шоссе рычат, прибавляя газ, автомобили. С верхушек деревьев доносится похожий на свист скороварки трепетный голос цикад.
Что-то дурное уже давно разыскивает его, думает он, и вот, наконец, подобралось совсем близко.
Когда вечером он возвращается с работы, всё хорошо. Они живут в старом доме в пригороде Кливленда и иногда после обеда вместе копаются в огородике на заднем дворе — помидоры, цукини, фасоль, огурцы, — а Фрэнки тут же в грязи возится с лего. А то идут прогуляться по району, и Фрэнки катит впереди на велике, с которого только недавно сняли тренировочные колёса. Они забираются на диван и вместе смотрят мультфильмы, или играют в настольные игры, или рисуют цветными карандашами. Уложив Фрэнки спать, Карен устраивается с книгами за кухонным столом — она учится на медсестру, — а Джин сидит на крыльце, пролистывая журнал или роман и покуривая сигареты, которые он обещал Карен бросить, как только ему стукнет тридцать пять. Сейчас ему тридцать четыре, а Карен двадцать семь, и он всё чаще сознаёт, что не такую жизнь заслужил. Ему невероятно повезло. Счастливчик, как говорит его любимая кассирша в супермаркете. «Счастливого вам дня», — говорит она, когда Джин даёт деньги, а она вручает чек, словно окропляя своим повседневным, неброским блаженством. Джин вспоминает, как много лет назад старая сиделка в больнице держала его за руку и говорила, что молится за него.
Сидя на крыльце в садовом кресле и затягиваясь сигаретой, он думает о той сиделке, хотя ему этого вовсе не хочется. Он вспоминает, как она наклонялась и причёсывала ему волосы, а он, с головы до ног закованный в гипсовый панцирь, обливаясь потом от ломки и белой горячки, мог только смотреть на неё в ответ.
Тогда он был совсем другим человеком. Пьяницей, чудовищем. В девятнадцать он женился на девушке, которую обрюхатил, и принялся медленно, планомерно разрушать все три жизни. Когда он сбежал от жены и сына, бросив их в Небраске, ему было двадцать четыре, и он был опасен для себя и для окружающих. Он оказал им услугу, бросив их, думает Джин, однако до сих пор чувствует вину, вспоминая об этом. Годы спустя, уже бросив пить, он пытался найти их. Он хотел сказать, что был не прав, что будет давать деньги на содержание сына, хотел просить прощения. Но их нигде не было. Мэнди больше не жила в том городке, где они встретились и поженились, — уехала, не оставив адреса. Её родители умерли. Никто, похоже, не знал, куда она девалась.
Карен знает не всё. К его радости, она не проявляла интереса к его прошлому, хотя и знала, что он пил и прошёл через тяжёлые времена. Знала она, и что он был женат, хотя и без подробностей — она не подозревала, что у него был другой сын и что однажды ночью он бросил семью, даже не собрав пожитки, просто прыгнул в машину, зажал между коленями фляжку со спиртным и погнал на восток, чем скорее, тем лучше. Она не знала, каким он был дурным человеком.
Славная она женщина, его Карен. Ну, может, чуть замкнутая. И, по правде говоря, ему было стыдно — и страшно — представить, как бы она отреагировала на всю правду о его прошлом. Он сомневался, что она смогла бы ему доверять, расскажи он всё, и, чем больше они узнавали друг друга, тем меньше ему хотелось её в это посвящать. Он убежал от прежнего себя, думал он, и, когда Карен забеременела — незадолго до свадьбы, — он сказал себе, что это его шанс начать всё с начала и теперь уж не оплошать. Они вместе купили дом, и вот уже осенью Фрэнки пойдёт в детский сад. Джин прошёл полный круг, дошёл до той самой точки, в которой его прежняя жизнь с Мэнди и их сыном, Ди Джеем, рухнула окончательно. Карен подходит к двери, заговаривает с ним через сетку, и он поднимает голову.
— По-моему, пора в постель, милый, — говорит Карен, и он стряхивает все мысли, все воспоминания. Он улыбается.

Странный у него ход мыслей в последнее время. Многие недели регулярных ночных побудок достают его, и после каждого припадка Фрэнки он долго не может уснуть. Когда Карен будит его по утрам, он часто бывает заторможенным, вялым — как с похмелья. Он не слышит будильника. Выползая из постели, он обнаруживает, что ему всё труднее сдерживать раздражение. Он чувствует, как гнев змеёй сворачивается у него в груди.
Он больше не такой человек, он давно стал другим. И всё же не может не волноваться. Говорят, есть вторая волна тяги к спиртному, которая приходит после нескольких лет спокойного плавания; пять или семь лет пройдёт, и она вдруг нахлынет неведомо откуда. Он подумывает, не посещать ли снова собрания анонимных алкоголиков, на которых не был уже давно — с тех самых пор, как повстречал Карен.
Нет, его не бьёт дрожь, когда он проходит мимо винного магазина, и он спокойно может просидеть вечер с приятелями, не беря в рот ничего, кроме содовой и безалкогольного пива. Дело не в этом. Проблемы начинаются ночью, когда он спит.
Ему начал сниться его первый сын. Ди Джей. Может, это как-то связано с беспокойством за Фрэнки, но вот уже несколько ночей подряд он видит Ди Джея, которому около пяти лет. Во сне Джин пьян и играет с Ди Джеем в прятки во дворе кливлендского дома, где живёт сейчас. Тут растёт старая плакучая ива, и Джин видит, как мальчик появляется из-за её толстого ствола и весело бежит через лужайку, никого не боясь, совсем как Фрэнки. Ди Джей оглядывается через плечо и смеётся, а Джин, спотыкаясь, бредёт за ним, добродушный — наверное, не меньше шести банок пива усидел, — туповатый бухой папашка. Ощущение так реально, что, проснувшись, он всё ещё чувствует опьянение. Проходит несколько минут, прежде чем удаётся его стряхнуть.

Однажды утром, после особенно яркой версии этого сна, Фрэнки просыпается и жалуется на странное ощущение — «прямо вот тут», говорит он и показывает на свой лоб. Голова не болит, говорит он.
— Это как будто пчёлы! Пчёлы жужжат! — Он трёт ладошкой лоб. — У меня в голове. — С минуту он размышляет. — Знаете, как пчёлы стучат в стекло, когда попадают в дом и хотят вылететь наружу? — Такое объяснение ему нравится, он слегка постукивает пальцем по лбу и жужжит — ззззз.
— Тебе больно? — спрашивает Карен.
— Нет, — отвечает Фрэнки. — Щекотно.
Карен бросает на Джина озабоченный взгляд. Она заставляет Фрэнки прилечь на диван и ненадолго закрыть глаза. Несколько минут спустя он поднимается и, улыбаясь, сообщает, что всё прошло.
— Милый, ты уверен? — переспрашивает Карен. Отбросив с лица волосы, она ладонью скользит по лбу Фрэнки.
— Не горячий, — сообщает она, а Фрэнки уже нетерпеливо вскакивает: ему срочно понадобилось достать крошечную машинку, которую он уронил под стул.
Карен достаёт одну из своих книг по уходу за детьми, и Джин видит, как её лицо застывает в тревоге, пока она медленно перелистывает страницы. Она просматривает главу третью, «Нервная система», и Джин следит за ней, когда она задерживается то здесь, то там, читая список симптомов.
— Наверное, нам надо ещё раз сводить его к доктору Банерджи, — говорит она. Джин кивает, и ему вспоминаются слова доктора об «эмоциональной травме».
— Ты боишься пчёл? — спрашивает он Фрэнки. — И поэтому беспокоишься?
— Нет, — отвечает Фрэнки. — Вообще-то нет.
Когда Фрэнки было три года, пчела ужалила его в лоб, прямо над левой бровью. Они тогда были в походе всей семьёй и ещё не знали, что у Фрэнки «аллергия средней тяжести» на укусы пчёл. Через считаные минуты после укуса его лицо исказилось, распухло, прищуренные глаза слезились. Он стал похож на урода. Джин не помнил, чтобы ему ещё когда-нибудь было так страшно, как тогда, пока он, прижимая сына к груди, бежал по тропинке к автомобилю, а потом усаживал Фрэнки в машину, чтобы доставить к врачу, и всё время боялся, как бы он не умер. Сам Фрэнки был спокоен.
Джин откашливается. Ему знакомо ощущение, о котором говорит Фрэнки, — он и сам испытывал эту странную щекотку, точно кто-то пёрышком водит внутри головы. Вот и сейчас тоже. Он прижимает подушечки пальцев ко лбу. «Эмоциональная травма», — шепчет его мозг, но думает он о Ди Джее, а не о Фрэнки.
— Чего ты боишься? — спрашивает Джин у Фрэнки минуту спустя. — Ты боишься чего-нибудь?
— Знаешь, что самое страшное? — отвечает Фрэнки и делает большие глаза, изображая испуг. — Такая безголовая женщина, она ходит по лесу и ищет свою голову. «Дай… мне… мою… голову…»
— И где ты такого наслушался! — восклицает Карен.
— Папа мне рассказал, — говорит Фрэнки. — Когда мы в походе были.
Джин заливается краской стыда, ещё прежде чем Карен бросает на него укоризненный взгляд.
— Отлично, — говорит она. — Замечательно.
Он отводит глаза.
— Мы просто рассказывали истории про привидения, — говорит он тихо. — Я думал, ему понравится.
— Господи, Джин, — говорит она. — Это с его-то кошмарами? Да как тебе в голову такое пришло?

Это неприятное воспоминание, одно из тех, которых ему обычно удаётся избегать. Он думает о Мэнди, бывшей жене. У Карен он замечает тот же взгляд, которым обычно смотрела на него Мэнди, стоило ему облажаться. «Ты что, идиот? — говорила она обычно. — Чокнутый?» В те времена Джин, похоже, ни на что не был способен, и когда она орала на него, от стыда и невыразимой злости сводило живот. Я же старался, думал он тогда, я же хотел как лучше, чёрт побери, — но, что бы он ни делал, не получалось ничего. Гнев овладевал им всё сильнее, и наконец, однажды, когда стало совсем плохо, он не выдержал и ударил её. «Вот вечно тебе надо, чтобы я чувствовал себя последним дерьмом, — процедил он сквозь зубы. — Я тебе не козёл какой-нибудь», — добавил он, а когда она выкатила на него глаза, он отвесил ей такую оплеуху, что она свалилась со стула.
Это было, когда он водил Ди Джея на карнавал. Была суббота, он слегка выпил, а Мэнди это не нравилось, но, в конце концов, подумал он, Ди Джей и мой сын тоже; отец имеет право провести время с собственным сыном. А Мэнди ему не указчик, пусть не воображает. Просто ей нравится делать так, чтобы он себя ненавидел.
Больше всего её взбесило то, что он повёл Ди Джея на велоциратор. Он потом и сам понял, что не надо было. Но Ди Джей так просил! Ему только исполнилось четыре, а Джину — двадцать три, и он чувствовал себя глубоким стариком. Хотелось немного развлечься.
Кроме того, никто ведь не сказал ему, что нельзя брать мальчишку на такой аттракцион. Когда они с Ди Джеем проходили в ворота, билетёрша даже улыбнулась, как будто говоря: «Вот парень пришёл развлечь своего малыша». Джин подмигнул Ди Джею и ухмыльнулся, прикладываясь к фляжке с мятным шнапсом. Он чувствовал себя хорошим отцом. Жаль, что его собственный папаша не водил его на карнавальные карусели!
Дверь велоциратора открылась, как люк большой серебристой летающей тарелки. Оттуда заорала диско-музыка, которая стала ещё громче, когда они вошли. Внутри оказалась круглая, обитая чем-то мягким комната, где служитель поставил их рядышком, спиной к стене, и пристегнул ремнями. После шнапса Джин чувствовал себя большим и тёплым. Он взял Ди Джея за руку, и ему показалось, что он прямо-таки светится от любви.
— Приготовься, малыш, — шепнул Джин. — Это будет круто.
С тихим вздохом герметической двери люк велоциратора стал на место. И тут же стены закружились, сначала совсем медленно. Чем быстрее они вращались, набирая обороты, тем крепче сжимал Джин руку мальчика. Миг, и мягкая обивка, к которой их пристегнули, сплющилась, и центробежная сила притянула их к вращающейся стене, словно куски магнита к железу. Джину казалось, что его щёки и губы поехали назад, и от чувства беспомощности ему стало весело.
И тут Ди Джей начал визжать.
— Нет! Нет! Останови его! Пусть он остановится! — Вопли были жуткие, и Джин крепко сжал ладонь мальчика.
— Всё в порядке! — весело проорал он, стараясь перекричать музыку. — Всё нормально! Я с тобой! — Но завывания ребёнка стали только громче. Его крики кругами носились мимо Джина, словно пойманный дух, они метались в кольце аттракциона, волоча за собой шлейф отголосков. Когда машина, наконец, остановилась, Ди Джей сотрясался от рыданий, и человек за контрольной панелью глядел злобно. Остальные пассажиры тоже мерили Джина мрачными, осуждающими взглядами.
Джину хотелось провалиться сквозь землю. Всё было так хорошо, они переживали незабываемый миг единения, а теперь он чувствовал, как его сердце обрывается в темноту. Ди Джей продолжал плакать, хотя они уже покинули карусель и шли по проходу, и Джин пытался отвлечь его обещаниями сахарной ваты и мягких игрушек.
— Я хочу домой, — рыдал Ди Джей и добавил: — Я хочу к маме! К маме хочу!
Джина это серьезно задело. Он скрипнул зубами.
— Отлично! — прошипел он. — Пошли домой, к мамочке, маленький плакса. Богом клянусь, ты никуда больше со мной не пойдёшь. — И он слегка встряхнул Ди Джея. — Господи Иисусе, да что с тобой такое? Глянь-ка, над тобой люди смеются. Видишь? Большой мальчик, а ревёт, как девчонка.

Воспоминание настигает его внезапно. Он давно и думать о том случае забыл, а теперь переживает его снова и снова. Те вопли были похожи на звуки, которые Фрэнки издаёт по ночам, и они раз за разом, без предупреждения, проникают сквозь мембрану его мыслей. На следующий день он обнаруживает, что снова проигрывает в памяти тот эпизод; воспоминание о крике производит на него такое впечатление, что он вынужден остановить свой грузовик у обочины и закрыть лицо руками. Ужас! Ужас! Каким чудовищем, наверное, казался он ребёнку.
Сидя в кабине своего фургона, он жалеет, что никак не может найти их — Мэнди и Ди Джея. Что не может сказать, как он виноват перед ними, и послать им денег. Он прижимает пальцы ко лбу, а мимо него едут машины, и в доме, у которого он остановился, какой-то старик выглядывает из окна — а вдруг Джин привёз ему посылку.
«Где же они?» — думает Джин. Он пытается представить себе город, дом, в котором они живут, но видит лишь пустоту. Уж конечно, Мэнди давно нашла бы его, из-под земли достала бы и потребовала алименты. Уж ей понравилось бы выставить его беглым папашей-неплательщиком, она бы адвокатов наняла, чтобы они распорядились его заработками.
И вдруг прямо там, на обочине дороги, его настигает мысль о том, что их нет в живых. Он вспоминает свою автокатастрофу под Де Мойном и думает, что, погибни он тогда, они бы никогда и не узнали. Он вспоминает, как очнулся в госпитале, и пожилая сиделка сказала: «Вам очень повезло, молодой человек. Вас вытащили с того света».
Может быть, они умерли, думает он. Мэнди и Ди Джей. Мысль эта бьет его наотмашь, потому что наверняка так оно и есть. Иначе почему они его до сих пор не нашли. Конечно.
Он не знает, что делать с этим чувством. Да, смешно, да, жалко, да, безумно, но именно сейчас, когда они с Карен так тревожатся за Фрэнки, страх полностью берёт над ним верх. Он приходит с работы домой, и Карен смотрит на него тяжёлым взглядом.
— Что случилось? — спрашивает она, и он пожимает плечами. — Ужасно выглядишь, — добавляет она.
— Ничего, — говорит он, но она не сводит с него недоверчивого взгляда. Качает головой.
— Сегодня я снова водила Фрэнки к врачу, — говорит она немного погодя, и Джин садится вместе с ней за стол, где разложены её учебники и бумаги.
— Наверное, ты думаешь, что я невротичка, — говорит она. — Может, я просто всё время имею дело с болезнями.
Джин трясёт головой.
— Нет, нет… — говорит он. У него пересыхает в горле. — Ты права. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.
— Угу, — отвечает она задумчиво. — Наверное, доктор Банерджи скоро меня возненавидит…
— Ну что ты, — отвечает Джин. — Как можно тебя ненавидеть. — Сделав над собой усилие, он нежно улыбается. Как полагается хорошему мужу, целует ей руку, запястье. — Попробуй не волноваться, — говорит он, хотя его нервы и дрожат. Фрэнки командует кем-то во дворе.
— С кем это он? — спрашивает Джин, но Карен не поворачивает головы.
— А, — отвечает она, — с Буббой, наверное.
Бубба — воображаемый друг Фрэнки.
Джин кивает. Он подходит к окну и смотрит наружу. Фрэнки в кого-то понарошку стреляет, сжав кулак и оттопырив большой и указательный пальцы наподобие дула пистолета.
— Вали его! Вали! — орёт Фрэнки и прыгает за дерево. Фрэнки нисколько не похож на Ди Джея, но, когда он высовывается из-за висячей листвы большой ивы, Джин чувствует лёгкую дрожь — словно что-то промелькнуло. Он стискивает зубы.
— Этот курс просто сводит меня с ума, — говорит Карен. — Стоит мне только прочитать о каком-нибудь тяжёлом случае, как я начинаю дёргаться. Странно. Чем больше знаешь, тем неувереннее себя чувствуешь.
— Что сказала доктор? — спрашивает Джин. Он тревожно переминается с ноги на ногу, по-прежнему глядя на Фрэнки, но ему мерещатся какие-то чёрные точки, которые кружат и ныряют в углу двора. — На вид с ним всё в порядке.
Карен пожимает плечами.
— Говорят — вроде бы в порядке. — Она заглядывает в свой учебник, встряхивает головой. — На вид здоровый. — Он нежно кладёт ладонь ей сзади на шею, и она, запрокинув голову, трётся затылком о его пальцы. «Мне всегда казалось, что со мной не может произойти ничего по-настоящему страшного», — сказала она как-то, вскоре после свадьбы, и он испугался. «Не говори так», — шепнул он, и она рассмеялась.
«Так ты суеверен, — сказала она. — Как мило».

Он не может уснуть. Странная уверенность в том, что Мэнди и Ди Джей мертвы, не оставляет его, и он сучит ногами под одеялом, пытаясь устроиться поудобнее. В отдалении тихо трещит старенькая электрическая машинка, на которой Карен печатает бумаги для школы. Торопливые очереди слов напоминают ему язык насекомых. Когда Карен, наконец, ложится, он закрывает глаза и притворяется спящим, но мозг щекочут несвязные, мелькающие образы: его бывшая жена и сын, обрывки фотографии, которой у него не было, которую он не сохранил. Они умерли, чётко произносит в голове чей-то ясный голос. Был пожар. И они сгорели. Голос — не совсем его, и вдруг ему представляется горящий дом, точнее, трейлер где-то на окраине маленького городка, из открытой двери валит чёрный дым, пластиковые оконные рамы покоробились и плавятся, в небо поднимаются клубы дыма, точно от старинного паровоза. Он не видит, что происходит внутри, слышит только треск ярко-оранжевых вспышек пламени, но знает, что они там. На миг перед ним встаёт лицо Ди Джея — он пристально смотрит из окна горящего вагона наружу, открыв неестественно круглый рот, как будто поёт.
Он открывает глаза. Карен дышит ровно, она крепко спит, и он, выбравшись тихонько из постели, беспокойно шлёпает по дому в пижаме. Они не умерли, твердит он себе, и, остановившись у холодильника, льёт молоко из картонки прямо себе в рот. Эта старая привычка осталась у него с тех дней, когда он, находясь в завязке, так перебарывал тягу к спиртному. Но теперь и это не помогает. Сон, или видение, напугал его, и он садится на диван перед телевизором, накидывает на плечи лохматый плед и включает какую-то научную программу. На экране учёная дама осматривает мумию. Ребёнка. Он лысый — считай, одна черепушка. Древняя кожа туго натянута над глазницами. Губы раздвинулись, обнажив мелкие и острые, как у грызуна, зубки. Джин вновь невольно думает о Ди Джее и торопливо оглядывается через плечо, как раньше.

Последний год, когда он и Мэнди были вместе, Ди Джей иногда наводил на него страх — пугал по-настоящему. Он был необычайно худым ребёнком, с головой птенца, с длинными, костистыми ступнями и странно удлинёнными пальцами ног, словно предназначенными для того, чтобы хватать. Мальчик, бывало, скользил босой по комнатам, крадучись, высматривая — выслеживая, думал тогда Джин, вечно меня выслеживая.
С годами ему почти удалось избавиться от этого воспоминания, он не любит его и не доверяет ему. Тогда он сильно пил, а теперь знает, что алкоголь странно искажает восприятие. Но внезапно потревоженное старое чувство вновь окутывает его, точно клубы дыма. В те времена ему казалось, что это Мэнди настроила против него Ди Джея, что мальчик каким-то немыслимым образом едва ли не превратился в того, кто никак не мог быть настоящим сыном Джина. Джин помнит, как порой, сидя на диване перед телевизором, вдруг испытывал странное чувство. Повернув голову, он обязательно видел Ди Джея, который, сгорбив костлявую спину и вытянув шею, пристально глядел на него непомерно большими глазами. Бывало, когда Джин и Мэнди ругались, в комнату вдруг бочком проскальзывал Ди Джей, подкрадывался к матери и клал голову ей на грудь прямо в разгар серьёзного разговора. «Пить хосю», — говорил он, подражая детской речи. Ему уже исполнилось пять, а он всё разыгрывал из себя годовалого. «Мама, — говорил он. — Я хоцю пи-и-ить». И на мгновение Джин ловил его взгляд, холодный, полный расчётливой ненависти.
Разумеется, теперь Джин знает, что на самом деле всё было не так. Он был пьяницей, а Ди Джей — просто маленьким, грустным ребёнком, который, как умел, справлялся с паршивой жизнью. Позже, в клинике для зависимых, воспоминания о сыне заставляли его содрогаться от стыда, и он не мог заставить себя говорить о них, даже когда подходил к концу всех двенадцати ступеней. Разве мог он сознаться, какое отвращение внушал ему этот ребёнок, какой ужас перед ним он испытывал. Господи Иисусе, да ведь Ди Джей был просто несчастным пятилетним мальчиком! Но в памяти Джина он остался злобным карликом, который, обидчиво прижавшись к мамашиной груди, гундося и шепелявя, не мигая, глядел на Джина в упор с нехорошей улыбкой. Джин помнит, как однажды схватил его за шею. «Хочешь говорить, так говори нормально, — процедил он сквозь зубы, крепче сжимая пальцами шею ребёнка. — Ты уже не маленький. Никого ты не обманешь». Ди Джей оскалил зубы и тоненько, с присвистом заскулил.

Он просыпается и не может вдохнуть. Перед глазами всё плывёт, он задыхается от ощущения, что на него смотрят, смотрят с ненавистью, и он начинает хватать воздух ртом. Над ним склоняется какая-то женщина, и он ждёт, что она скажет: «Вам очень повезло, молодой человек. Вас вытащили с того света».
Но это Карен.
— Что ты делаешь? — спрашивает она. Уже утро, и Джин с трудом соображает, где он, — лежит на полу в гостиной, а телевизор по-прежнему работает.
— Господи, — говорит он и закашливается. — О боже мой. — Он весь в поту, лицо горит, но он пытается успокоиться под полным ужаса взглядом Карен. — Плохой сон, — говорит он, унимая расходившееся дыхание. — Господи, — говорит он и трясёт головой, стараясь улыбнуться ободряюще. — Я встал вчера ночью и не мог уснуть. Наверное, отключился потом, под телевизор.
Но Карен продолжает глядеть на него испуганно и неуверенно, как будто что-то в нём меняется прямо у неё на глазах.
— Джин, — говорит она. — С тобой всё в порядке?
— Разумеется, — отвечает он хрипло и невольно вздрагивает. — Конечно. — И тут он понимает, что на нём ничего нет. Он садится, смущённо прикрывая ладонями пах, и озирается. И нижнего белья, и пижамных штанов нигде не видно. Нет даже пледа, которым он укрывался, пока смотрел по телику про мумий. Он неловко приподымается и вдруг видит Фрэнки, который стоит в проёме между кухней и гостиной и наблюдает за ним, руки в боки, точно ковбой, готовый в любую минуту выхватить пистолеты.
— Мам? — говорит Фрэнки. — Я пить хочу.

В каком-то забытьи он развозит посылки. Пчёлы, думает он. Фрэнки несколько дней назад говорил о пчёлах, которые жужжат в его голове и бьются в лоб, словно в оконное стекло, сквозь которое хотят вылететь наружу. Такое же чувство сейчас и у него. Всё, чего он даже не помнит толком, кружит и вьётся в его мозгу, настойчиво вибрируя целлофановыми крылышками. Он видит, как ладонью бьёт Мэнди по лицу наотмашь и она слетает со стула; видит, как стискивает тощую шейку пятилетнего Ди Джея и трясёт его, а тот гримасничает и плачет; и понимает, что вспомнит ещё что-нибудь, похуже, если подумает хорошенько. Вспомнит всё, о чём он молился, чтобы Карен никогда не узнала.
Он был очень пьян, когда уехал от них, так пьян, что почти ничего не помнит. Трудно даже поверить, что он сумел добраться по шоссе почти до самого Де Мойна, прежде чем его машину закрутило, и она, кувыркаясь, вылетела с дороги в темноту. Автомобиль сминался вокруг него, а он только смеялся. Теперь он съезжает с дороги на обочину из страха перед нарастающей мозговой щекоткой. Вдруг он видит Мэнди — она сидит на кушетке и обнимает Ди Джея, у того распух и закрылся один глаз, — а Джин, не помня себя от злости, вылетает из комнаты. Ещё он видит себя на кухне, где швыряет на пол стаканы и пивные бутылки и слушает звон стекла.
И он понимает, что, живы они или умерли, но добра ему не желают. Они не хотят, чтобы он был счастлив, любил свою жену и сына. И свою нормальную, незаслуженную жизнь.

Приехав в тот вечер домой, он чувствует себя измождённым. Он не хочет больше вспоминать, и на миг ему кажется, что впереди его ждёт передышка. Фрэнки во дворе, спокойно играет. Карен в кухне, готовит гамбургеры и кукурузу, и всё, кажется, хорошо. Но, стоит ему присесть и начать разуваться, как Карен бросает на него сердитый взгляд.
— Не снимай их на кухне, — говорит она ледяным тоном. — Пожалуйста. Я ведь просила.
Он смотрит на свои ноги: один ботинок расшнурован и наполовину снят.
— А, — говорит он, — прости.
Но, когда он уходит в гостиную, к своему креслу, она идёт за ним. Прислонившись к косяку и сложив руки на груди, смотрит, как он освобождает усталые ноги от ботинок и растирает ступни, не снимая носков. Она хмурится.
— Что такое? — спрашивает он и неуверенно улыбается.
Она вздыхает.
— Нам надо поговорить о прошлой ночи, — говорит она. — Я должна знать, что происходит.
— Ничего… — говорит он, но её суровый изучающий взгляд снова приводит в действие все его страхи. — Мне не спалось, вот я и пошёл в гостиную посмотреть телевизор. Вот и всё.
Она смотрит на него.
— Джин, — говорит она, наконец. — Люди обычно не просыпаются голыми на полу в гостиной, не зная, как они там оказались. Это странно как-то, тебе не кажется?
Ну, пожалуйста, думает он. Разводит руками, пожимает плечами, — жест невинности и отчаяния, хотя внутри у него всё дрожит.
— Я знаю, — говорит он. — Мне и самому было странно. Мне снились кошмары. Я правда не знаю, что произошло.
Она долго не сводит с него мрачных глаз.
— Понятно, — говорит она, и исходящая от неё волна разочарования обдаёт его, словно жаром.
— Джин, — продолжает она. — Я тебя об одном прошу — не ври. Если у тебя проблемы, если ты снова пьёшь или хотя бы думаешь об этом. Я хочу помочь. Мы справимся. Но для этого — скажи мне правду.
— Я не пью, — твёрдо отвечает Джин, выдерживая её взгляд. — И не думаю об этом. Я сказал тебе, когда мы встретились, что с этим покончено. Всё. — И снова чувствует бдительное, недоброе присутствие, крадущееся по краю комнаты. — Я не понимаю, — говорит он. — В чём дело? Почему ты думаешь, что я тебе лгу?
Она переступает с ноги на ногу, всё ещё пытаясь прочесть что-то по его лицу, очевидно, сомневаясь в нём.
— Слушай, — говорит она, наконец, и он понимает, что она едва сдерживает слёзы. — Сегодня тебе звонил какой-то парень. Он был пьян. И просил передать, что вчера вы славно провели время и он ждёт не дождётся новой встречи. — Она хмурится, словно её слова с головой изобличили в нём лжеца. Слеза выкатывается из уголка её глаза и скользит вдоль переносицы. Джин чувствует, как что-то сжимается у него в груди.
— Это бред какой-то, — говорит он. Он хочет выглядеть сердитым, но на самом деле ему очень страшно. — Как его звали?
Она печально качает головой.
— Я не знаю, — говорит она. — Как-то на «б». Он так мямлил, что я еле понимала. То ли Би Би, то ли Би Джей…
Джин чувствует, как волоски на его руках встают дыбом.
— Может быть, Ди Джеи? — шепчет он.
И Карен пожимает плечами, поднимая к нему залитое слезами лицо.
— Я не знаю! — говорит она сипло. — Не знаю. Может быть. — И Джин прижимает ладони к лицу. Он снова ощущает странную, зудящую щекотку у себя во лбу.
— Кто такой этот Ди Джей? — спрашивает Карен. — Джин, ты должен сказать мне, что происходит.

Но он не может. Не может сказать ей, даже теперь. Особенно теперь, думает он, когда рассказать всё значило бы подтвердить все страхи и сомнения последних дней или даже месяцев.
— Мы когда-то были знакомы, — говорит ей Джин. — Плохой человек. Из тех, кто мог… позвонить, просто чтобы тебя расстроить. Забавы ради.
Они сидят за кухонным столом и молча смотрят, как Фрэнки ест свой гамбургер и грызёт кукурузу. Джин продолжает ломать голову над словами Карен. Ди Джей, думает он, приминая пальцами гамбургер, но не поднося его ко рту. Ди Джей. Сейчас ему было бы пятнадцать. Может, он их нашёл? Выследил? Наблюдает за домом? Джин пытается понять, как именно Ди Джей мог вызвать ночные крики Фрэнки или то, что случилось вчера ночью, — как он подкрался к Джину, пока тот смотрел телевизор, и накачал его чем-то. Нет, слишком невероятно.
— Может, это был какой-то пьяница, — говорит он, наконец, Карен. — Ошибся номером. Он ведь не назвал меня по имени?
— Я не помню, — говорит Карен тихо. — Джин…
Она всё еще сомневается, не доверяет, и это выводит его из себя. Он бьет кулаком по столу так, что подскакивает тарелка.
— Я ни с кем никуда не ходил прошлой ночью! — восклицает он. — Я не пил! Или поверь мне, или…
Оба смотрят на него. Глаза Фрэнки широко открыты, он опускает кукурузный початок, от которого собирался откусить, словно ему расхотелось это делать. Карен поджимает губы.
— Или что? — говорит она.
— Ничего, — выдыхает Джин.

Ссоры не было, но по дому расползается холодное молчание. Она знает, что он не говорит всей правды. Она знает: есть что-то ещё. Но что ему говорить? Он аккуратно моет посуду, пока Карен купает Фрэнки и укладывает его спать. Он ждёт, прислушиваясь к тихим вечерним звукам. Снаружи, во дворе, — качели и ива; серебристо-серые, они отчётливо выделяются в свете прожектора, висящего над гаражом. Он долго ждёт, вглядывается, почти веря, что из-за ивы, точь-в-точь как в его сне, вот-вот появится Ди Джей, согнув костлявую спину и втянув в плечи непомерно большую, туго обтянутую кожей голову. Его снова охватывает душное ощущение того, что за ним подсматривают, и его руки дрожат, когда он ополаскивает тарелку под краном.
Когда он, наконец, поднимается в спальню, Карен, уже в ночной сорочке, читает в постели.
— Карен, — говорит он, и она тут же переворачивает страницу. Нарочно.
— Я не буду с тобой говорить, пока ты не скажешь правду, — говорит она. Не глядя на него. — Постели себе внизу, если не возражаешь.
— Только скажи мне, — говорит Джин. — Он оставил номер? Куда ему позвонить?
— Нет, — говорит Карен. Не глядя. — Он сказал, что вы скоро увидитесь.

Он решает не спать всю ночь. Он даже не умывается, не чистит зубы и не надевает пижаму. Просто сидит на диване в рабочей одежде и в носках, смотрит, приглушив звук, телевизор и прислушивается. Полночь. Час ночи.
Он поднимается наверх, проверить, как Фрэнки, но с ним всё в порядке. Мальчик спит, открыв рот и сбросив одеяло. Джин останавливается в дверях и ждёт какого-нибудь движения, но всё неподвижно. Черепаха Фрэнки замерла на своём камне, книги аккуратно стоят на полке, игрушки убраны. Лицо Фрэнки то напрягается, то расслабляется во сне.
Два часа. Джин вновь на кушетке. Он вздрагивает, вырванный из полусна далекой сиреной «Скорой помощи», а потом — снова лишь цикады и сверчки. Разбуженный, он некоторое время осоловело смотрит повтор «Заколдованных», потом начинает переключать каналы. Вот реклама ювелирных украшений. Вот кто-то производит вскрытие.
Во сне Ди Джей старше. Ему лет девятнадцать-двадцать, и он входит в бар, где Джин сидит у стойки, потягивая пиво. Джин сразу узнаёт его: та же осанка, те же плечи, те же большие глаза. Только руки у Ди Джея длинные и мускулистые, покрытые татуировкой. Его лицо сохраняет неприятное, скрытное выражение всё время, пока он медленно подходит к стойке и усаживается рядом с Джином. Ди Джей заказывает стопку «Джима Бима» — некогда любимый напиток Джина.
— Я много думал о тебе с тех пор, как умер, — шепчет Ди Джей. Он не глядит на Джина, но тот хорошо знает, о ком идёт речь, и руки его дрожат, когда он подносит пиво ко рту.
— Я долго тебя искал, — тихо говорит Ди Джей, и воздух становится горячим и спёртым. Трясущимися руками Джин зажигает сигарету и затягивается, едва не поперхнувшись дымом. Он хочет сказать: я виноват, прости меня. Но ему нечем дышать. Ди Джей обнажает мелкие кривые зубы и смотрит, как Джин хватает воздух ртом.
— Я знаю, как причинить тебе боль, — шепчет Ди Джей.

Джин открывает глаза, в комнате полно дыма. Он выпрямляется, всё ещё ничего не понимая: мгновение ему кажется, что он в баре с Ди Джеем, потом сознаёт, что он у себя дома.
Где-то горит огонь: он это слышит. Говорят, что пламя «трещит», а на самом деле звук такой, словно крохотные существа что-то грызут, тысячи крошечных влажных мандибул чавкают, чавкают, а потом раздаётся тяжёлое, приглушённое «вуфф», как будто пламя нашло новый карман кислорода. Он слышит это, задыхаясь в густом, ослепляющем дыму. В комнате всё подёрнуто расплывчатой пеленой, предметы словно распадаются на атомы, тают, а когда он пытается встать, всё исчезает. Над ним толстый слой дыма, и когда он, давясь и кашляя, падает на четвереньки, на ковре перед всё ещё бормочущим телевизором остаётся тонкая полоска рвоты.
Ему хватает присутствия духа, чтобы не вставать, и так, на локтях и коленях, он подползает под пелену густых клубов дыма.
— Карен! — кричит он. — Фрэнки! — но его голос тонет в белом шуме усердных языков пламени. Он снова пытается закричать, но захлёбывается.
Добравшись до края лестницы, он видит над собой только пламя и тьму. Он заползает на нижние ступени, но жар толкает его назад. Его ладонь опускается на мелкую игрушечную фигурку, которую Фрэнки забыл под лестницей, расплавленная пластмасса липнет к коже, он стряхивает её, и тут из спальни Фрэнки вырывается новый язык пламени. На верхней ступеньке, в дыму, он видит ребёнка: тот, скорчившись, наблюдает за ним с мрачным выражением лица, едва различимого в пляшущих отблесках огня. Джин вскрикивает, бросается в жар, ползёт по лестнице вверх, к спальням. Он пытается позвать жену и сына, и его тошнит.
Новая вспышка пламени захлёстывает то, что он принял за ребёнка. Брови и волосы с треском обгорают, и верхний этаж извергает целый сноп искр. Воздух наполняется горячими летучими обрывками, которые, оранжево вспыхивая, подмигивают и гаснут, превращаясь в пепел. Почему-то он думает о пчёлах. Воздух сгущается от злобного жужжания, и это последнее, что он слышит, катясь кубарем вниз по лестнице, — это гудение и собственный голос, долгий, протяжный вопль, который кружит и эхом отзывается у него в мозгу, пока дом, вертясь, растворяется в тумане.
А потом он приходит в себя на траве. Красные огоньки кругами носятся перед его открытыми глазами, когда женщина-парамедик выпрямляется, отрывая свои губы от его рта. Он долго, отчаянно выдыхает.
— Шшшш, — говорит она тихо и проводит ладонью перед его глазами. — Не смотри, — говорит она.
Но он смотрит. Чуть поодаль он видит чёрный пластиковый спальник, из которого торчит прядь светлых волос Карен. Он видит почерневшее тельце ребёнка, скорчившегося в позе эмбриона. Труп кладут в распахнутую пасть пластикового мешка, и Джин видит рот, застывший, окаменелый, превращённый в овал. Крик.

Элизабет Хэнд

Элизабет Хэнд  — отмеченный многочисленными наградами автор восьми романов, среди которых «Потеря поколения», «Смертельная любовь» и «Пробуждение луны», а также трёх сборников рассказов, новейший из которых — «Шафран и сера: странные истории». С 1988 года регулярно публикуется в газете «Washington Post Book World», а также в других изданиях. Живёт с семьёй на побережье в Мэне.
Клеопатра Баттерфляй

Её первое воспоминание — крылья. Блистательно-красные и голубые, жёлтые, зелёные и оранжевые; столь чёрные, что цвет кажется жидким, осязаемым на вкус. Они двигались над ней, сверкая в солнечных лучах, словно сами были из света, подобные частицам иного, более чистого, мира, что сходил на землю прямо над её колыбелькой. Её крошечные ручки тянулись вверх, чтобы схватить их, но не могли: так они были эфемерны, так лучисты, так воздушны.
Могли ли они быть реальны?
Много лет она считала, что они ей просто приснились. Но как-то вечером, когда ей было десять, она поднялась на чердак в поисках какого-нибудь старья для костюма на Хэллоуин. В уголке под затянутым паутиной окном она нашла коробку со своими детскими вещами. Нагруднички в жёлтых пятнах, крошечные пушистые джемперочки, линялые от отбеливателя, сильно пожёванная тряпочная собачка, о которой у неё не сохранилось никаких воспоминаний.
И ещё кое-что, на самом дне. Крылья, расплющенные, потерявшие форму, проволоки погнуты, лески оборваны: подвесная игрушка. Шесть бабочек из пластмассы, облезлые крылья пахнут плесенью, не райские видения, а примитивные изображения монарха, полосатого парусника, красного адмирала, белянки, неестественно вытянутой толстоголовки и Agrias narcissus. Все виды, кроме narcissus’а, распространены в Новом Свете, любой ребёнок из пригорода может увидеть их в саду. Они безжизненно висели на лесках, усики давно были отломаны; коснувшись одного крыла, она почувствовала, что оно холодное и жёсткое, точно железное.
Вечер был пасмурный, дело шло к дождю. Но, едва она поднесла игрушку к окну, луч солнца разорвал темноту, и пластиковые крылья вспыхнули — кроваво-красные, густо-зелёные, пылающе-золотые, как августовское поле. В тот же миг выгорело всё её существо, кожа, волосы, губы, пальцы, всё стало пеплом; не осталось ничего, кроме бабочек в её сознании, кроме оранжево-чёрного привкуса во рту да уголков глаз, опалённых их крыльями.

Девочкой она всегда носила очки. Лёгкий детский астигматизм усилился, когда ей исполнилось тринадцать: она стала натыкаться на мебель, ей было всё сложнее концентрироваться на учебниках и журналах по энтомологии, которые она читала запоем. Проблемы роста, думала её мать; но два месяца спустя неуклюжесть Джейн и сопровождавшие её головные боли усилились настолько, что мать признала — тут дело серьёзное, и повела её к семейному врачу.
— С Джейн всё в порядке, — объявил доктор Гордон после долгого изучения её ушей и глаз. — Ей надо сходить к офтальмологу, вот и всё. Иногда, в начале полового созревания, у людей меняются глаза. — И он назвал её матери офтальмолога, который принимал по соседству.
У матери камень с плеч свалился, у Джейн тоже — прошлой ночью, накануне похода к врачу, она слышала, как шептались родители, и в их приглушённой беседе проскакивали слова «компьютерная томография» и «опухоль мозга». Хотя вообще-то Джейн куда больше тревожил другой физиологический процесс, которого никто, кроме неё самой, похоже, не заметил. Несколькими месяцами раньше у неё начались менструации: явление вполне обыкновенное. В книгах на эту тему, которые она читала, речь тоже шла о делах обычных — перепады настроения, быстрый рост, прыщи, волосы на лобке.
Но вот про брови нигде ничего не говорилось. Джейн заметила в них что-то странное, когда месячные пришли во второй раз. Она как раз уединилась в ванной, где провела добрых полчаса за чтением статьи в «Нейчур» о роении дальневосточных божьих коровок. Дочитав, она вылезла из ванной, оделась и почистила зубы, а потом ещё минуту стояла, хмурясь на себя в зеркало.
Что-то в лице было не так. Она повернулась к зеркалу боком, скосила глаза. Подбородок, что ли, торчит? Нет; но что-то изменилось. Цвет волос? Зубы? Она склонилась над раковиной так низко, что оказалась почти нос к носу со своим отражением.
Тогда-то она и увидела, как разрослись ее брови. У внутреннего края каждой, над переносицей, появились по три необычайно длинных волоска. Они заворачивались к вискам, сплетаясь в крохотные косички. Раньше она не замечала их потому, что редко смотрелась в зеркало, да к тому же странные волоски не торчали над бровями, но переплетались с ними, вроде вьюнка-паразита, обвивающего ветку. Всё же вид у них был до того странный, что ей захотелось скрыть их ото всех, даже от родителей. Она нашла мамины щипчики для бровей, аккуратно вырвала шесть волосков и смыла их в унитазе. Больше они не вырастали.
В оптике Джейн предпочла очки в тяжёлой черепаховой оправе контактным линзам. Оптик, как и её мать, решил, что она сошла с ума, но это был тщательно продуманный выбор. Джейн была не какой-нибудь дурнушкой-«ботаником» из второсортного фильма, для которой наука — последнее прибежище. Она всегда была девчонкой-сорванцом, худой, как палка, с удлинёнными, чуть раскосыми фиалково-синими глазами; маленьким розовым ртом; длинными прямыми чёрными волосами, которые скользили меж пальцев, как масло; кожей такой светлой, что даже чуть голубоватой, точно снятое молоко.
Когда она вступила в период созревания, природа явно вознамерилась сделать из неё красавицу. А Джейн это не нравилось. Не нравилось внимание, не нравилось, когда на неё смотрят, не нравилось, что её терпеть не могут другие девчонки. Она мало говорила, не от застенчивости, а потому, что в школе её интересовала только учёба, и её сверстникам это казалось высокомерием. Друзей в школе у неё почти не было. Она рано постигла опасности дружбы с мальчиками, даже серьёзными, из тех, кто проявляют интерес к генетическим мутациям и сложным компьютерным программам, симулирующим активность улья. Джейн была уверена, что лапать её они не станут, но в том, что не станут и влюбляться, уверенности не было. В жизни её напрочь отсутствовали обычные развлечения старшей школы — секс, общение, бездумные забавы, — и в результате она получила научную стипендию Интел/Вестингауза за компьютерно-генерированную схему возможных мутаций небольшой популяции бабочек — вице-королей, подвергнутых воздействию генетически модифицированных зерновых. Закончив работу в предпоследнем классе, она взяла стипендию и смылась.
Её приняли в Стэнфорд и Массачусетский технологический, а она выбрала маленький, но очень престижный женский колледж в большом городе, в нескольких сотнях миль от дома. Родители боялись отпускать её так далеко в нежном возрасте семнадцати лет, но колледж с его элегантными, похожими на монастырские зданиями и буйно зеленеющим парком развеял их тревоги. К тому же декан заверила их, что район вокруг колледжа совершенно безопасен, если, конечно, у студенток достанет здравого смысла не бродить в одиночку ночами. Уступив уговорам и поддавшись натиску дочери — Джейн рвалась из дома, — её отец подписал очень крупный чек на обучение в первом семестре. В том сентябре она пошла в колледж.
Она изучала энтомологию и весь первый год разглядывала гениталии мужских и женских особей капюшонницы редкой полынной — вида, найденного в степях Сибири. Часы, проведённые в лаборатории — где она сидела, согнувшись над микроскопом с щипчиками в руках, такими крохотными, что они могли сойти за частицу одного из образчиков, — были полны восторгов. Она отделяла гениталии бабочки, крошечные и геометрически правильные, как диатомы, и окунала их сначала в глицерин для консервации, а затем в смесь воды и спирта. Потом она рассматривала их под микроскопом. Очки мешали ей за работой — они то и дело стукались о смотровую линзу микроскопа, — пришлось перейти на контактные линзы. Оглядываясь назад, она решила, что это, возможно, было ошибкой.
В Аргус-колледже у неё тоже не появилось близких друзей, но здесь она уже не была одиночкой, как дома. Она уважала своих товарок по колледжу и научилась ценить женское общество. Целыми днями она не видела ни одного мужчины, не считая профессоров да людей, которые каждое утро проезжали мимо кованой ограды школы на работу, а вечером возвращались домой.
И ещё — она не была единственной красавицей. Аргус-колледж специализировался на молодых особах вроде Джейн: элегантных, скрытных девушках, изучающих погребальные обычаи монголок или брачное поведение редких птиц из страны антиподов; девушках, сочиняющих концерты для скрипки с ансамблем индонезийских ударных инструментов или пишущих компьютерные программы для расчета прохождения потенциально опасных небесных тел через облако Оорта. Под сенью этой образовательной теплицы Джейн казалась не столько орхидеей, сколько выносливым цветком молочая. И она процветала.
Первые три аргусовских года прошли в ярком ореоле разноцветных бабочкиных крыльев. Каждое лето было отдано интернатуре при музее, где она в одиноком восторге месяцами чистила и подготавливала экспонаты. На старшем курсе Джейн получила разрешение разработать собственный проект диссертации, касавшийся её любимых капюшонниц. Ей отвели уголок в пыльной передней у входа в лабораторию, и там она поставила свой лэптоп и микроскоп. Окон в её уголке не было, как и во всей передней, хотя лаборатория была приятно старомодной, с высокими стрельчатыми окнами, простенки между которыми занимали выставочные шкафы викторианской эпохи с экземплярами лепидоптеры, неоновых жуков, необычайных древесных наростов и (что казалось ей слегка трагичным) многочисленными экзотическими зябликами, чьи сверкающие плюмажи выцвели до пыльных оттенков. Поскольку она частенько засиживалась допоздна, то попросила и получила собственный комплект ключей. Почти все вечера она проводила в сиянии маленькой галогеновой лампы, занося в компьютер информацию, сравнивая изображения генетических мутаций самок капюшонниц, подвергнутых обработке диоксином, переписываясь с другими исследователями из Мельбурна и Киото, Лондона и Сибири.
Изнасилование произошло около десяти вечера, в пятницу, в начале марта. Она заперла дверь кабинета, оставив компьютер внутри, и пошла к станции метро в нескольких кварталах оттуда.
Ночь была холодная, ясная, жёлтый свет фонарей придавал мёртвой траве и голым деревьям призрачную осеннюю серебристость. Никого не встретив, она торопливо пересекла кампус и замешкалась у Седьмой улицы. Если пойти сначала по Седьмой, а потом свернуть на Мичиган-авеню, будет дольше, но безопаснее. Короткий путь быстрее, но администрация Аргуса и местная полиция предупреждали студенток, чтобы те не ходили там после наступления темноты. Джейн постояла с минуту, созерцая пустынный парк через дорогу; потом, решительно глядя прямо перед собой, энергично взяла с места, пересекла Седьмую и пошла коротким путём.
Крошащийся асфальт пересекал заросшее травой пространство пустыря, по которому были разбросаны битые бутылки и пять или шесть тощих, пыльных дубов. Там, где заканчивалась трава, неширокая дорога опоясывала квартал заброшенных домов в свете редких фонарей. Большая часть фонарей была разбита, а один упал, когда в него врезался автомобиль, — покорёженный бампер ещё висел на столбе. Аккуратно переступая через осколки, Джейн добралась до тротуара перед заколоченными домами и быстрее зашагала к ярко освещённому перекрёстку на Мичиган-авеню, ко входу в метро.
Она его так и не увидела. Знала, что он был там;  знала, что у него было лицо и одежда; но ничего из этого так и не смогла потом вспомнить. Ни его прикосновений, ни запаха; только нож, который он держал в руке — довольно неуклюже, поняла она позже, возможно, его и удалось бы вырвать, — и те несколько слов, которые он сказал ей. Сначала он ничего не говорил, просто схватил её и поволок в тупик между домами, пальцами зажимая ей рот, а тыльной стороной ладони давя на горло так, что она чуть не задохнулась. Толкнув её на кучу сухих листьев вперемешку с принесёнными ветром рваными газетами, он сдёрнул с неё брюки, разорвал куртку, рывком расстегнул рубашку. Она слышала, как ударилась о кирпичи и откатилась в сторону пуговица. В отчаянии ей вдруг вспомнились слова из одной брошюры об изнасиловании: не бороться, не сопротивляться, не делать ничего такого, что могло бы побудить насильника убить её.
Джейн не боролась. Вместо этого она как бы разделилась натрое. Одна её часть стояла неподалёку на коленях и молилась, словно в детстве, не сосредоточенно, а машинально, стараясь побыстрее покончить с гирляндами слов. Вторая её часть подчинялась мужчине, глухо и слепо. А третья парила над двумя первыми и наблюдала, медленно помахивая руками, чтобы удержаться в воздухе.
— Попробуй, убеги, — прошептал мужчина. Она не видела и не чувствовала его, хотя его руки всё время были на ней. — Попробуй, убеги.
Она помнила, что сопротивляться нельзя, однако по шуму, который он производил, и по тому, как он дёргал её, она поняла, что именно это его и возбуждает. Ей не хотелось его сердить; тихо пискнув, она попыталась стряхнуть его со своей груди. Почти сразу он застонал, а несколькими секундами позже скатился с неё сам. Только его ладонь задержалась на мгновение на её щеке. Потом он вскочил на ноги — она слышала, как он возится с молнией, — и убежал.
Тогда девушка, которая молилась, и девушка, которая парила в воздухе, тоже исчезли. Осталась только Джейн, которая, кое-как прикрывшись порванной одеждой, выползла из тупика и побежала, крича и пошатываясь, к метро.

Приехала полиция, «Скорая». Её повезли сначала в участок, оттуда в городскую больницу, адское местечко, скудно освещенное, с бесконечными подземными коридорами, ведущими в тёмные комнаты, где одинокие фигуры лежали на кроватях, узких, как больничные каталки. Там ей причесали лобок, и все отделившиеся волоски сложили в стерильный конверт; взяли образец спермы и посоветовали сдать анализы на ВИЧ и другие инфекции. В больнице она провела всю ночь, проходя разные осмотры и ожидая новых. Сообщить полиции номер телефона родителей или кого-нибудь ещё она отказалась. Перед самым рассветом ей наконец-то дали уйти, предварительно вручив полный пакет брошюр из местного кризисного центра для изнасилованных. Там были «Новая надежда для женщин», «Плановое материнство» и визитка следователя, которому передали её дело. Детектив подвёз её домой на патрульной машине; когда они остановились перед зданием, где она жила, она вдруг испугалась того, что он теперь знает её адрес, что он вернётся, что он и есть тот самый насильник.
Но это, конечно, был не он. Он проводил её до двери и подождал, пока она войдёт внутрь.
— Позвоните родителям, — сказал он, прежде чем уехать.
— Позвоню.
Она отодвинула в сторону бамбуковые жалюзи и следила за полицейской машиной, пока та не скрылась из виду. Потом отправила брошюры в мусорное ведро, стянула всю одежду и запихала её туда же. Приняла душ, переоделась, собрала полную сумку вещей и ещё одну книг. После этого вызвала такси. Когда машина приехала, она велела шофёру отвести её в Аргус, забрала оттуда лэптоп и всю работу по капюшонницам, а потом велела везти себя на вокзал.
Там она купила билет домой. Только приехав и рассказав родителям о том, что с ней случилось, она начала плакать. Но даже тогда не смогла вспомнить, как выглядел тот человек.

Дома она прожила три месяца. Родители настояли, чтобы она сходила к психологу и записалась в группу терапии для жертв насилия. Она с неохотой подчинилась, но, проходив в группу недели три, бросила. Изнасилование было, но осталось в прошлом.
— Это длилось пятнадцать минут, — сказала она однажды в группе. — И кончилось. А моя жизнь продолжается.
Группа приняла её заявление без восторга. Женщины подумали, что она отказывается признавать очевидное; психотерапевт сказал, что Джейн будет страдать позже, если сейчас не найдёт в себе сил взглянуть в глаза своим страхам.
— Но я не боюсь, — сказала Джейн.
— Почему? — спросила женщина, у которой выпали брови.
Потому что молния дважды в одно место не бьет, хмуро подумала Джейн, но ничего не сказала. Больше она в группу не приходила.
В тот вечер её отцу позвонили. Он взял телефон, сел за обеденный стол и стал слушать; минуту спустя встал, пошёл в кабинет и с порога, закрывая за собой дверь, бросил на Джейн быстрый взгляд. Дыхание словно застыло у неё в груди, но тут она услышала, что отец смеётся: значит, он разговаривает не с полицией. Через полчаса он вернулся и снова поглядел на Джейн, на этот раз более вдумчиво.
— Это был Эндрю. — Так звали его друга-врача, англичанина. — Они с Фредом едут на три месяца в Прованс. Спрашивали, не согласишься ли ты пока посторожить их квартиру.
— В Лондоне? — Мать Джейн затрясла головой. — По-моему…
— Я ответил, что мы подумаем.
— Я подумаю, — поправила его Джейн. Она смотрела на родителей, рассеяно почёсывая пальцем бровь. — Дайте мне подумать.
И она пошла спать.

В Лондон она поехала. Паспорт у неё уже был, остался со школьных времён, когда они всей семьей ездили к Эндрю в гости. Споры с отцом и матерью, звонки к Эндрю и от Эндрю продолжались до самого отъезда. Он заверял, что квартира полностью безопасна, что наверху живёт очень милая и надёжная женщина постарше, и что для Джейн было бы совсем неплохо снова пожить самостоятельно.
— Ты, значит, пуганой вороной не стала, — сказал он ей как-то вечером по телефону. Он всё-таки был врач: гомеопат, а не аллопат, и Джейн находила это утешительным.
— Самое главное для тебя сейчас — продолжать жить своей жизнью. Ты иностранка, настоящей работы здесь не получишь, но я посмотрю, что можно сделать.
Самолёт уже подлетал к Хитроу, когда она сделала открытие. Ополоснув водой лицо, она стала причёсываться, как вдруг моргнула и уставилась в зеркало.
Над бровями опять росли те самые волоски. Они повторяли контур бровей, устремляясь назад, к вискам; переплетённые, как прежде, и столь же трудноразличимые, если не приблизиться вплотную к зеркалу и не смотреть на него под определённым углом. Она потрогала одну прядь, похожую на косичку. Та оказалась твёрдой, но странно податливой; Джейн провела пальцем по всей длине, и вдруг её передёрнуло. Не как от разряда тока: больше похоже на короткую боль, когда сверло дантиста заденет нерв или треснешься локтем о камень. Она задохнулась; но боль тут же прошла. Осталось какое-то гудение в голове, и в горле сразу потеплело, будто она глотнула сладкого сиропа. Она попыталась выдохнуть, но выдох превратился в зевок, а зевок завершился пронзительным чувством физического наслаждения, столь острым, что она ухватилась руками за край раковины и резко наклонилась вперед, стукнувшись о зеркало. Она билась в оргазме и смутно слышала, что кто-то стучит в дверь.
— Э-эй? — окликнул её кто-то. — Э-эй, здесь занято?
— Счас, — выдохнула Джейн. Всё ещё дрожа, она перевела дыхание; погладила ладонью лицо, слегка помешкав, прежде чем коснуться бровей. Возникло лёгкое покалывание, обострение чувств, которое растаяло, когда она, схватив косметичку и пошатываясь, вышла за дверь.

Эндрю и Фред жили к северу от Кэмден-тауна, в старом георгианском доме с террасой и видом на Риджентс-канал. Квартира занимала полуподвал и первый этаж; сзади располагался шестиугольный солярий со стеклянными стенами и каменным полом с подогревом, а за ним спускалась к каналу ступенчатая терраса. В спальне стояла старинная деревянная кровать о четырех столбах, высокая от пуховых подушек и одеял; стеклянные двери тоже открывались на террасу. Эндрю показал, как управлять сложной конструкцией защитных дверей, которые выдвигались из стен, и дал ключи от оконных решеток.
— Здесь ты в полной безопасности, — с улыбкой сказал он. — Завтра мы познакомим тебя с Кендрой со второго этажа и покажем, что тут есть поблизости. Кэмден-маркет вон там, а тут… — Он вышел на террасу и указал туда, где канал, изгибаясь, нырял под арку каменного моста, — тут зоопарк Риджентс-парка. Я взял тебе членский билет…
— О! Спасибо! — Джейн восхищённо оглядывалась. — Это чудесно.
— Верно. — Эндрю приобнял её одной рукой и слегка прижал к себе. — Ты чудесно проведёшь здесь время, Джейн. Думаю, тебе понравится зоопарк — у них там новый павильон, «Мир внутри» или что-то в этом роде, — это о насекомых. И ещё я подумал — может, ты захочешь там поработать на добровольных началах: у них действует программа для доцентов, а ты ведь столько об этом знаешь.
— Конечно. Это здорово — по-настоящему здорово.
Она усмехнулась и откинула с лица волосы; ветер доносил гнилостный запах стоячей воды с канала и сладко-ядовитый аромат боярышника. Она стояла, глядя вниз на герани в горшках, розмариновые деревца Фреда и дальше, и волоски над её бровями трепетали, и она засмеялась громко, легкомысленно, в предвкушении.

Эндрю и Фред уехали через два дня. У Джейн было время отоспаться после перелёта и понемногу привыкнуть к городу и его запахам. В Лондоне пахло кисло: сырым пеплом и мягкой, всё пронизывающей гнилью, которую источали старинные дома из кирпича и камня; густой зеленью канала с острой вонью мочи и пролитого пива. Многотысячные толпы народа обрушивались на Кэмден-таун с началом уик-энда, так что даже станцию метро закрывали для входа, а на дорожке вдоль канала буквально шагнуть было негде. Даже поздним вечером пятницы с другой стороны канала доносились голоса, грубые лондонские голоса, которые эхом гудели под мостами или перекрикивали поезда северной ветки, грохочущие над головами.
В те первые дни Джейн не отваживалась уходить далеко от квартиры. Она разложила свою одежду — довольно быстро, — а затем распаковала ящик с коллекционными принадлежностями — довольно медленно. Крепкая деревянная конструкция не пострадала при перелёте через океан и прохождении через таможню — по крайней мере, с виду, — но Джейн поймала себя на тем, что расстёгивает металлические скобы, затаив дыхание, в страхе перед тем, что ждёт её внутри.
— Ах! — воскликнула она. От облегчения, не от досады: всё было цело. Крошечные стеклянные пузырьки с этиловым спиртом и шеллаком не разбились, не раскрылись и коробочки для пилюль, в которых она хранила булавки номер два, годные для накалывания насекомых. Борясь с нетерпением, она осторожно извлекла сначала пачки жёсткой бескислотной бумаги, кусок пенопласта, весь в дырочках от булавок; две бутылочки прозрачного лака для ногтей «Мейбеллин» и маленький тюбик эпоксидного клея; еще коробочки для пилюль, только пустые, и опять-таки пустые желатиновые капсулы для самых мелких экземпляров; и, наконец, коробочку со стеклянной крышкой, в оправе из красного дерева, где лежал её самый драгоценный экспонат: гибрид Celerio harmuthi Kordesch, особь мужского пола, полученная от скрещения молочайного и слоновьего бражников. Длиной он был с первую фалангу её большого пальца, обладал характерными для бражника прямыми обтекаемыми крыльями, но также — изысканным нежным окрасом, в котором розовые полосы плавно переходили в коричневый бархат, и толстенькая грудь казалась опушённой. Таких гибридов в мире существовало не более полудюжины, их вывел пражский энтомолог Ян Покорны в 1961 году; несколько лет спустя оба вида бражников, и слоновий, и молочайный, оказались на грани исчезновения.
Этого Джейн нашла на интернет-распродаже в прошлом году. Бывший музейный экземпляр стоил целое состояние; она не спала несколько ночей, раздумывая, была ли её покупка законной. Теперь, держа витринку в сложенных лодочкой ладонях, Джейн восхищённо смотрела на неё. Где-то за глазами покалывало, словно от недосыпа или непролитых слёз; потом тёплая дрожь медленно потекла от её бровей к вискам и вниз, по шее, к груди, расползаясь, будто пятно. Она сглотнула, откинулась на диван, а витринку положила назад, в ящик; сунула сначала одну руку, потом обе, под свитер и принялась массировать соски. Оргазм пришёл с такой пронзительной силой и с таким громом где-то над глазами, что ей показалось, будто она стукнулась лбом об пол.
Ничего подобного: переводя дыхание, она отбросила с лица волосы, застегнула молнию на джинсах и задумчиво склонилась вперёд — убедиться, что бражник в стеклянной рамочке не пострадал.

В последующие дни она сделала несколько коротких вылазок — за газетами и к зеленщику, для пополнения припасов, оставленных в кухне Фредом и Эндрю. Она сидела в солярии, грела босые ноги о тёплый каменный пол и потягивала ромашковый чай или кларет, глядя вниз, на человеческий поток, бесконечно текущий вдоль канала, и наблюдая за узкими лодочками, которые неспешно курсировали между Кэмденским шлюзом и Маленькой Венецией, в двух милях к западу от Паддингтона. К следующей среде она достаточно осмелела, а также заскучала, чтобы оставить своё убежище и посетить зоопарк.
Надо было пройти вдоль канала, увёртываясь от велосипедистов, которые нетерпеливо сигналили всякий раз, когда она забывала держаться правильной стороны. Она прошла под арками мостов, изнанку которых покрывали складки слизи и мха. Пьяницы валялись на мостовой и бросали на неё то мутные, то вызывающие взгляды; хорошо одетые пары выгуливали собак, кучки крикливых ребятишек тянули своих родителей к воротам зоопарка.
Джейн уже ходила туда с Фредом — он показывал ей дорогу. Но теперь всё выглядело совсем иначе. Она пристроилась за каким-то семейством и, склонив голову, сделала вид, будто идёт вовсе не за ними; сердце её с облегчением забилось, когда они подошли к спиральной лестнице со стрелкой-указателем наверху.

ЗООСАД РИДЖЕНТС-ПАРКА

На другой стороне улицы стояла старая-старая церковь, чьи жёлтые камни поросли плющом; дальше, за углом, виднелись длинные живые изгороди, отделённые от улицы высоким железным забором, и, наконец, огромные ворота, в которых толпились дети и торговцы шарами, флажками и путеводителями по Лондону. Джейн подняла голову, торопливо прошла мимо семьи, которая привела её сюда, показала на входе свою членскую карту и вошла внутрь.
Не теряя времени на тюленей, тигров и обезьян, она сразу двинулась к недавно обновлённому зданию, где многоцветные баннеры хлопали на утреннем ветерке.

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ВСЕЛЕННАЯ:
ТАЙНЫ МИРА НАСЕКОМЫХ

Внутри толпа школьников и замученных взрослых выстроилась в длинную, неровную очередь, протянувшуюся через ярко освещённый коридор, стены которого сплошь покрывали огромные цветные фотографии и увеличенные компьютерные изображения шипящих тараканов, вислокрылок, бабочек-морфид, жуков-точильщиков, павлиноглазок. Джейн покорно встала в очередь, но, когда коридор перешёл в просторный, залитый солнцем атриум, отправилась бродить одна, оставив детей и учителей глазеть на монархов в проволочных клетках и на интерактивный дисплей с танцующими пчёлами. Она нашла сравнительно тихий уголок в дальнем конце экспозиции, где от пола до потолка был натянут цилиндр из прозрачной сетки, футов шесть в диаметре. Внутри кусты крушины и цветущего боярышника боролись за солнечный свет с тонкой берёзкой, а десятки бабочек порхали меж молодых желтоватых листков или сидели, раскинув крылышки, на берёзовом стволе. Это была разновидность Pieridae, бабочки, известные как белянки; хотя эти оказались вовсе не белыми. Крылья самок были сливочные, жёлто-зелёные, очень бледные, с размахом дюйма в полтора. Самцы были одного с ними размера; в покое их раскинутые крылья казались тусклыми, точно сера, но в полёте обнаруживали яркую, насыщенную жёлтую изнанку. От восторга Джейн затаила дыхание, по шее побежали мурашки той самой атавистической радости, которую она испытала в детстве на чердаке.
— Вау, — выдохнула она и прижалась к сетке. Казалось, будто по её лицу водят крылышками, мягкими, перепончатыми; но, пока она разглядывала насекомых, лоб заломило, как от мигрени. Она сдвинула на нос очки, закрыла глаза и глубоко вдохнула; отступила на шаг. Через минуту открыла глаза. Головная боль уступила место тупой пульсации; нерешительно коснувшись брови, Джейн ощутила переплетенные волоски, жёсткие, как проволока. Они вибрировали, но от прикосновения дрожь, как и головная боль, унялась. Джейн посмотрела вниз, на плиты пола, липкие от контрабандой пронесённых соков и жвачки; снова подняла глаза на клетку. Сбоку висела надпись; Джейн медленно подошла и прочитала:

ЛИМОННИЦА-КЛЕОПАТРА
Gonepteryx rhamni Cleopatra
Ареалом обитания этого широко распространённого, нежно окрашенного вида является всё Северное полушарие, за исключением арктических регионов и нескольких отдалённых островов. В Европе лимонница — вестник весны: бабочка нередко покидает места зимней спячки под сухими листьями и радуется приходу тепла, когда на земле ещё лежит снег.

— Будьте добры, не касайтесь клетки.
Джейн обернулась и увидела в нескольких футах от себя мужчину лет пятидесяти. Локтем он прижимал к боку сачок; в руках держал прозрачную пластмассовую банку, на дне которой лежали несколько бабочек, судя по всему, мёртвых.
— А. Прошу прощения, — сказала Джейн. Мужчина протиснулся мимо. Поставив банку на пол, он открыл маленькую дверку у основания цилиндра и ловко просунул сачок внутрь. Бабочки жёлто-зелёным вихрем сорвались с листьев и ветвей; мужчина аккуратно провёл сачком по полу клетки и вытряхнул его в банку. Кружась, точно клочки цветной бумаги, упали три мёртвые бабочки.
— Уборка, — сказал он и снова сунул руку под сеть. Он был жилист и поджар, ненамного выше её, с ястребиным профилем и дочерна загорелым лицом; густые прямые волосы с проседью были собраны в длинную косичку. Он носил чёрные джинсы и тёмно-синий пуловер с капюшоном, к воротнику был приколот беджик.
— Вы здесь работаете, — сказала Джейн. Мужчина оценивающе поглядел на неё, не вынимая руку из клетки. Мгновение спустя он отвёл взгляд. Через несколько минут он в последний раз опорожнил сачок, закрыл банку и клетку, подошёл к урне и выбросил в неё жухлые листья.
— Я один из сотрудников. А вы — американка?
Джейн кивнула.
— Да. Вообще-то я… я хотела узнать, не нужны ли здесь добровольцы.
— Стойка «Наблюдателей жизни» у главного входа. — Мужчина повернул голову к двери. — Там вас запишут и зарегистрируют. Может, и подберут что-нибудь.
— Нет… то есть я хочу работать здесь. С насекомыми…
— Бабочек собираете? — Мужчина улыбнулся, в его голосе звучала насмешка. У него были глубоко посаженные карие глаза; тонкие губы придавали улыбке непреднамеренную жестокость. — У нас таких много.
Джейн вспыхнула.
— Нет. Я ничего не собираю, — холодно сказала она, поправляя очки. — Я пишу работу о диоксиновых мутациях гениталий у Cucullia Artemisia. — Что это дипломная работа, она не упомянула. — Я уже семь лет веду самостоятельные исследования. — Она поколебалась, вспомнив свою интеловскую стипендию, и добавила: — Я получила несколько грантов на свою работу.
Мужчина поглядел на неё оценивающе.
— Так вы здесь учитесь?
— Да, — снова солгала она. — В Оксфорде. У меня сейчас годичный отпуск. Я здесь неподалёку живу, вот и подумала, что могла бы… — Она пожала плечами, развела руки, поглядела на него и робко улыбнулась. — Оказаться полезной?
Мужчина подождал немного и кивнул.
— Ладно. У вас найдётся несколько минут? Мне нужно это прибрать, а вы, если хотите, можете пойти со мной и подождать — там посмотрим, чем вы можете быть полезны. Может, подыщем какую-нибудь бумажную работу.
Он повернулся и пошёл через комнату. Ходил он грациозно, упруго, как гимнаст или акробат: ему словно не терпелось оттолкнуться от земли.
— Это недолго, — бросил он через плечо, когда Джейн кинулась за ним.
Она толкнула дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖАЩИХ» и вошла за ним в лабораторию, прекрасно знакомое место со шкафами-витринами, где успокаивающе пахло шеллаком и камфарой, ацетоном и этиловым спиртом. В лаборатории тоже стояли клетки, но поменьше, с живыми экспонатами — куколками бабочек и мотыльков, с палочниками и навозниками. Мужчина бросил сачок на письменный стол, а банку с бабочками отнёс на длинный стол у стены, залитый ослепительным светом флуоресцентных ламп. На столе стояли десятки бутылочек, одни пустые, другие с клочками бумаги и крохотными неподвижными существами внутри.
— Присаживайтесь, — сказал мужчина, указывая на пару складных стульев. Уселся на один из них, схватил пустую банку и рулон промокательной бумаги. — Меня зовут Дэвид Бирс. Так где вы остановились? В Кэмден-тауне?
— Джейн Кендалл. Да…
— Хай-стрит?
Джейн села на другой стул, отодвинув его на несколько дюймов. Вопросы её смущали, но она только кивнула, ещё раз солгав, и сказала:
— Вообще-то ближе. Рядом с Глостер-роуд. У друзей.
— Ммм. — Бирс оторвал клочок промокашки, склонился над раковиной из нержавейки и смочил бумагу водой. Потом опустил её в пустую банку. Помолчал, повернулся к Джейн и, улыбаясь, показал на стол. — Присоединитесь?
Джейн пожала плечами.
— Ладно…
Придвинув стул поближе, она нашла пустую банку и сделала как Бирс: намочила клочок промокашки и бросила её внутрь. Потом взяла банку с мёртвыми лимонницами и осторожно вытряхнула одну бабочку на стол. Это была самка, чуть менее яркая, чем самцы; очень осторожно, чтобы не потревожить зеленоватые чешуйки пыльцы на крылышках, Джейн взяла её, положила в банку с промокашкой и закрыла крышку.
— Очень неплохо. — Бирс, приподняв брови, кивнул. — Похоже, вы знаете, что делать. С другими насекомыми работаете? С сетчатокрылыми?
— Иногда. Но чаще с мотыльками. И бабочками.
— Ладно. — Он наклонил голову над полкой. — Как вы её подпишете? Покажите.
На полке она нашла блокнот и коробку чертёжных ручек. Она начала писать, чувствуя взгляд Бирса.
— Разумеется, обычно мы просто заносим всю информацию в компьютер и распечатываем, — сказал он. — Просто хочется посмотреть на преимущества американской системы образования в области естественных наук.
Джейн поборола желание ответить на его взгляд. Вместо этого она занялась ярлыком, стараясь писать как можно мельче.

Gonepteryx rhamni cleopatra 
Соединённое Королевство: Лондон Зоосад Риджентс-парка 
Шир./долг. неизвестны 
21. IV.2001 
Д. Бирс 
Экземпляр в клетке 

Она передала написанное Бирсу.
— Я не знаю точных координат Лондона.
Бирс пристально рассматривал надпись.
— Вообще-то мы Королевский зоологический парк, — сказал он. Посмотрел на неё, потом улыбнулся. — Но вы подойдёте.
— Здорово! — Она широко улыбнулась, впервые с самого приезда почувствовав себя счастливой. — Когда мне можно начать?
— Как насчёт понедельника?
Джейн поколебалась: была ещё только пятница.
— Я могу прийти завтра…
— Я по выходным не работаю, а вас надо будет учить. К тому же документы ещё не успеют подготовить. Кстати…
Он встал, подошёл к письменному столу и стал выдвигать ящик за ящиком, пока не нашёл дощечку с зажимом, скреплявшим целый веер бланков.
— Вот. Заполните это всё в трёх экземплярах, оставьте у меня, а я передам Кэролайн — она главный координатор волонтёрского отдела. Обычно они проводят с соискателями собеседование, но я скажу, что мы это уже сделали.
— Когда приходить в понедельник?
— Приходите в девять. Открытие в десять, так что успеете до толпы. Идите сразу к служебному входу, там вас будет ждать пропуск, только сначала нужно будет расписаться в журнале регистрации…
Она кивнула и принялась заполнять анкету.
— Ну, хорошо. — Дэвид Бирс навалился грудью на стол и снова пронзил её своим лукавым, почти насмешливым взглядом. — Дорогу домой найдёте?
Джейн вызывающе вздёрнула подбородок.
— Да.
— Как вам Лондон? Пойдёте сегодня вечером слоняться по Кэмден-тауну со всей толпой?
— Может быть. Я ещё почти никуда не ходила.
— Мммм. Красивая американка, вас тут живьём съедят. Шучу, шучу. — Он выпрямился, бросил взгляд через комнату на дверь. — Значит, до понедельника. — Он придержал перед ней дверь. — А в клубы сходить стоит. Вы ещё слишком молоды, чтобы не бродить ночным городом. — Он улыбнулся, свет флуоресцентных ламп отразился в его ореховых глазах, на мгновение заставив их блеснуть ледовой синевой.
— Ну, пока.
— Пока, — сказала Джейн и заспешила из лаборатории обратно, домой.

В тот вечер она вышла погулять — впервые. Себе она говорила, что всё равно пошла бы, Бирс там или не Бирс. Где здесь клубы, она не имела понятия; Эндрю, правда, показал ей «Электрический зал» прямо напротив метро, но предупредил, что по выходным там толкутся туристы.
«По субботам у них такая специальная вечеринка — «Лихорадка субботней ночи», все приходят в винтажных нарядах. Что тебе модный показ», — сказал он тогда, улыбаясь и качая головой.
Джейн это не интересовало. На скорую руку она проглотила на ужин виндалу из соседнего магазина еды на вынос, потом оделась. Вещей она привезла совсем немного — дома она вообще не интересовалась тряпками, довольствуясь находками из секонд-хендов да тем, что дарила на Рождество мать. И вот теперь, сидя на краю старинной кровати, она, поджав губы, разглядывала скудное содержимое двух ящиков комода. Выбрала, наконец, пару чёрных вельветок и чёрный свитерок под горло, а в придачу — кроссовки. Сняла очки, впервые за много недель вспомнив про контактные линзы. Потом нырнула в старую ветровку и вышла.
Был уже одиннадцатый час. Дорожку вдоль канала заполонили компании, чуть ли не все прихлёбывали пиво из жестяных банок. Она шла, не обращая внимания на свист и приглашающие шепотки, обходя лишь молодняк, занимающийся любовью прямо под кирпичной стеной или писающий в кустах. На мосту через канал у Кэмденского шлюза толпились несколько десятков юнцов с ирокезами разных расцветок, которые перекрикивали грохот бумбокса и пили из горла испанское шампанское, передавая друг другу бутылку.
Парень с бутылкой в руках бросил на Джейн косой взгляд и качнулся к ней.
— Эй, крошка, угщ-щайс-сь…
Джейн увернулась, парня занесло, он ударился рукой о кирпичную стену, бутылка превратилась в фонтан чёрно-золотых брызг.
— Сука грёбаная! — взвизгнул он ей вслед. — Чёртова грёбаная сука!
На неё глазели, но она, не поднимая головы, поспешно свернула на огромную мощёную площадь Кэмден-маркет. Рынок выглядел необитаемым: торговцы вернутся не раньше завтрашнего утра, а сейчас только бродячие коты шмыгали по тёмным углам да ветер гонял мусор. Жители окрестных домов, стоя на балконах, выпивали и перекликались глухими голосами, их длинные тени плясали на булыжнике плохо освещённой площади. Джейн торопливо прошла к дальнему ее краю, но не нашла там ничего, кроме каменных стен, закрытых магазинов и молодой женщины, съёжившейся в грязном спальнике.
— Т-ты н-не ммаггла бы… н-не ммаггла бы… — бормотала она.
Джейн повернулась и пошла вдоль стены, пока не обнаружила дверь, ведущую в короткий пассаж. Она свернула туда, надеясь, что выйдет на Кэмден-хай-стрит. Она чувствовала себя Алисой в поисках чудесного сада: стрельчатые дверные проёмы открывались не на улицу, а в парикмахерские и сверкавшие ослепительными огнями салоны пирсинга, где кипела работа; другие двери вели во дворы-колодцы, тёмные, пропахшие марихуаной и мочой. Наконец краем глаза она заметила что-то похожее на свет в конце тоннеля, прожекторы, разрезающие мглу, точно посадочные огни. Держась выбранного курса, она направилась к ним.
— Эй, осторожна-а, осторожна-а, — заорал кто-то, когда она выходила из пассажа на тротуар, так что последние несколько шагов до бордюра она пробежала.
Она оказалась на Хай-стрит — вернее, на том кривоколенном отрезке ничейной земли длиной в пару кварталов, где она переходила в Чок-фарм-роуд. Тротуары и здесь были заняты, но все теперь шли к Кэмденскому шлюзу, а не от него. Джейн подождала, когда зажжётся зелёный, и кинулась через улицу в мощёный проулок, который змеился между двумя домами: в одном был магазин, где продавали кожаное нижнее бельё, вывеска на другом гласила «Прекрасная французская мебель для дачи».
Там она простояла несколько минут. Следила за толпой, прущей в Кэмден-таун, и непрерывным потоком такси и автобусов, направлявшихся к Хэмпстеду. Над головой тусклые оранжевые облака плыли по ночному небу цвета обугленной древесины; оттуда доносился ровный неумолчный гул самолётов, спирально набиравших высоту после взлёта с Хитроу. Наконец она подняла воротник штормовки, отбросила распущенные волосы на спину, сунула руки в карманы, повернулась и целеустремленно зашагала в глубь переулка.
Мостовая круто свернула вправо. Она не видела, что там, но слышала голоса: девушка смеялась, мужчина что-то шипел ей в ответ. Скоро переулок окончился тупиком. Парочка стояла в нескольких ярдах от поворота, перед дверью с небольшим медным козырьком. Молодая женщина искоса глянула на Джейн и тут же отвела глаза. В дверном проёме возник чёрный силуэт; молодой человек вытащил бумажник. Его рука исчезла внутри силуэта, появилась вновь, и парочка вошла внутрь. Джейн дождалась, когда тёмная фигура исчезнет. Оглянулась через плечо, потом подошла к зданию.
Дверь была тяжёлая, металлическая, чёрная, с царапинами граффити и расплывчатыми пятнами стёртых рисунков. Она была утоплена в кирпичной нише глубиной в несколько футов; сверху была зарешёченная металлическая прорезь, решётка отодвигалась и позволяла выглядывать во двор. Справа от двери, на кирпичной стене, висела металлическая табличка всего с одним словом.

УЛЕЙ

Ни звонка, ни другого приспособления, чтобы сообщить о желании войти, не было. Джейн раздумывала, что же такое за этой дверью, и одновременно испытывала лёгкое беспокойное покалывание — не столько от страха, сколько от осознания того, что, появись вновь тёмный силуэт, который пропустил парочку внутрь, он бы уж точно дал Джейн от ворот поворот.
С неприятным скрежетом металла по камню дверь вдруг открылась. Джейн глянула вверх, в острое, неправильно-красивое лицо высокого, сравнительно молодого мужчины с коротко стриженными белыми волосами и блестящей строчкой золотых бусин пирсинга вдоль левой щеки.
— Добрый вечер, — сказал он, всматриваясь поверх её плеча в переулок. На нём была чёрная футболка без рукавов с вышитой на груди золотой пчёлкой. Руки голые, мускулистые, исполосованные длинными широкими шрамами: чёрный, красный, белый. — Ханну ждёшь?
— Нет. — Джейн быстро вытащила горсть пятифунтовых банкнот. — Сегодня я одна.
— Тогда двадцать. — Мужчина протянул вперёд руку, по-прежнему не сводя глаз с проулка; когда Джейн вложила купюры в его ладонь, он опустил взгляд и одарил её лисьей ухмылкой. — Наслаждайся.
Она стрелой пролетела мимо него в здание.
Внезапно вокруг пала ещё более тёмная ночь. И грозовая к тому же, ведь сгустившуюся тьму прорезала музыка, такая громкая, что сама походила на свет: Джейн помешкала, прикрыв глаза, и белые вспышки хлестнули её по векам, как ледяной дождь, пульсирующий в такт музыке. Она открыла глаза, чтобы привыкнуть к темноте, и попыталась понять, куда же попала. Сероватый ромб в паре шагов от неё сгустился, оказавшись окошком гардероба. Джейн прошла мимо него, к источнику звука. Пол сразу же пошёл круто вниз. Ухватившись одной рукой за стену, чтобы не упасть, она пошла вдоль ската и наконец добралась до похожей на пещеру танцплощадки.
Разочарованная, она заглянула внутрь. Там было всё, как в любом клубе: толчея, мигание огней, бирюзовый дым и серебристый блеск обволакивали сотни гибких многоцветных тел — карамельно-розовых, небесно-голубых, неоново-красных и химически-жёлтых. Детские цвета, решила Джейн. Один парень был почти голый, не считая трусов да ремня, который удерживал на его груди прозрачную бутылку с водой и змейками трубочек, шедшими из неё прямо в рот. У другого паренька были волосы цвета лаймового желе и лицо, морщинистое от пота и блеска; он покачивался у края танцплощадки, обернулся, увидел Джейн, просиял и тут же знаком пригласил её к себе.
Джейн ответила ему торопливой улыбкой и тряхнула головой; когда парень в шутливой мольбе распахнул ей объятия, она крикнула:
— Нет!
Но продолжала улыбаться, хотя ей и казалось, что её голова вот-вот лопнет, точно яйцо, от пульсирующей музыки. Сунув руки в карманы, она обошла танцплощадку кругом, пробираясь к бару, где купила что-то розовое, без льда, в пластиковом стаканчике. Жидкость пахла «Гэторейдом» и бензином для зажигалок. Она выпила всё залпом и понесла стакан перед собой, как факел, продолжая обход комнаты. Ничего интересного не нашлось; только длинные очереди в уборные и второй бар, бесконечные двери и лестницы, где кучковались, пили и курили подростки. Какие-то писки и свист, похожие на пение птиц или крики насекомых, то и дело прорывались сквозь прерывистый электронный шум, вопли и смех танцоров. Но в основном люди танцевали молча, подняв глаза к потолку, тела их рассыпались фейерверками из плоти, пластика и нейлона — и всё это в полной немоте.
У Джейн разболелась голова — по-настоящему разболелась, затылок налился свинцом, так что дотронуться было больно. Бросив стаканчик, она стала озираться в поисках выхода. Джейн оглядела площадку в поисках двери, сквозь которую вошла, но с тех пор в клуб, похоже, набилось несколько сотен новоприбывших: подростки стояли по шесть человек в ряд в очередь к обоим барам, а толпа с танцпола расползлась, как амёба, во все стороны, заняв коридоры, выходящие на улицу.
— Прошу прощения…
Толстуха в джемпере клуба «Арсенал» врезалась в Джейн на полном ходу, оставив пятно маслянистого пота на её запястье. Джейн скорчила гримаску и вытерла руку подолом куртки. Она бросила последний взгляд на танцпол, но ничего не изменилось в сложной кристаллической решётке танцоров и дыма, жгутов света и озаренных лиц, скачущих вверх и вниз, вверх и вниз, без перерыва, а между тем всё новые и новые танцоры прокладывали себе путь к центру.
— Чёрт. — Повернувшись, она зашагала прочь, туда, где огромная комната закруглялась и была сравнительно пуста. Там были десятки столов, одни перевёрнутые, другие поставленные друг на друга вдоль стен. Несколько человек сидели и разговаривали; на полу лежала девушка, подложив вместо подушки рюкзачок Барби. Джейн подошла к стене и открыла дверь, за которой оказалась кирпичная кладка, потом другую — там обнаружилась кладовка для швабр. Третья дверь была тёмно-красной, железной, похожей на служебную: такого рода двери всегда напоминали Джейн школьные занятия по пожарной безопасности.
Пожарный выход. За ним наверняка улица или коридор к ней. Не колеблясь, она открыла дверь и вошла. Перед ней оказался короткий коридор, освещённый надписями «Выход», с дверью в другом конце. Она заспешила туда, на ходу машинально нашаривая в кармане ключи от квартиры, толкнула дверь и шагнула внутрь.
На миг ей показалось, что она каким-то образом попала в приёмный покой больницы. Ярко сияли галогеновые лампы в стальных светильниках, с поверхностей кривых зеркал на неё глядели искажённые отражения; резкий запах изопропилового спирта и более слабый кровяной душок вызывали металлический привкус во рту.
И тела: тела повсюду, распростёртые на каталках или подвешенные на поблёскивающих металлических крюках, стянутые чёрными электрическими шнурами и пригвождённые вертикально к гладким резиновым коврикам. Она смотрела на всё это с открытым ртом, не напуганная и не поражённая, но заворожённая открывшейся головоломкой: что делает там эта рука, и чья тут нога? Попятившись, она прижалась к двери, стараясь оставаться в тени — прямо перед ней в пол упирались ленты яркого синеватого света, исходившего от ламп высоко над головой. Контраст бледных тел и чёрной, лоснящейся от пота мебели, тут и там покрытой красными, а то и коричневыми пятнами; самый вид такого числа тел, настоящих тел — плоть, свисавшая со столешниц, то голая, то чересчур волосатая, глаза, зажмуренные в экстазе или в ужасе, раскрытые рты с жёлтыми зубами и бледными дёснами — во всём этом была такая текучесть, которая поистине завораживала. То же ощущение она испытала однажды, перевернув кусок прогнившей деревяшки и обнаружив под ней муравейник, толпы крошечных разбегающихся тел, солдат, спасающих яйца и личинок, спиральные ходы, ведущие к центру другого мира. Позади её бровей защипало, тёплая волна залила её от лба до груди…
Другой мир, вот что она обнаружила тогда; то же открылось ей и сейчас.
— Вон.
Джейн со свистом втянула воздух. Чьи-то пальцы, вцепившись ей в плечо, так грубо дёрнули её назад, за железную дверь, что она порезала об неё запястье.
— Нечего тут подглядывать, какого хре…
Какой-то мужик отшвырнул её к стене. Она охнула, повернулась, чтобы бежать, но он снова ухватил её за плечо.
— Господи, да это девка.
Голос у него был злой, но в тоне чувствовалось облегчение. Она оглядела его: здоровяк, скорее жирный, чем мускулистый. Чёрные кожаные штаны в обтяжку и чёрная же футболка без рукавов с вышитой на груди золотой пчёлкой.
— Как ты, чёрт побери, сюда вот так вошла? — спросил он, тыча в неё пальцем.
Она потрясла головой, потом сообразила, что он говорит про её одежду.
— Просто искала выход.
— А нашла вход. Вход — и не гребёт. — Он расхохотался: во рту блеснули золотые коронки и золотые проволочки, пропущенные сквозь кончик языка. — Хочешь прийти на вечеринку, учи правила. Исключений не делаем.
Не успела она ответить, как он повернулся и вышел, мягко стукнув дверью. Она подождала, когда успокоится сердце, потом протянула руку и толкнула дверь.
Заперто. Она была снаружи, а не внутри; неизвестно где. Она долго ждала, не вернется ли кто за ней. Наконец она повернулась и пошла домой.

Утром она проснулась рано, под грохот грузовиков с улицы, под смех и перебранки ребятишек, идущих вдоль канала в зоопарк. Вспомнив Бирса и свою работу, она подпрыгнула; потом вспомнила, что сегодня не понедельник, а суббота.
— Вау, — сказала она вслух. Лишние дни казались подарком.
Несколько минут она лежала в огромной кровати Фреда и Эндрю, рассеянно глядя на стену напротив, где на краю панели расставила своих бабочек — гибридного бражника; прекрасную гондурасскую совку, Caligo atreus, которую она сама поймала и засушила много лет назад. Она думала о вчерашнем клубе, мысленно прослеживая свой путь к потайной задней комнате; о мужике, который вышвырнул её за дверь, об игре света и тени на телах, пригвождённых к столам и коврикам. Она спала в одежде; скатившись с кровати, она натянула кроссовки и — не вспомнив про завтрак, зато набив карман десяти- и двадцатифунтовыми банкнотами — вышла.
Стояло ясное, прохладное утро, высокое небо бледно голубело, а молодые листья крапивы и боярышника ещё сверкали росой. Кто-то бросил в канал тележку из ближайшего супермаркета «Сейнсбери»; она торчала на мелководье боком вверх, как обломки судна во льдах. Несколькими футами дальше какой-то пацан с рассеянным выражением лица стоял и мирно удил рыбу.
Она вышла по мосту на тротуар вдоль канала и свернула в сторону Хай-стрит. С каждым шагом день становился старше, шумнее, по мосту за её спиной грохотали поезда, а грубые голоса, точно чаячьи крики, взмывали из-за кирпичной стены, отделявшей тротуар от улицы.
У Кэмденского шлюза ей пришлось побродить по рынку, ища дорогу. Тысячи туристов сновали в лабиринте магазинов, прокладывая себе путь между десятками уличных торговцев, которые продавали старую и новую одежду, пиратские компакт-диски, дешёвые серебряные украшения, килимы, боа из перьев, наручники, мобильные телефоны, мебельный ширпотреб и кукол из Индонезии, Марокко, Гайаны и Уэльса. Вонь от горящего ладана и дешёвых свечей удушала; Джейн поспешила туда, где молодая женщина переворачивала самосы в чане шкворчащего масла, и, сунув руку в карман за мелочью, встала так, чтобы запах разогретого жира и варёного в масле теста заглушил ароматы пачулей и духов «Карибские ночи».
— Две, пожалуйста, — прокричала Джейн.
Она поела, почти сразу почувствовала себя лучше и сделала несколько шагов к девушке с игольчатыми волосами, которая сидела за столом, покрытым дешёвой одеждой из синтетической ткани химических оттенков.
— Всё по пять фунтов, — объявила девушка. Джейн начала перебирать огромные мешковатые штаны, и улыбающаяся девушка встала, готовая помочь. Застёжки-липучки пересекали брюки вдоль и поперёк, глубокие карманы блестели «молниями». Джейн подняла одну пару и, хмурясь, наблюдала, как заполоскались на ветру лавандово-зелёные штанины.
— Вот так их можно превратить в шорты, — объяснила продавщица. Выйдя из-за прилавка, она взяла у Джейн брюки и привычным движением потянула их за штанины, так что те отделились.
— Видите? Или в юбку. — Девушка положила первую пару назад, взяла другую, ярко-оранжевую с чёрной окантовкой, и ветровку в тон. — Вам этот цвет пойдёт.
— Хорошо. — Джейн расплатилась, подождала, пока девушка уложит одежду в пластиковый мешок. — Спасибо.
— Пока.
Она пошла на Хай-стрит. Продавцы стерегли прилавки, торчавшие из дверей их магазинов и заваленные кожаной одеждой и сувенирными футболками: «ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ», «ЛОНДОНСКАЯ ПОДЗЕМКА», рубашки с Котом в Колпаке, курящим черуту, «КРУТОЙ КОТ, КРУТОЙ ЗАТЯГ». Через каждые три-четыре фута были расставлены бумбоксы, из которых неслись оглушительные обрывки сальсы, техно, «Хастл», Боба Марли, «Анархии в UK», «Рэдиохед». На углу Инвернесс и Хай-стрит в дверном проходе кучкой сидели панки и рассматривали только что купленные открытки. Объявление на дымчатом стекле витрины гласило: «ВСЕ СТРИЖКИ ПО ДЕСЯТЬ ФУНТОВ, МУЖЧИНАМ, ЖЕНЩИНАМ И ДЕТЯМ».
— Извините — сказал один из панков, когда Джейн перешагнула через них, чтобы войти в парикмахерскую.
Мастер сидел в старомодном кресле, спиной к ней, и читал «Сан». При звуках её шагов он обернулся, привычно улыбаясь.
— Я могу вам помочь?
— Да, пожалуйста. Я хочу обстричь волосы. Все.
Он кивнул, показывая на кресло.
— Прошу.
Джейн думала, что ей, возможно, придётся его уговаривать. У неё были красивые волосы, намного ниже плеч, — за такие волосы иные люди убить готовы, слышала она всю свою жизнь. Но мастер только хмыкнул и начал кромсать, щелканье ножниц сопровождали добродушные расспросы, нравится ли ей Лондон, и отчёт о поездке в Диснейленд десять лет тому назад.
— Дорогая, что будем делать, брить или коротко стричь?
Из зеркала на Джейн глядело глазастое создание, вроде долгопята или бабочки-совки. Ответив ему долгим заворожённым взглядом, она кивнула.
— Брить. Пожалуйста.
Когда он закончил, она встала с кресла, оглушённая, и провела по голове рукой. Голова была гладкой и прохладной, как яблоко. Кое-где недобритые крошечные волоски покалывали пальцы. Она заплатила мастеру, дав два фунта на чай. Он улыбнулся и придержал ей дверь.
— Когда понадобится подчистить, приходите к нам, милая. Подчистка всего пять фунтов.
После этого она пошла за туфлями. В Кэмден-тауне обувных магазинов оказалось больше, чем она видела за всю жизнь; посетив четыре подряд в одном квартале, она выбрала пару уценённых «док-мартенсов» чёрного цвета, на двадцать дырочек. Из моды они давно вышли, зато их носы были покрыты стальными накладками. Заплатив, она отдала продавщице свои старые кроссовки, чтобы та их выбросила. Когда Джейн вышла на улицу, ей показалось, будто она идёт в жидком цементе — ботинки были тяжеленными, а кожа такой жёсткой, что пришлось вернуться в магазин, купить и сразу же надеть пару толстых шерстяных носков. Выйдя из магазина во второй раз, она помешкала у двери, а потом перешла через дорогу и зашагала в сторону Чок-фарм-роуд. Там был один магазин, который показал ей перед отъездом Фред.
— А вот магазин для фетишистов, Джейн, — сказал он, указывая на витрину, выкрашенную непрозрачной чёрной краской, на которой красной краской было написано «ТО САМОЕ МЕСТО» и нарисованы два соединённых кольца. Когда они проходили мимо, Фред ухмыльнулся и побарабанил костяшками пальцев по стеклу.
— Я сам никогда туда не заходил, так что расскажешь, как там. — И они оба рассмеялись при мысли об этом.
Теперь Джейн шла медленно, ветерок холодил её голый череп. Различив впереди магазин с горящими на солнце малиновыми буквами и грустноглазой собакой, привязанной к столбику у входа, она заспешила; её ботинки глухо топали, когда она входила в дверь.
Внутри оказалась охрана; худой бледный молодой человек с дредами молча кивнул ей.
— Придётся проверить. — Он показал на сумку с новой одеждой. Она протянула пакет, глядя на предупреждающий плакат за его спиной.

МАГАЗИННЫЕ ВОРЫ БУДУТ ВЫПОРОТЫ, ИСХЛЁСТАНЫ, ОТШЛЁПАНЫ, ВЫСЕЧЕНЫ ДО КРОВИ, А ЗАТЕМ ПЕРЕДАНЫ В РУКИ ЗАКОНА.

В магазине ярко горел свет. Сильно пахло новой кожей, кокосовым маслом и хвойным дезинфектантом. Похоже, она была первой посетительницей, но в магазине уже трудились семь служащих: одни стояли на кассе, другие распаковывали товар, третьи следили, чтобы она не попыталась ничего умыкнуть. Играл диск с танцевальной музыкой, непрерывно звонил телефон.
Добрых полчаса она просто бродила по магазину, дивясь изобилию и разнообразию товара. Жезлы-электрошокеры, штуковины вроде секачей для мяса из нержавеющей стали с резиновыми наконечниками. Собачьи ошейники и колпаки на липучке, шарики из чёрной резины и шарики неоновых цветов, коврик, утыканный трёхдюймовыми шипами, удобно сворачивавшийся в трубку и снабжённый легким чехлом для переноски. Она бродила, а тем временем прибывали новые покупатели; одни здоровались с продавцами по имени, другие украдкой обегали стеллажи с товаром и снова выскакивали наружу. Наконец Джейн поняла, что ей нужно. Набор наручников и наножников из очень толстой чёрной кожи со стальными заклёпками; четыре регулируемых синтетических поводка, тоже чёрных, с клипсами на каждом конце, чтобы прикрепить поводок к наручникам или застегнуть вокруг столбика; несколько запасных зажимов.
— Это всё?
Джейн кивнула, и кассир принялся сканировать покупки. Она чувствовала себя почти виноватой оттого, что купила так мало вещей, пренебрегла огромным разнообразием сверкающих и мрачных штуковин, выставленных на полках, словно детали огромного конструктора.
— Вот, держите. — Он отдал ей чек, потом наклонил к ней голову. — Очень удачный штрих…
Он показал на её лоб. Джейн провела по лицу рукой, почувствовала длинные гибкие волоски, разворачивающиеся на манер молодого папоротника.
— Спасибо, — прошептала она. Получила свою сумку и пошла домой, ждать вечера.

Была почти полночь, когда она вышла из квартиры. Большую часть дня она спала, глубоко, но беспокойно, ей снилось, будто она летит, падает, её руки скованы металлическими перчатками, тёмный призрак скорчился над ней. Она проснулась в темноте, с колотящимся сердцем, в ужасе от того, что проспала весь день, и уже вечер воскресенья.
Но она, разумеется, не проспала. Приняв душ, она надела чёрный топ в обтяжку с глубоким вырезом, натянула новые нейлоновые штаны и тяжёлые ботинки. Красилась она редко, но в тот вечер, вставив контактные линзы, старательно подвела глаза чёрным, потом выбрала помаду бледно-лавандового цвета. Критически посмотрела в зеркало. Бледнокожая, с огромными фиалковыми глазами и бритым черепом, она напоминала куклу с острова Бали, из тех, что продавали сегодня на рынке — прекрасную, но пустую и слегка зловещую. Прихватив деньги и ключи, натянув ветровку, она двинулась в путь.
Поравнявшись с переулком, ведущим к клубу, она свернула в него, прошла почти до половины и встала. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не идёт, она отстегнула штанины от своих нейлоновых брюк, сунула их в карман, потом соединила липучки так, что штаны превратились в очень короткую, оранжевую с чёрным, юбочку. Её длинные ноги были обтянуты чёрными колготками. Наклонившись, она потуже затянула шнурки на ботинках с металлическими носами и поспешила к входу в клуб.
Сегодня у входа была очередь. Джейн встала в конец, старательно избегая смотреть на остальных. Ждать пришлось минут тридцать, Джейн в тонкой нейлоновой ветровке уже совсем продрогла, когда дверь наконец отворилась, и тот же худощавый блондин, что и накануне, собрал деньги. Когда очередь дошла до Джейн, она почувствовала, как чаще забилось сердце: а вдруг узнает? Но он лишь оглядел двор, и, когда последний из очереди шмыгнул внутрь, закрыл двери с гулким «бам-м».
Внутри всё было как вчера, только народу больше. Джейн купила себе напиток, апельсиновый сквош, ни капли алкоголя. Он был ужасно сладкий, с горьковатым, слегка вяжущим привкусом. Зато стоил два фунта: пришлось пить до дна. Она как раз стала спускаться вниз, к танцполу, когда кто-то подошёл к ней сзади, постучал по плечу и крикнул в ухо:
— Хошь?
Это оказался высокий, широкоплечий парень, немного старше её, — года двадцать четыре, румяный, узколицый, светлые волосы с зелёными прядками спускались до плеч, глубоко посаженные глаза темно синели. Он дремотно покачивался, глядел на танцпол и почти совсем не обращал внимания на неё.
— А то! — прокричала в ответ Джейн. Он обхватил её за плечи, притянул к себе; его полосатый свитер с треугольным вырезом пах тальком и потом. Они танцевали долго, Джейн с нарочитым самозабвением, парень — подпрыгивая так, словно собака кусала его за икры.
— А ты красотка, — крикнул он. Последовал едва уловимый миг тишины, пока диджей менял запись. — Как тебя звать?
— Клеопатра Баттерфляй.
Грохочущая музыка опять сделалась оглушительной. Парень усмехнулся.
— Клеопатра, значит. Выпить что-нибудь хочешь?
Она закивала в такт ритму, так быстро, что закружилась голова. Парень взял Джейн за руку, и ей пришлось бежать, чтобы не отстать, пока он прокладывал путь к бару.
— Вообще-то, — завопила она и замолкла, так что он резко остановился и врезался в неё. — Вообще-то я бы лучше вышла подышать. Пойдёшь?
Он уставился на неё с полуулыбкой, пожал плечами.
— Ладно. Дай только возьму себе что-нибудь выпить…
Они вышли на улицу. В переулке ветер бросил им в лицо пригоршни мёртвых листьев и газет. Джейн засмеялась и прижалась к парню. Он усмехнулся свысока, допил, отшвырнул банку и обхватил её одной рукой.
— Так ты хочешь выпить? — спросил он.
Спотыкаясь, они вышли из переулка и свернули. На Хай-стрит было полно людей, у входов в пабы и рестораны стояли очереди. Уличные фонари были прикрыты круглыми голубоватыми колпаками, и какие-то мелкие белые мотыльки стайками вились вокруг них, ударяясь о светящиеся шары; запах спиртного и клубы дыма висели над панками, которые заняли тротуар у Кэмденского шлюза. Джейн с парнем погружались в глубину улицы. Он показал на угловой паб в нескольких кварталах впереди — большой старый дом, выкрашенный зелёной краской, с корзинами цветов под окнами и большой вывеской, качавшейся туда-сюда на ветру: «КОНЕЦ СВЕТА».
— Может, здесь?
Джейн потрясла головой.
— Я живу недалеко, рядом с каналом. Можем пойти ко мне, если хочешь. Там и выпьем.
Парень снова посмотрел на неё сверху вниз.
— Хор’шо, — сказал он очень быстро, пока она не передумала. — Было бы здорово.
Улица позади Хай-стрит оказалась потише. Старый пьянчуга сидел, съёжась, у входа в подъезд, выпрашивал мелочь; Джейн отвела от него взгляд и достала ключи, а парень неловко переминался на месте, воинственно поглядывая на пьяницу.
— Вот мы и пришли, — объявила она, распахивая дверь. — Дома, дома, снова дома.
— Мило. — Парень шёл за ней, восхищённо оглядываясь по сторонам. — Ты здесь одна живёшь?
— Ага. — Джейн стало немного не по себе от этого признания. Но парень только зашёл в кухню, провёл рукой по французскому деревенскому буфету старинной работы и кивнул.
— Ты же из Америки, да? Учишься здесь?
— Угу. Что будешь? Бренди?
Он скорчил гримасу и засмеялся.
— Хор’шо! Пристрастия у тебя недешёвые. Не зря у тебя имя такое. — Джейн озадаченно поглядела на него, а он продолжал: — Клеопатра — забавное имя для девушки.
— Для парня ещё забавнее, — парировала Джейн, и он опять засмеялся.
Достав бренди, она встала в гостиной и стала расшнуровывать ботинки.
— Может, туда пойдём? — предложила она, указывая на спальню. — А то здесь как-то прохладно.
Парень провёл по волосам ладонью, белокурые пряди заструились меж его пальцев.
— Ага, хор’шо. — Он оглянулся. — Хм, а туалет там? — Джейн кивнула. — Скоро вернусь…
Она прошла в спальню, разлила бренди по двум бокалам, которые стояли на ночном столике, и сняла ветровку. На другом столе стояли в изысканных бронзовых подсвечниках длинные свечи, сливочно-белые, толщиной в её руку. Она зажгла их — в воздухе сладко запахло пчелиным воском — и села на пол, прислонясь к кровати. Несколько минут спустя в туалете спустили воду, и парень появился снова. Лицо и руки у него были мокрые, он раскраснелся ещё сильнее, чем раньше. Улыбнувшись, он опустился на пол рядом с ней. Джейн дала ему бокал бренди.
— Будь-будь, — сказал он и выпил всё залпом.
— Будь, — сказала Джейн. Пригубила свой бренди, потом наполнила его бокал. Он выпил снова, на этот раз медленнее. Свечи лили мягкий дымчатый свет на широкую кровать с зелёным бархатным одеялом, горы подушек, тёмно-зелёные, малиновые, шафрановые. Несколько минут они сидели молча. Потом парень поставил бокал на пол. Он повернулся к Джейн, обхватил её рукой за плечи и приблизил своё лицо к её лицу.
— Ну что ж, — сказал он.
Его рот был кислым на вкус, никотин и дешёвый джин пробивались сквозь более явный привкус бренди. Рука, скользнувшая под её блузку, была холодной; Джейн почувствовала, как побежали по её груди мурашки, как съёжился от его прикосновения сосок. Парень прижался к ней сильнее — его член уже стоял — и потянулся к молнии на джинсах.
— Погоди, — пробормотала Джейн. — Пойдём на кровать…
Выскользнув из его хватки, она взобралась на постель и поползла к груде подушек, чтобы достать из-под них то, что было там спрятано.
— Давай сначала немного позабавимся.
— А мы что делаем? — спросил парень слегка обиженно. Но всё же плюхнулся рядом с ней на постель, стянул ботинки, и те со стуком упали на пол.
— Что это у тебя там?
Улыбаясь, Джейн повернулась и показала ему наручники. Парень поглядел на них, потом на неё, усмехнулся.
— Ой-йой. Была, значит, уже в задней комнате…
Джейн выгнула плечи и принялась расстёгивать блузку. Он потянулся за наручниками, но она покачала головой.
— Нет. Это не для меня — пока.
— Дам пропускают вперед.
— Всё для кавалера.
Его ухмылка стала шире.
— С этим не поспоришь.
Взяв его за руку, она осторожно потянула его на середину постели.
— Ложись на спину, — шепнула она.
Он послушался и наблюдал, как она снимала с него сначала рубашку, потом джинсы, потом нижнее бельё. Его член, не совсем твёрдый, склонился вниз; когда она провела по нему пальцами, парень тихонько застонал, взял её ладонь и попытался прижать её.
— Нет, — прошептала она. — Не сейчас. Дай мне руку.
Она застегнула наручники вокруг его запястий, вокруг щиколоток, присоединила к каждому по нейлоновому поводку и начала обматывать их вокруг столбиков кровати. Это заняло больше времени, чем она предполагала; трудно было затянуть их, чтобы парень не мог пошевелиться. Он лежал и, выгнув шею, настороженно следил за её движениями, его глаза блестели в свете свечей, дыхание учащалось.
— Вот. — Она села на пятки и стала смотреть на него. Теперь его член стоял, как палка, волосы в паху и на груди рыжели в неярком свете. Он смотрел на неё, проводя бледным языком по губам.
— Попробуй, убеги, — прошептала она.
Он слегка поёрзал, его руки и ноги косым крестом белели на тёмно-зелёном поле.
— Не могу, — хрипло сказал он.
Она стянула сначала блузку, потом нейлоновую юбку. Под ними ничего не было. Наклонившись вперёд, она провела пальцами от ямочки у него под горлом к груди, накрыла ладонями его соски, а потом повела руку дальше, к бедру. Его плоть была тёплой, короткие волоски мягкими и влажными. Её дыхание участилось; внезапно её затопила тёплая волна, медовая жидкость заполнила ей рот. Над её бровями длинные волоски выпрямились и разлетелись в стороны: подняв голову к свету, она краем глаза видела их — два усика, чёрных и блестящих, как проволока.
— Какая ты секси. — Голос парня был хриплым. — Господи, ты…
Она ладонью закрыла ему рот.
— Попробуй, убеги, — сказала она, на этот раз повелительно. — Попробуй, убеги. 
Он изогнулся торсом, одеяло вокруг него пошло тёмными складками. Она ногтями провела по его груди, он вскрикнул и застонал:
— Трахни меня, о, господи, трахни…
— Попробуй, убеги.
Она ласкала его член, едва касаясь пальцами тугой головки. Он кончил со стоном, безуспешно пытаясь прижать к ней свой пах. В тот же миг Джейн вскрикнула, наслаждение пронзило её стрелой, от бровей до груди и вниз, к паху. Она качнулась вперёд, вскрикнула и, задев головой о бок парня, распласталась поперёк кровати. С минуту она лежала, а мир вокруг неё пульсировал и сворачивался в мириады кристаллических форм, и в каждой — ряд свечей, изгиб длинного мужского бедра, плавно переходящего в живот. Она судорожно перевела дыхание, пламя позади бровей медленно остывало; потом толчком заставила себя сесть рядом с ним. Его глаза были закрыты. Тонкая ниточка слюны заполнила бороздку между подбородком и ртом. Без задней мысли она приблизила к нему лицо и поцеловала его в щёку.
И тут он начал уменьшаться. Джейн отшатнулась, стукнувшись о столбик кровати, и уставилась на лежавшую перед ней фигуру, тряся головой.
— Нет, — шептала она. — Нет, нет.
Он съёживался: с такой скоростью, как будто у неё на глазах вода впитывалась в песок. Вот уже размером с ребёнка, потом с крупную собаку, потом с мелкую. Его глаза открылись и долю секунды потрясённо глядели в её глаза. Его руки и ноги выскользнули из оков, как ртуть, извиваясь, приблизились к туловищу и скрылись в нём. Пальцы Джейн месили пуховое одеяло; в шести дюймах от неё парень уже был не больше ладони и всё продолжал уменьшаться. Она моргнула, и на секунду оборвалось сердце: она подумала, что он исчез совсем.
Потом она увидела, как что-то выползает из складок бархата. Длиной с её средний палец, с чёрной, в жёлтых полосках грудкой, нижняя пара крыльев изрезана причудливыми арабесками — тёмно-жёлтыми, угольно-чёрными, с тёмно-синими глазками, — а верхняя пара в тонких переходах чёрно-белых полосок.
Bhutanitis lidderdalii. Редкий уроженец восточных Гималаев: он живёт на кронах деревьев горных долин, его гусеницы кормятся лианами. Затаив дыхание, Джейн смотрела, как бабочка вяло шевелит крыльями. Вдруг без всякого предупреждения она взлетела. Джейн вскрикнула, упала на колени, её ноги разъехались по постели, но она всё же удержала бабочку, быстро, но осторожно поймав горстями.
— Красавец, красавец, — ворковала она. Шагнув с кровати на пол, не решаясь даже задержаться, чтобы осмотреть парусника, она заспешила в кухню. В буфете нашла пустую банку, сняла её с полки и ловко стянула крышку одной рукой, ладонью другой придерживая бабочку у себя на груди. Ругнулась, почувствовав, как крылышки насекомого трутся о пальцы, быстро поднесла ладонь к горловине банки, стряхнула бабочку внутрь и надела крышку. Бабочка беспомощно забилась внутри; Джейн видела, где именно с крылышек осыпались чешуйки. Не переставая ругаться, она побежала в спальню, зажгла свет и выдернула из-под кровати свою коробку с коллекцией. Схватила флакон этилового спирта, вернулась в кухню и оторвала кусочек от висящего бумажного полотенца. Открыла флакон, накапала спирта на бумагу, открыла банку и осторожно накренила её. Просунув клочок бумаги внутрь, очень медленно поставила банку прямо, так что бумажка осела на дно, а бабочка оказалась на ней. Ещё несколько мгновений крылышки отчаянно трепыхались, потом замерли. Тонкий волосок хоботка раскрутился. Джейн медленно поднесла руку ко лбу и провела пальцами по всей длине растущих на нём антенн. Она сидела и смотрела на бабочку в банке, пока первые солнечные лучи не просочились сквозь щели в кухонных ставнях. Бабочка больше не шевелилась.

Весь следующий день Джейн провела в стальной серой мгле, которую нарушали лишь чернота и насыщенная желтизна крыльев lidderdalii, отпечатавшиеся на сетчатке глаз, как световое пятно, когда долго глядишь на солнце. Когда она наконец заставила себя встать, её чуть не стошнило от страха при виде одежды того парня на полу спальни.
— Бля. — Она провела по голове ладонью и вздрогнула, вспомнив, что сбрила волосы. — И что теперь?
Несколько минут она размышляла, потом собрала одежду — полосатый свитер с острым вырезом, джинсы, носки, трусы, туфли — подделку под «тимберленд» — и сунула их в пластиковый пакет «Сейнсбери». В кармане джинсов оказался бумажник. Она открыла его, равнодушно взглянула на права — КЕННЕТ РИД, ВУЛВЕРХЭМПТОН — и несколько пятифунтовых банкнот. Деньги она взяла себе, удостоверение отнесла в ванную и сожгла, пепел спустила в унитаз. После этого вышла на улицу.
Стояло раннее воскресное утро, вокруг не было никого, кроме молодой мамаши с ребёнком в коляске. У соседней двери валялся всё тот же старый пьянчуга в окружении мусора и пустых бутылок. Когда Джейн подошла к нему, он поднял на неё мутные глаза.
— Вот, — сказала она. Наклонилась и бросила пятифунтовики в его заскорузлую руку.
— Да благословит тебя Господь, милочка. — Он закашлялся, не глядя ни на Джейн, ни на деньги. — Да благословит тебя Господь.
Она повернулась и быстро пошла назад, к тротуару вдоль канала. В Кэмден-тауне было мало мусорных контейнеров, вонючие кучи копились вдоль дорожек, под фонарями, в безлюдных переулках. Чистильщики улиц и подметальные машины каждый день убирали всё снова: как эльфы, думала Джейн. Идя вдоль канала, она выбросила ботинки в одну кучу мусора, свитер швырнула рядом с одинокой туфлей на шпильке, трусы и носки запихала в размякшую картонную коробку, полную гнилого латука, а джинсы оставила рядом со стопкой газет возле неоткрытого газетного киоска. Бумажник завернула в пакет «Сейнсбери» и подбросила возле «Бутса» в набитый мусором мешок. Повернулась и пошла назад, остановившись перед витриной с безвкусным полиэстеровым бельём больших размеров и бесстыдно-искусственными париками: розовыми африканскими косичками, платиново-блондинистыми волнами, чёрно-белыми патлами а-ля Круэлла де Виль.
Дверь была подперта, чтобы не закрывалась; внутри тихонько играли песни Шуберта.
Заглянув внутрь, Джейн огляделась и увидела за прилавком мясистого мужика, который снимал кассу. Его рот был густо намазан оранжевой помадой, в ушах покачивались изящные серебряные рыбки.
— Мы ещё закрыты. По воскресеньям с одиннадцати, — сказал он, не глядя на неё.
— Я просто смотрю. — Джейн бочком протиснулась к стеклянной полке, где на пенопластовых головах сидели четыре парика. Один был чёрным и блестящим, постриженным в удлинённый пушистый боб. Джейн примерила его, глядясь в тусклое зеркало.
— Сколько этот стоит?
— Пятнадцать. Но мы ещё не…
— Вот. Спасибо! — Джейн бросила двадцатифунтовую купюру на прилавок и выскочила из магазина. Добежав до угла, она притормозила и крутанулась перед витриной, ловя своё отражение. Ухмыляясь, посмотрела на себя и двинулась домой, весёлая и слегка пошатывающаяся.

В понедельник утром она пошла в зоопарк — приступать к волонтёрской работе. Bhutanitis lidderdalii  она прикрепила на кусок пенопласта, подложив под низ кусочек бумаги, чтобы лапки не втыкались в пузырчатую поверхность. Но сначала она размягчила его, положив в банку с сырой бумагой, потом достала снова и поместила на выставочную платформу, аккуратно пронзив его грудь — чуть правее центра — булавкой номер 2. Заботливо водрузила на панель рядом с бражником и вышла из дому.
На служебном входе ее уже дожидался пропуск. Утро было ясное, тёплое, каких не выдавалось уже целую неделю; длинные волоски на лбу вибрировали, как натянутая проволока, за которую нечаянно дёрнули. Бритой голове под париком было жарко, лил пот, кололи отрастающие волоски. Очки давили на переносицу, и кожа зудела. Улыбаясь, Джейн шагала мимо гиббонов, орущих в вольере, и карликовых гиппопотамов, которые спокойно плавали с закрытыми глазами в пруду, а зелёные пузыри лопались вокруг них, как маленькие рыбки. Напротив «Мира Насекомых» женщина в униформе выгружала мешки с кормом из тележки для гольфа.
— Доброе утро, — жизнерадостно поздоровалась Джейн и вошла.
Дэвида Бирса она нашла рядом с температурным датчиком за стеклянной клеткой с шипящими тараканами.
— Что-то случилось прошлой ночью, чёртова штука совсем остыла. — Он бросил взгляд на Джейн, передал ей дощечку для письма и начал снимать верхнюю часть устройства. — Я позвонил в техотдел, но у них это хреновое утреннее совещание. Блядские компы…
Сунув руку в контрольный отсек, он сердито щёлкнул по измерителю.
— Вы что-нибудь понимаете в компьютерах?
— В таких нет. — Джейн приблизила лицо к прозрачной передней стенке клетки. Внутри сидели с полдюжины блестящих тараканов, каждый в пять дюймов длиной и цветом как разбавленный кленовый сироп. Они неподвижно лежали рядом с чашкой Петри, наполненной чем-то вроде мочёного коричневого сахара.
— Они сдохли?
— Эти-то? Чёрта с два, они бессмертные. По ним хоть ногами ходи, всё равно не издохнут. Можете поверить, я пробовал. — Он продолжил возиться с датчиком, наконец вздохнул и поставил крышку на место. — Ладно, придётся подождать парней из техотдела. Пошли, помогу вам начать.
Он стремительно провёл её по лаборатории, выдвигая ящики с анатомическими инструментами, демонстрационными подставками, булавками; показал ей, в каких мини-холодильниках лежит корм и для каких именно насекомых. Сахарный сироп, кукурузный крахмал, пластиковые контейнеры с более мелкими насекомыми, личинками и мучными червями, крошечными серыми жуками.
— В основном мы просто заменяем тех, которые померли, — объяснял Дэвид, — да ещё надо проверять, чтобы на растениях не появлялись вредные грибы. Природа всё делает сама, а мы только подправляем её, когда надо. Школьники толкутся здесь постоянно, но за ними приглядывают экскурсоводы. Если хотите поговорить с ними, никто вам не запрещает, даже наоборот.
Он повернулся спиной к маленькой раковине, в которой мыл пустые банки, вытер руки, подошёл ближе и сел на стол.
— Ничего гламурного в нашей работе нет. — Он потянулся к пластиковому стаканчику с кофе и отхлебнул, невозмутимо разглядывая её. — Диссертаций никто из нас уже не пишет.
Джейн пожала плечами.
— Ну и ладно.
— Здесь даже не очень интересно. Работа вполне рутинная. Скукота..
— Ничего страшного. — От внезапного приступа тревоги голос Джейн дрогнул. Почувствовав, как её лицо заливает краска, она поспешно потупилась. — Правда, — угрюмо добавила она.
— Тогда располагайтесь. Кофе вон там; правда, вам придётся отмыть для себя чашку. — Он склонил голову набок, посмотрел на Джейн с любопытством и сказал:
— Вы что-то сделали с волосами?
Она коротко кивнула, пальцем отбросив край чёлки.
— Ага.
— Мило. Прямо как Луис Брукс. — Он соскочил со стола и прошел к компьютерному столу в другом конце комнаты. — Если надо, пользуйтесь моим компьютером, я дам пароль.
Джейн кивнула, с облегчением чувствуя, как бледнеет краска, залившая её лицо.
— Сколько здесь работает людей?
— Вообще-то народу нам как раз не хватает — нанимать денег нет, а гранты кончились. Так что здесь в основном я да кто-нибудь из экскурсоводов, кого Кэролайн пришлёт. Но эти престарелые мальвины терпеть не могут всяких жуков-червяков. Так что сам Бог нам вас послал, Джейн.
Он произнёс её имя чуть насмешливо и криво ухмыльнулся.
— Вы говорили, что у вас есть опыт оформления экземпляров? Ну, вот, я всегда стараюсь сохранить как можно больше мёртвых бабочек, чтобы потом, когда выдастся денёк поспокойнее, — чего здесь не случается никогда — оформить их и потом использовать на занятиях со школьниками. Однако неплохо было бы иметь и запасные экземпляры: я раздавал бы их учителям, пусть уносят в классы. У нас неплохой вебсайт, и мы могли бы запустить на нём интерактивные программы. Сегодня по расписанию школьников нет, по понедельникам здесь обычно тихо. Так что, если сможете поработать вон с теми, — он показал туда, где на рабочем столе громоздились картонные коробки и стеклянные банки, — было бы просто здорово, — закончил он и повернулся к компьютерному экрану.
Всё утро она оформляла насекомых. Среди них попадалось мало интересных и необычных: несколько коричневых хвостаток, траурницы, три шипящих таракана, несколько лимонниц. Но была и одна Acherontia atropos,  бражник мёртвая голова, на спинке которой серые, коричневые и бледно-жёлтые чешуйки складываются в изображение человеческого черепа. Хоботок у неё не опушённый, двойные кончики настолько острые, что могут проткнуть палец: Джейн осторожно прикоснулась к ним и сморщилась от удовольствия, когда кровавая бусинка выступила на кончике пальца.
— Обед с собой захватили?
Она оторвалась от яркой лупы с подсветкой, которой пользовалась, и удивлённо моргнула.
— Обед?
Дэвид Бирс расхохотался.
— Наслаждаетесь? Это хорошо, и время быстрее идёт. Да, обед! — Он потёр ладони; безжалостный свет делал его похожим на гнома, и без того резкие черты заострились и стали злобными. — В палатке возле кошек продают приличную жареную рыбу с картошкой. Пошли, я угощаю. Отметим ваш первый день.
Они сидели за столиком для пикника возле продуктовой палатки и ели. Дэвид достал из рюкзака бутылку эля и разделил ее содержимое с Джейн. Рассеянные облака, словно дым, уносились на юг. За соседним столиком индианка и трое мальчишек бросали ломтики жареной картошки чайкам — птицы пикировали с истошными криками, и младший мальчик испуганно вопил.
— Будет дождь, — сказал Дэвид, глядя в небо. — Плохо. — Побрызгав уксусом свою жареную пикшу, он поглядел на Джейн. — Ну как, ходили куда-нибудь в выходные?
Она улыбнулась, глядя в стол.
— Да, ходила. Было весело.
— И куда же? В «Электрический зал»?
— О господи, нет. В то, другое место. — Она бросила взгляд на его руку, лежавшую подле на столе. Длинные пальцы, чуть широковатые костяшки; но сверху ладонь была гладкой, того же приятного коричневого оттенка, что и кончики крыльев мёртвой головы. У Джейн закололо брови, тепло потекло от них, как вода. Когда она подняла голову, то смогла различить его запах — запах мускусного мыла и соли; его дыхание горьковато-сладко пахло элем.
— Да? Это куда же? Я уже так давно никуда не хожу, что заблудился бы в Кэмден-тауне, вздумайся мне пройтись сегодня.
— Не знаю. В «Улей», что ли?
Она и представить себе не могла, что он о нём слышал — слишком уж стар. Но он повернулся к ней на скамейке и поднял в притворном удивлении брови.
— Вы ходили в «Улей»? И вас пустили?
— Да, — выдавила Джейн. — То есть я не знаю — это же просто танцклуб. Я просто… танцевала.
— Вот как. — Взгляд Дэвида Бирса заострился, солнце отразилось в его карих глазах, и они сверкнули холодным изумрудным отблеском. — Вот как.
Взяв со стола бутылку с элем, она принялась отковыривать этикетку.
— Да.
— Значит, у вас есть бойфренд?
Она покачала головой, свернула кусочек этикетки в крохотную пилюльку.
— Нет.
— Хватит. — Его ладонь накрыла её пальцы. Сняв её руку с бутылочной этикетки, он положил её на край стола. Джейн сглотнула: его ладонь до боли вдавливала её руку в металлический край. Глаза Джейн закрылись: она почувствовала, что парит и видит в нескольких футах внизу себя саму, стройную, в глянцево-чёрном парике на голом черепе, с запястьем, выгнутым, как кривой стебелёк. Внезапно его рука соскользнула под стол и коснулась её ноги, пока он наклонялся за рюкзаком.
— Пора за работу, — сказал он легко, соскользнул со скамьи и забросил рюкзак за спину. Бирс отвернулся, и ветерок взъерошил его длинные седеющие волосы. — Я вас провожу.
Чайки над головами кричали и хлопали крыльями, роняя кусочки рыбы на мостовую. Джейн смотрела перед собой, на стол, на бумажные подносы с остатками еды, на осу, которая присела на застывший кусочек жира и начала кормиться. Золотистая грудка пропиталась влагой.

В ту ночь она не пошла в «Улей». Вместо этого она натянула платье из лоскутков поверх джинсов с «док-мартенсами», сунула парик в комод и направилась в маленький бар на Инвернесс-стрит. Ясный день обернулся дождём, в чёрных лужах, как в расплавленном металле, вязли янтарные огни светофоров и уличных фонарей.
— Эй. Красивые волосы. — Мужчина лет тридцати, тоже наголо бритый, подошёл к табурету Джейн. В пальцах он держал сигарету и, быстрыми нервными движениями поднося её ко рту, курил, глядя на Джейн. Потом ткнул сигаретой в потолок, туда, где висел оглушительно грохочущий динамик.
— Нравится музыка?
— Не особо.
— Хей, да ты из Америки? Я тоже. Чикаго. Один мой кореш, он работает в Ситибанке, рассказал мне про это местечко. Еда неплохая. Тапас. Мелкие осьминоги. Любишь осьминогов?
Джейн прищурилась. На нём были дорогие вельветовые брюки, мятый пиджак из грубого чёрного льна.
— Нет, — сказала она, но не отвернулась.
— И я нет. Как будто огромного скользкого жука жуёшь. Джефф Даннинг…
Он выставил вперёд руку. Джейн легко коснулась его ладони и улыбнулась.
— Рада встрече, Джефф.
Следующие тридцать минут она притворялась, будто слушает его, кивая и ослепительно улыбаясь всякий раз, когда он поднимал на неё взгляд. В баре становилось всё более людно и шумно, и люди уже алчно поглядывали на табурет Джейн.
— Думаю, мне лучше сдать это сиденье, — объявила она, спрыгивая на пол и проталкиваясь к двери. — Пока меня не съели.
Джефф Лэннинг поспешил за ней.
— Эй, может, пообедать хочешь? «Кэмденская брассери» здесь недалеко…
— Нет, спасибо. — Она задержалась на обочине, невинно разглядывая свои «док-мартенсы». — А может, ты хочешь зайти, выпить что-нибудь?
Её квартира произвела на него большое впечатление.
— Бог ты мой, да это местечко на полмиллиона потянет, легко! А это три четверти миллиона зелёных. — Он открыл и закрыл дверцы буфета, любовно погладил сланцевую раковину.
— Прекрасные полы из твёрдого дерева, скоростной доступ — ты не рассказывала, чем занимаешься.
Джейн засмеялась.
— Стараюсь не делать ничего. Вот…
Передавая ему бокал с бренди, она мизинцем провела по его запястью.
— А ты похож на парня, который любит приключения.
— Да, крупные приключения — это моё. — Он поднял свой стакан. — А что ты имела в виду? Охоту на крупную дичь?
— Мммм. Возможно.
На этот раз пришлось помучиться не Джеффу Ланнингу, а ей. Он мирно лежал в своих оковах, услужливо шевеля коренастым торсом, когда она приказывала. От дешёвого вина в баре «Ганза» у неё болела голова; длинные волоски над её бровями оставались плотно прижатыми и не двигались до тех пор, пока она не закрыла глаза, и тут же явилось непрошеное видение — рука Дэвида Бирса, накрывшая её ладонь.
— Попробуй, убеги, — прошептала она.
— Притормози, Нелли, — выдохнул Джефф Даннинг.
— Попробуй, убеги, — повторила она хрипло.
— Ох. — Мужчина слегка заскулил. — Господи, что… о, Господи, что…
Она торопливо наклонилась и поцеловала кончики его пальцев, видя, как врезается в его рыхлое запястье кожаный браслет. На этот раз она была готова, когда он с пронзительными воплями завертелся на кровати, его руки и ноги укоротились, потом совсем исчезли, а бритая голова втянулась в торс, как улитка в панцирь.
Но к чему она была совсем не готова, так это к существу, оставшемуся на кровати — с пушистыми усиками, которые трепетали так, словно улавливали эхо её трепета, с изящными вытянутыми шпорами на концах нижней пары крыльев, по четыре дюйма длиной.
— О, — выдохнула она.
Она не осмеливалась дотронуться да него, пока он не взлетел: стройные шпоры, хрупкие, как алые сосульки, с локонами шафрановых завитков на кончиках, большие нежные крылья тоже шафрановые, с серо-голубыми и алыми пятнами-глазами, размах без малого шесть дюймов. Мадагаскарская сатурния, одна из прекраснейших и редчайших ночных бабочек, неповреждённые экземпляры почти не встречаются.
— Что же мне с тобой делать, что делать? — ворковала она, когда бабочка расправила крылышки и поднялась с кровати. Она летела, описывая короткие стремительные дуги; Джейн поспешила задуть свечи, пока бабочка до них не добралась. Потом накинула кимоно, не включая свет, закрыла дверь в спальню и побежала в кухню за фонариком. Там она ничего не нашла, но вспомнила, как Эндрю говорил ей, что в подвале есть фонарь.
Она не спускалась туда с тех пор, как её провели по квартире в первый раз. Там горел яркий свет, вдоль стен тянулись длинные аккуратные шкафы с выдвижными ящичками, винная стойка от пола до потолка с бутылками кларета и старого бургундского, компактная стиральная машина и сушка, маленький холодильник, ведра и щётки, ожидающие еженедельного визита уборщицы. Фонарь она нашла на крышке холодильника, рядом с ним коробку запасных батарей. Пощёлкав кнопкой фонарика, она посмотрела на холодильник и рассеянно открыла его.
При виде таких запасов вина она подумала, что холодильник, наверное, забит пивом. Но там оказалась лишь длинная пластмассовая коробка с красной крышкой и красным стикером биологической опасности на боку. Джейн поставила фонарь на место, нагнулась, осторожно вытащила коробку и опустила её на пол. Сверху была этикетка, надписанная чётким архитектурным почерком Эндрю.

Др. Эндрю Филдерман
Хоспис Св. Мартина

— Хм, — сказала она и открыла коробку.
Внутри оказался маленький красный контейнер для биологически опасных отходов и десятки полиэтиленовых пакетиков с одноразовыми шприцами, ампулами и суппозиториями. Все они содержали морфин в разных дозах. От удивления Джейн вытаращила глаза, потом открыла один пакет. Вытряхнула с полдюжины ампул с морфином себе на ладонь, аккуратно закрыла пакет, вернула его в коробку, а коробку поставила в холодильник. Потом схватила фонарь и бросилась наверх.
Поймать лунную моль удалось не сразу. Сначала надо было найти подходящего размера банку, потом очень осторожно заманить бабочку внутрь, так, чтобы она не повредила свои хрупкие шпоры. Для этого Джейн положила банку на бок, поставила позади неё лампу на гибкой ножке и включила её, так чтобы свет проходил сквозь дно банки. Минут через пятнадцать бабочка села на банку и начала балансировать, пытаясь крошечными лапками удержать равновесие на скользкой изогнутой поверхности. Ещё несколько минут, и она забралась внутрь и устроилась там на кучке листков, которые Джейн пропитала спиртом. Тогда она крепко закрыла банку, оставила её на боку и стала ждать, когда бабочка умрёт.

За следующую неделю она приобрела ещё три особи. Papilio demetrius,  японского парусника с элегантными оранжевыми глазками на бархатисто-чёрном фоне; огненного червонца, который, по правде говоря, был вовсе не огненным, зато с очень милыми крылышками тыквенного цвета; и Graphium agamemnon,  малазийский вид с ядовито-зелёными пятнами и ярко-жёлтыми полосками на тускло-коричневом фоне. Рискнув покинуть Кэмден-таун, она поймала парусника в частных апартаментах какого-то садомазохистского клуба в Ислингтоне, a Graphium agamemnon  — в припаркованной машине позади шумного паба в Крауч-энде. Редкая медянка попалась ей поздно ночью на незастроенном участке рядом с Тоттенхем-корт-роуд, где столбики кровати она заменила обломками металлической ограды. Морфин оказался полезным приобретением, хотя всё равно ей приходилось ждать, пока мужчина кончит, и только потом втыкать ампулу ему в горло, целясь в сонную артерию. Тогда бабочки получались уже сонными и через минуту-другую умирали без всякого вреда для крыльев. Избавляться от оставшейся одежды было легко, труднее бывало с бумажниками, которые она запихивала в глубину мусорных контейнеров, когда могла, или прятала в кухонное ведро, а потом караулила, когда появится мусорная машина.
В Южном Кенсингтоне она обнаружила магазин энтомологического оборудования. Там она купила запас препаратов для накалывания бабочек, а заодно небрежно поинтересовалась, не купит ли владелец пару выставочных экземпляров.
Тот пожал плечами.
— Посмотрим. Что предлагаете?
— Ну, сейчас у меня только одна Argema mittrei.  — Джейн поправила очки и обвела магазин взглядом. — Много морфид, павлиноглазка атлас: ничего необычного. Но, возможно, у меня будет ещё одна, и в таком случае…
— Да ну, сатурния? Откуда вы её взяли? — Брови продавца поползли вверх, и Джейн вспыхнула. — Не беспокойтесь, я стучать не стану. Господи, да я мог бы завязать с бизнесом. Конечно, на витрину такое не выставишь, но, если надумаете с ней расстаться, дайте мне знать. У меня есть клиенты, для которых я собираю информацию.

Три дня в неделю она ходила в зоопарк, на свою добровольную службу в секции насекомых. Как-то в среду, через день после поимки роскошного экземпляра Urania leilus,  чьи крылья сильно пострадали от проливного дождя, она вошла в лабораторию и увидела Дэвида Бирса, который сидел и читал «Кэмден нью джорнал». Он поднял от газеты глаза и нахмурился.
— Вы всё ещё бродите одна по вечерам?
Кровь застыла у неё в жилах, во рту пересохло; повернувшись к нему спиной, она поспешила к кофейной машине.
— А что? — спросила она, изо всех сил стараясь сохранить ровный тон.
— А то, что здесь статья про кое-какие местные клубы. Судя по всему, пропали несколько человек.
— Правда? — Джейн сделала себе кофе, ребром ладони смахнула со стола пролитые несколько капель. — Что с ними случилось?
— Никто не знает. Исчезли два парня, семьи рвут и мечут, всё такое. Может, просто сбежали. Кэмден-таун пожирает мальчишек живьём. — Он отдал газету Джейн. — Хотя одного из них в последний раз видели возле Хайбери-филдс, у какого-то секс-клуба.
Она пробежала статью глазами. Ни о каких подозреваемых речи не было. И тел тоже не нашли, хотя подозрения, что случилось неладное, были. («Кен в жизни бы не уехал, не предупредив нас или своё начальство…»)
Всем, кто знал хоть что-нибудь, предлагали связаться с полицией.
— Я по секс-клубам не хожу, — твёрдо заявила Джейн. — К тому же они оба парни.
— Ммм. — Дэвид откинулся на спинку кресла, меряя её хладнокровным взглядом. — А кто побывал в «Улье» в первую неделю в Лондоне?
— Это танцевальный клуб! — отрезала Джейн. Она расхохоталась, свернула газету в трубку и легонько стукнула его по плечу.
— Не беспокойтесь. Я буду осторожна.
Дэвид продолжал разглядывать её, сверкая карими глазами.
— А кто сказал, что я из-за вас беспокоюсь?
Она улыбнулась, но, когда повернулась к раковине и начала перемывать бутылки, губы ее были поджаты.
День выдался промозглый — скорее, конец ноября, чем середина мая. В расписании значились только две группы школьников; обычный поток посетителей пересох. Компания пожилых женщин поохала над тараканами и, едва взглянув на бабочек, прошаркала в другое здание. Дэвид Бирс беспокойно пробежал через лабораторию к клеткам, которые надо почистить, а потом в техотдел с новыми жалобами. Джейн приготовила и надела на булавки двух жуков-оленей, чьи острые лапки кололи ей пальцы, пока она протыкала блестящие каштановые панцири. Наконец она занялась наведением порядка в ящиках, как попало набитых бланками и микроскопами, компьютерными деталями и анатомическими инструментами.
Было уже около трёх, когда Дэвид появился снова, в блестящей от дождя куртке, со спрятанными под капюшон волосами.
— Собирайтесь, — велел он, стоя в незакрытой двери. — Идём обедать.
Джейн оторвала глаза от компьютера: она как раз обновляла список экземпляров.
— Вообще-то я совсем не голодная, — сказала она с извиняющейся улыбкой. — Идите вы.
— Да ну вас. — Дэвид громко хлопнул дверью и направился к ней, оставляя на плиточном полу мокрые пятна от кроссовок. — Это подождёт до завтра. Пошли, ни хрена тут срочного нет, потом сделаете.
— Но… — Она уставилась на него. Капюшон соскользнул с его головы; седоватые волосы свисали на плечи, влажные от дождя острые скулы придавали ему вид статуэтки, вырезанной из промасленного дерева.
— Что, если кто-нибудь придёт?
— Одна очень милая экскурсовод, некая миссис Элеанор Фелтвелл уже на посту, если вдруг, вопреки вероятности, появится хотя бы один посетитель.
Он наклонился так, что его голова оказалась на одном уровне с её лицом, и сморщился, глядя в экран компьютера. Прядь его волос пощекотала ей щёку. Кожа под её париком зачесалась так, словно по ней забегали крошечные мурашки; она вдыхала тёплый кисловатый запах его пота и чего-то ещё, более резкого, похожего на раздавленный жёлудь или свежие древесные опилки. Усики над её лбом внезапно затрепетали. Сладость жжёным сахаром обволокла её язык. В панике она отвернулась, чтобы он не успел увидеть её лицо.
— Я… мне надо закончить это…
— Да на хрен всё это, Джейн! Мы же вам не платим. Ну, пошли, пошли, будьте хорошей девочкой…
Он схватил Джейн за руку и рывком поднял со стула, а она всё отводила взгляд. Пряди дешёвого парика царапали ей лоб, и она слегка отбросила их назад.
— Собирайтесь. Что, разве у вас в Америке не бывает выходных?
— Ладно, ладно. — Она отвернулась, взяла чёрный виниловый плащ и рюкзак, оделась и стала ждать его у двери. — Ну и проголодались вы, должно быть, — сердито сказала она.
— Нет. Просто надоело всё до отупения. Вы были в «Рубине в пыли»? Нет? Значит, свожу, идемте…
Ресторан был в конце Хай-стрит: маленькое, жизнерадостно-пафосное заведение, сумеречное в серый полдень, с крошечными деревянными столиками, на которых лежали брошенные посетителями газеты и стояли переполненные пепельницы. Дэвид Бирс заказал стейк и пинту пива. Джейн выбрала лёгкий салат — цветы настурции на бледно-зелёном латуке — и бокал красного вина. В последнее время у неё совсем не было аппетита, она жила на одних витаминизированных фруктовых напитках из магазина здорового питания да пахлаве из греческой пекарни у станции метро.
— Так. — Дэвид Бирс воткнул вилку в кусок стейка, искоса глядя на неё. — Только не говорите мне, что не были здесь раньше.
— Не была! — Несмотря на неловкость, которую она испытывала в его присутствии, она рассмеялась и поймала своё отражение в зеркале во всю стену. Худенькая, гибкая молодая женщина в бесформенном перуанском свитере, с плохой стрижкой, в уродливых очках. Глядя на своё отражение, она вдруг почувствовала себя невидимой и сильной. Вскинув голову, она улыбнулась Бирсу. — Еда тут хорошая.
— Значит, никто не водит вас вечерами в ресторан? Никто не готовит? Я думал, у вас, американских девушек, обожатели в ногах валяются. Рабы-обожатели, — сухо добавил он. — Или, может, рабыни. Если это по вашей части.
— Нет. — Она уставилась в салат, скромно покачала головой и отпила вина. Вино только усилило чувство неуязвимости. — Нет, я…
— Значит, бойфренд остался дома, так? — Он допил своё пиво, заказал официанту ещё и повернулся к Джейн. — Что ж, это хорошо. Это очень хорошо — для него, — добавил он и коротко хрипло хохотнул.
Официант принёс вторую пинту пива и ещё вина для Джейн.
— Ой, мне в самом деле лучше не…
— Пейте, Джейн. — Под столом что-то больно придавило её ногу. В тот день на ней были не «док-мартенсы», а красные пластмассовые мыльницы. Дэвид Бирс пяткой наступил ей прямо на пальцы; от неожиданности и боли она зашипела и попыталась вытащить свою ногу из-под его кроссовки: её кости буквально затрещали под ним. Её усики вздрогнули, потом напряглись, и жар взорвался внутри неё, как прорастающее семя.
— Ну, давай, — сказал он тихо, подвигая к ней бокал. — Ещё один глоток, вот умница…
Она схватила бокал и выпила залпом, проливая вино на свитер. Жестокое давление на её ногу уменьшилось, но, пока вино текло ей в горло, она чувствовала, как горячий воздух поднимает её наверх, и как воздушные струи курсируют между ней и той девушкой внизу, которая, выпив, дрожащей рукой ставит бокал на место.
— Вот так. — Дэвид Бирс улыбнулся и, склонившись к ней, нежно сжал её руку обеими ладонями. — Куда лучше, чем работать. Правда, Джейн?

По дорожке вдоль канала он проводил её домой. Джейн пыталась отговорить его, но он выпил три пинты; пиво не то чтобы заставило его опьянеть, скорее, добавило ему холодного упрямства, и она сдалась. Дождь перешёл в морось, мутная вода канала серебрилась и посверкивала в сумерках. Они обогнали нескольких человек, и Джейн поймала себя на том, что ей хочется, чтобы появился кто-нибудь ещё и дал ей повод ближе придвинуться к Дэвиду Бирсу. Он шёл вплотную к каналу, в нескольких футах от Джейн; когда поднимался ветерок, она улавливала его дубовый запах поверх затхлой вони застоявшейся воды и гниющих цветов боярышника.
Перейдя через мост, они по улице подошли к её квартире. У парадного входа Джейн остановилась и, несмело улыбаясь, сказала:
— Спасибо. Всё было очень хорошо.
Дэвид кивнул.
— Рад, что мне, наконец, удалось выгнать вас из вашей клетки. — Подняв голову, он окинул дом оценивающим взглядом. — Господи, так вы тут живёте? Снимаете с кем-то квартиру, что ли?
— Нет. — Она замешкалась: не могла вспомнить, что говорила ему об условиях своей жизни. Но, не успела она придумать, что бы соврать, как он уже шагнул мимо неё к входной двери и встал, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку и посматривая в окно.
— Не возражаете, если я зайду взглянуть? Профессиональным энтомологам не часто выпадает возможность увидеть, как устраиваются коллеги.
Джейн замешкалась ещё больше, у неё даже свело живот; но решила, что уж лучше впустить его, чем переубеждать.
— Ладно, — с неохотой согласилась она и открыла дверь.
— Мммм. Мило, мило, очень мило. — Он обошёл гостиную, и, повернувшись на каблуках, подчёркнуто выразил восторг замысловатой лепниной, африканскими коврами, каминной полкой с толстыми церковными свечами и золочёным зеркалом.
— Господи, и это всё для такой девчонки, как вы? Умная киска, леди Джейн, отличное нашла местечко, где приземлиться на все четыре лапки.
Она вспыхнула. Направляясь в спальню, он прошёл так близко, что задел её плечо; ей даже пришлось прикрыть глаза, когда огненная волна прокатилась по ней, и затрепетали усики.
— Вау, — воскликнул он.
Медленно она прошла за ним. Он стоял напротив стены, где на краю деревянной панели размещалась её выставка. В неподдельном изумлении он открыл рот и вытаращил глаза.
— Это что, ваше ? — удивился он, не сводя глаз с бабочек. — Вы что, сами их поймали?..
Она пожала плечами.
— Невероятно! — Взяв в руки Craphium agamemnon,  он поднёс её к лучу оловянного света, падавшего из стеклянной двери. — Вы и оформили их сами?
Она кивнула, пересекла комнату и встала рядом с ним.
— Ага. Это же видно, вот… — Она ткнула в Urania leilus  в её дубовой рамке. — На неё дождь попал.
Поставив на место Craphium agamemnon, Дэвид Бирс принялся читать ярлыки на других.

Papilio demetrius 
Соединённое Королевство: Лондон
Хайбери-филдз, Ислингтон
7. V. 2001
Дж. Кендалл

Loepa katinka 
Соединённое Королевство: Лондон
Фишбери-парк
09. V. 2001
Дж. Кендалл

Argema mittrei 
Соединённое Королевство: Лондон
Кэмден-таун
13. IV. 2001
Дж. Кендалл

Он покачал головой.
— Только вы облажались — написали «Лондон» на каждой. — Он повернулся к ней, криво улыбаясь. — Что-то я не припоминаю, когда я в последний раз видел сатурнию в Кэмден-тауне.
Она выдавила смешок.
— Ой, верно.
— И ещё, я уверен, что вы просто не могли поймать их сами…
Он поднял Loepa katinka,  маслянисто-жёлтую императорскую сумеречницу с ржаво-красными и угольно-чёрными павлиньими глазками на крыльях.
— Давненько я тут таких не видел. Даже в Финсбери.
Джейн скорчила гримаску, как бы извиняясь.
— Ну, да. Я имела в виду, что я их там нашла — купила.
— Мммм. — Он поставил моль обратно на приступочку. — Придётся вам поделиться со мной своими источниками. А то мне в Северном Лондоне никогда ничего подобного не попадается.
Он повернулся и пошёл прочь из спальни. Джейн торопливо привела в порядок свою выставку — теперь у неё дрожали и руки — и поспешила за ним.
— Что ж, леди Джейн. — В первый раз он глядел на неё без своего обычного насмешливого высокомерия, глаза с зелёными искорками смотрели озадаченно, почти печально. — По дороге мне хотелось сказать, что вам нужен кто-то, кто будет о вас заботиться. Но, похоже, с этим вы справились и без меня.
Джейн смотрела себе под ноги. Он шагнул к ней, аромат дубовой мастики и мёда заполнил её ноздри, пахло раздавленными желудями, молодым папоротником. У неё закружилась голова, рука потянулась к нему; но он лишь коснулся её щеки кончиками пальцев.
— Спокойной ночи, Джейн, — сказал он тихо и вышел в вечерний туман.

Как только он ушёл, она бросилась к окнам и задёрнула все бархатные шторы, потом сорвала с головы парик и швырнула на кушетку вместе с очками. Сердце её колотилось, лицо блестело от пота — что было тому причиной, страх, ярость или разочарование, она не знала. Сбросив с себя джинсы и свитер, она оставила их лежать на полу, а сама протопала в ванную. Двадцать минут она стояла под душем, запрокинув голову, пока вода смывала с кожи ароматы папоротника и прелой листвы.
Наконец она вышла. Вытерлась, бросила полотенце на пол и пошла в кухню. Вдруг ей страшно захотелось есть. Она распахивала дверцы шкафов, выдвигала ящики, пока не нашла баночку лавандового мёда из Прованса. Крышку она швырнула в раковину, где та завертелась, как волчок, и прямо руками стала запихивать в себя мёд. Покончив с ним, она схватила баночку с лимонным творогом и съела его почти весь, пока не почувствовала, что её вот-вот стошнит. Сунув голову в раковину, она напилась воды из-под крана и наконец, довольная, пошла в спальню.
Там она оделась, чувствуя себя тёплой и вялой, как во сне; натянула колготки в красную и жёлтую полоску, нейлоновую юбку, тугую красную футболку. Никаких трусиков, никакого лифчика. Вставила контактные линзы, оглядела себя в зеркале. Её волосы начали отрастать, редкая бархатистая щетинка казалась синеватой в тусклом свете. Чёрным карандашом она размашисто подвела веки, потом, повинуясь внезапному порыву вдохновения, подрисовала изгиб каждого усика так, чтобы они касались висков. Губы тоже накрасила чёрным и пошла искать чёрный виниловый плащ.
Из дома она вышла рано, в такую пору клубы ещё закрыты. Дождь кончился, но всё покрывал густой жирный туман; он пристал к витринам магазинов и ветровым стёклам машин, и Джейн казалось, что её лицо застряло в клейкой двустворчатой раковине. Часами она бродила по Кэмден-тауну, её огромные фиалковые глаза следили за всяким мужчиной, который обращал на неё свой взгляд, и всех находили неподходящими. Раз ей показалось, будто она видит Дэвида Бирса, выходящего из «Рубина в пыли», но, остановившись посмотреть, как он переходит дорогу, она поняла, что это не Дэвид, а кто-то другой. Гораздо моложе, длинные тёмные волосы заплетены в густую косицу, на ногах сапоги до колен. Он пересёк Хай-стрит и пошёл к метро. Джейн помешкала, а потом бросилась за ним.
Он направлялся в «Электрический зал». Человек пятнадцать уже стояли возле клуба и тихо разговаривали. Человек, за которым она шла, тоже встал в очередь, один. Джейн остановилась через дорогу и стала ждать, когда клуб откроется и очередь, тихо шаркая, всосётся внутрь. Длинноволосый молодой человек скрылся внутри; Джейн сосчитала до ста, перешла улицу, купила билет и вошла.
В клубе оказалось три уровня; наконец она нашла его на самом верху. Даже в дождливый вечер среды здесь было людно, из динамиков орали Идрис Мохаммед и Джимми Клифф. Он стоял один возле бара и пил из бутылки воду.
— Привет! — крикнула она, подплывая к нему со своей фирменной улыбкой типа «первый день в школе». — Танцевать будешь?
Он оказался старше, чем она думала, — тридцать с чем-то, — но всё равно не такой старый, как Бирс. Он уставился на неё, недоумевая, потом пожал плечами.
— Буду.
Они танцевали, передавая друг другу бутылку.
— Как тебя зовут? — крикнул он.
— Клеопатра Баттерфляй.
— Шутишь! — проорал он в ответ. Песня кончилась, заблеял фидбэк, и они пошли к бару отдышаться.
— А что, ты знаешь ещё одну Клеопатру? — насмешливо спросила Джейн.
— Нет. Просто сумасшедшее имя, вот и всё. — Он улыбнулся. Он был красивее Дэвида Бирса: черты более мягкие, округлые, глаза тёмно-карие, поведение сдержанное.
— Меня зовут Томас Рейберн. Том.
Он купил бутылку «пеллегрино» себе и ещё одну для Джейн. Она выпила свою быстро, стараясь догнать его. Закончив, поставила пустую бутылку на пол и стала обмахиваться ладонью.
— Здесь жарко. — Приходилось перекрикивать музыку, и горло болело. — Надо бы выйти погулять. Со мной хочешь?
Он помешкал, оглядываясь.
— Вообще-то я здесь должен кое-кого встретить… — начал он, хмурясь. — Но…
— А. — Разочарование затопило её, переходя в острое отчаяние. — Ну, ладно. Ничего страшного.
— А, какого чёрта. — Он улыбнулся: у него были красивые глаза, взгляд более спокойный и обнадёживающий, чем у Бирса. — Я же всегда могу вернуться.
Снаружи она повернула направо, в направлении канала.
— Я тут совсем рядом живу. Хочешь зайти выпить?
Он снова пожал плечами.
— Вообще-то я не пью.
— Ну, тогда съесть чего-нибудь? Здесь совсем недалеко — вот так идти вдоль канала, и там, через пару кварталов от Кэмденского шлюза…
— Да, ясно…
Разговор получался бессвязный.
— Тебе надо быть осторожнее, — сказал он, пока они шли через мост. — Читала про людей, пропавших в Кэмден-тауне?
Джейн кивнула, но ничего не ответила. Она чувствовала себя взволнованной и неуклюжей, как будто слишком много выпила — хотя после тех двух бокалов вина с Дэвидом Бирсом к спиртному не притрагивалась. Её спутнику тоже, похоже, было неловко; он то и дело оглядывался, как будто ждал, что кто-то вот-вот появится у них за спиной.
— Мне надо было позвонить, — сокрушённо объяснил он. — А мобильник разрядился.
— От меня позвонишь.
— Да ладно, не надо.
По его тону она угадала, что он уже прикидывает, как будет уходить, вежливо, чтобы не обидеть её, но быстро.
Войдя в квартиру, он сел на кушетку, взял номер «Тайм-аут» и стал перелистывать страницы, притворяясь, будто читает. Джейн сразу прошла в кухню и налила себе бренди. Осушив первый бокал, налила второй, вернулась к нему и села рядом с ним на кушетку.
— Итак. — Скинув свои «док-мартенсы», она медленно провела затянутой в чулок стопой по его ноге от икры до бедра. — Ты сам откуда?
Он оставался бесстрастным, так что она даже усомнилась, удастся ли его раскачать. Но немного погодя они уже лежали на кушетке, обнажённые до пояса, его возбуждённый член, выглядывая из расстёгнутой ширинки, прижимался к её голому животу.
— Пойдём туда, — хрипло шепнула Джейн. Взяв его за руку, она повела его в спальню.
Задержавшись лишь для того, чтобы зажечь свечу, она легла рядом с ним. Его глаза были полуприкрыты, он часто дышал. Когда она провела ногтем вокруг его соска, он тихо вскрикнул от неожиданности, перекатился и придавил её к постели.
— Погоди! Не так быстро, — сказала Джейн и выскользнула из-под него. В последние недели она не снимала своё приспособление с кровати, пряча наручники под простыни, когда они не были нужны. Теперь она выхватила из-под подушки ремень. Он ещё не рассмотрел, что она делает, как ремень уже стиснул его запястье.
— Эй!
Она нырнула в изножье постели, едва успев увернуться от его ноги, которая колотила по покрывалу. Справиться с первой ногой оказалось нелегко, но она так усиленно хихикала и щекотала ему бедро, что он в конце концов успокоился. Со второй ногой было проще, а потом она соскочила с кровати и опрометью кинулась к изголовью, увильнув по дороге от его хватки, когда он попытался вцепиться в её плечо.
— Мы так не договаривались, — сказал он. Она не могла понять, шутит он или говорит серьёзно.
— А как же тогда это? — прошептала она, проскальзывая между его ног и беря в ладони торчащий пенис. — Ему, кажется, нравится?
Он тихо застонал, прикрыв глаза.
— Попробуй, убеги, — сказала она. — Попробуй, убеги.
Он попытался встать, его тело выгнулось с такой силой, что она в испуге отпрянула. Ремни держали крепко; он всё рвался и рвался, но теперь она сидела рядом с ним, не снимая руки с его члена, а он дышал всё чаще и чаще, и её дыхание тоже учащалось, сердце колотилось, а покалывание над глазами стало почти невыносимым.
— Попробуй, убеги, — выдохнула она. — Попробуй, убеги…
Кончив, он закричал, хрипло, точно от боли, и Джейн закричала вместе с ним, когда судорога пронзила её от виска до паха. Она торопливо наклонилась и поцеловала его в грудь; потом содрогнулась и, отпрянув назад, стала ждать.
Он закричал снова, но его голос внезапно перешёл в пронзительный вопль, когда руки и ноги завязались узлами и начали съёживаться со скоростью горящей верёвки. Последнее, что она увидела, был лежавший на постели гомункулус-многоножка. А потом возник безупречный парусник Papilio krishna,  который выполз из складок смятого пухового одеяла, подёргивая лапками и сверкая зелёными чешуйками среди призрачных разводов фиолетового, малинового и золотого тонов.
— Ах ты красавец, красавец, — зашептала она.
Эхо звука донеслось до неё с другого конца комнаты: тихий шелест её кимоно, соскользнувшего с крючка, когда распахнулась дверь. Отдёрнув руку от бабочки, она через открытый проём вглядывалась в гостиную.
Ей так не терпелось затащить Томаса Рейберна в постель, что она забыла закрыть входную дверь на задвижку. Вскочив на ноги, совершенно голая, она дико таращилась на надвигавшуюся тёмную фигуру; лицо приближалось к свече и обретало чёткость, по нему молниями метались чёрные и коричневые тени.
Это был Дэвид Бирс. Запахи дуба и папоротника нарастали, душили, прозрачные, с горькой ноткой этилового спирта. Он нежно прижал её к кровати, жар пронзил её бёдра и грудь, усики, точно языки пламени, взметнулись надо лбом, крылья затрепетали вокруг неё, пока она безуспешно боролась.
— А теперь попробуй, убеги, — сказал он.

Стив Резник Тем и Мелани Тем

«Человек на потолке» — единственная работа, которая удостоилась в один год премий Международной гильдии хоррора, Брэма Стокера и Всемирной премии фэнтези. Не так давно в серии «Открытия» компании «Wizards of the Coast» вышел роман, представляющий собой расширенную и переосмысленную версию рассказа. Мелани и Стив также становились лауреатами Британской премии фэнтези. Их произведения печатались в журналах «The Magazine of Fantasy &amp; Science Fiction», «Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine» и в таких антологиях, как «Аутсайдеры» (РОК) и «Лучшее за год. Мистика. Магический реализм. Фэнтези» (Сент-Мартинс). В 2009 г. вошли два сольных романа: «Жёлтый лес» Мелани и «Отель-западня» Стива.
Человек на потолке

Всё, что мы собираемся рассказать вам, — правда.
Только не спрашивайте меня, «в буквальном смысле» или нет. Знаю я этот буквальный смысл. Буквальный смысл вечно садится в лужу, когда мне надо объяснить что-то по-настоящему важное. То есть мои сны, то, что творится у меня в голове и ничем не отличается от реальности. А ведь именно там большинство из нас и живёт: в своих грезах, в своих мыслях. Истории, которые разыгрываются в них, все эти притчи и сказки, и есть наша жизнь. С самого детства мне хотелось узнать, как зовут тех таинственных персонажей, которые в них живут. Их героев, демонов и ангелов. Стоило мне дать им имена, и я подошёл бы на шаг ближе к пониманию того, кто они такие. Стоило мне дать им имена, и они стали бы настоящими.
Когда мы с Мелани поженились, то выбрали это имя, ТЕМ. По-цыгански оно значит «страна», а ещё так звали египетского бога, который создал весь мир, дав название ему и всему, что в нём есть, а заодно сотворил и себя самого, назвав одну за другой части своего тела. «Тем» стало именем наших отношений, той неоткрытой страны, которая всегда существовала внутри нас обоих, но стала реальной лишь после нашей встречи.
Многое в нашей общей жизни связано с этим именованием. Мы даём имена вещам, местам и таинственным, тёмным существам. Мы даём имена друг другу и тому, что есть между нами. Придаём ему реальность.
В персонажах страшных рассказов меня больше всего тревожит особая, только им присущая неопределённость. Как бы ясно ни представлял писатель те или иные пугающие образы, но, если они действительно вызывают отклик, если отражают некий глубинный ужас, сидящий в животном по имени человек, — то наш разум отказывается придавать им конечную форму. Чем ближе они к нам, тем размытее их лица, тем явственнее проступают в них черты тех, кого мы боимся на самом деле: вервольф становится стариком из нашего квартала, старик — мясником, мясник — дядюшкой, который приезжал гостить на Рождество, когда нам было пять. Лицо кошмара застывает, но ненадолго, и едва мы успеваем набросать его черты, как оно уже превращается во что-то другое.
Мелани часто будила меня среди ночи и говорила, что в окне нашей спальни или на потолке какой-то человек.
У меня были свои сомнения, но, как хороший муж, я вставал, проверял окно или смотрел на потолок и пытался ее успокоить. Мы проходили через это множество раз, и я уже перестал верить, что она успокоится, несмотря на все мои заверения. Но я всё равно пытался, раз за разом предлагая ей более чем разумные объяснения того, что это тени от веток на ветру пляшут за окном, или что она, внезапно проснувшись от беспокойного или тяжёлого сна, приняла люстру в спальне за чью-то голову. Иногда мои дотошные объяснения её ужасно раздражали. Сквозь дрёму она удивлялась, как это я не вижу человека на потолке. Я что, шутки шучу? Или стараюсь успокоить, хотя и знаю страшную правду?
По правде говоря, вопреки всем стараниям оставаться разумным, я верил в человека на потолке. Верил всегда.
В детстве я был упорным лжецом. Я лгал хитро, я лгал невинно, я лгал с энтузиазмом. Я лгал от смущения и от глубокого разочарования. Самое изобретательное моё враньё появилось на свет в 1960-м, во время президентских выборов. Пока вся страна обсуждала сравнительные достоинства Кеннеди и Никсона, я объяснял своим друзьям, что я — один из пары сиамских близнецов, а мой брат трагически погиб во время операции по разделению.
Возможно, искреннее, чем в тот раз, я не лгал больше никогда, ведь, придумав это, я обнаружил, что горюю по потерянному брату, своей копии. Впервые в жизни я создал правдоподобного персонажа, и он сделал мне больно.
Позже я осознал, что как раз в то время — мне было десять лет — умирало моё прежнее «я», и я медленно превращался в близнеца, который умер и перешёл в другой, лучший, рассказ.
Ложь, которую я придумываю с тех пор и за которую получаю деньги, нередко бывает о таких вот тайных, трагических близнецах и их иной жизни. Жизни, которая снится нам по ночам и почти — но не до конца — забывается с первыми лучами дня.
Так разве мог я, именно я, сомневаться в существовании человека на потолке?

Мой первый муж не верил в человека на потолке.
По крайней мере, он так говорил. Он говорил, что никогда его не видел. Никогда не видел кошмаров по ночам. Никогда не видел, как молекулы движутся внутри древесных стволов, не ощущал расстояния между частицами своего тела.
А я думаю, что всё это он видел, только слишком боялся назвать вещи своими именами. Я думаю, он верил, что если не давать тому, что видишь, имён, то оно перестанет быть реальным. И, по-моему, это значит, что человек на потолке утащил его давным-давно.
В те времена я обычно видела змею, которая ползла по потолку, а потом свешивалась, чтобы обвиться вокруг моей кровати. Я просыпалась, но змея не исчезала — огромная, живая, извилистая и такая завораживающая. Я кричала. Я звала на помощь. Мой первый муж нехотя приходил несколько раз, но, не сумев убедить меня в том, что никакой змеи на потолке нет, перестал.
Стив приходит всегда. Обычно он уже рядом.
Однажды ночью какой-то человек на самом деле влез в окно моей спальни. Он на самом деле сидел на краю моей постели, на самом деле бормотал что-то несвязное и шарил руками под одеялом, на самом деле удивился и сконфузился, когда я села и завизжала. Наверное, он спутал меня с кем-то другим. Пошатываясь, он вылез наружу из того же самого окна второго этажа, через которое пришёл. Я гналась за ним по всей комнате, вцепившись в полу его джинсовой куртки. Но я отпустила его, так как не могла представить, что буду делать, если мне удастся его удержать.
Пока я спустилась вниз и рассказала обо всём моему первому мужу, незваного гостя и след простыл. Приехала полиция, но никаких улик не было, а узнать его я, разумеется, не смогла бы. Даже от моего описания не было никакого проку: было темно, я не видела его лица. Бормотал какую-то чушь. Смутился не меньше меня. Зла он мне не желал, добра, наверное, тоже. Мне он вообще ничего не желал. Принял меня за другую. Я его не боялась. Он не изменил мою жизнь. Он не был человеком на потолке.
Никто тогда, наверное, не поверил, что какой-то мужчина залез посреди ночи ко мне в окно, а потом так же вылез. А Стив поверил бы.

Да, я бы ей поверил. Со временем я убедился в том, что все персонажи Мелани реальны. И в человека на потолке я верю всем сердцем.
Ведь однажды вечером человек на потолке не спеша спустился из темноты и из грезы о нашем браке и забрал одного из наших детей. И навсегда изменил нашу жизнь.

Не сплю.
В комнате кто-то есть.
Сплю. Вижу сон.
Кто-то в комнате.
Кто-то в комнате. Кто-то у кровати. Тянет ко мне руку, хочет коснуться, но не касается.
Я протягиваю руку, рядом Стив, он надёжный, дышит размеренно. Я прижимаюсь к нему, не хочу будить, но мне так надо быть к нему ближе, что я эгоистично рискую. Я чувствую стук его сердца сквозь одеяло и простыню, сквозь наши пижамы и наши тела, во сне и наяву. Он очень тёплый. Будь он мёртв, будь он той призрачной фигурой, которая стоит у кровати и тянет ко мне руку, его тело не согревало бы меня своим теплом, не успокаивало бы меня. А мне с ним так уютно.
Кто-то меня зовёт. Я различаю только голос, интонацию, но не имя.
Не сплю. Нервы дрожат от напряжения, сердце до боли колотится. Наша золотистая кошка Циннабар — она часто спит у меня на груди и развеивает мои страхи своим мурлыканьем, своим нетяжёлым, но удивительно тёплым тельцем, самим чудесным ощущением контакта с другим живым существом, которое, как бы тесно мы ни касались, остаётся совершенно на меня не похожим, — уходит. Сначала она перебирается Стиву на бедро, но он не любит, когда она лежит на нём, и раздражённо дёргается во сне, стряхивая кошку. Циннабар так же раздражённо муркает в ответ и прыгает с кровати.
Кто-то зовёт меня. Дверь, всегда немного приоткрытая, чтобы я слышала, если дети закашляют или позовут, теперь открывается шире, жёлтый луч от лампы в прихожей ложится на новый травянисто-зелёный ковёр нашей спальни, недавно отделанной так, чтобы она походила на лесную пещеру для нас двоих, наше личное убежище. Фигурка в жёлтом луче, маленькая и тёмная, она никого не зовёт.
Сплю и не сплю. Полуночное, не гипнагогическое состояние сознания. Метабодрствование. Метасон. Теперь я осознаю то, что есть всегда, но днём затмевается мыслями и планами, суждениями и впечатлениями, словами и долгами, заботами и чувствами, а ночью снами.
Кто-то в комнате.
Кто-то у кровати.
Кто-то пришёл за мной. Мне так страшно, что я не могу открыть глаза. Слишком тревожно, чтобы заснуть.

Но такая у нас с Мелани работа — открывать глаза и смотреть, кто здесь. Чтобы найти того, кто здесь, и назвать того, кто здесь.
Может показаться, что, живя вместе, мы сами его ищем. Наши дети, когда они становятся нашими, уже знают человека на потолке. Может быть, на каком-то подсознательном уровне с ним знакомы все дети, но наши знают его осознанно, они уже смотрели ему в лицо и теперь учат этому нас.
Мы идём на голос у двери, приближаемся к силуэту в комнате. Не для того, чтобы обнаружить вампира или вервольфа, и без нас часто виденных, — и совершенно не опасных, ведь в них всё равно никто больше не верит, — но чтобы найти тех, кто тайно ходит по нашему дому или другим домам вроде нашего: мальчика, отчаянно трясущего головой «нет-нет-нет», мальчика, который появляется и исчезает среди разбросанных вещей в спальне, маленькую мёртвую девочку, чьи капризы и ложь держат в подчинении всю семью, маленького мальчика, которого папа-охотник завёл в тёмное сердце города, и человека, который висит на потолке и только и ждёт подходящего момента, чтобы спуститься вниз, как послание от предвечного. Мы находим демонов. Мы находим ангелов.
Иногда — в нашем собственном доме: они проникают в наш брак, они стоят прямо у кроватей наших детей.

— Мам?
Ребёнок. Мой ребёнок. Это меня он зовёт «мам». Имя столь дорогое, что я никак не могу к нему привыкнуть, эмблема радости и ужаса наших невозможных отношений, возникающая всякий раз, когда кто-то из них его произносит. А это бывает часто.
— Мам? Я видел плохой сон.
Это Джо. Он пришёл к нам полтора года назад непослушным маленьким фантазёром, который так боялся снова оказаться брошенным, что лишь совсем недавно стал говорить мне «я тебя люблю». «Мам» он стал называть меня сразу, но говорить, что любит, отказывался.
Если кого-то любишь, тебя бросают. Но если не любишь, тоже бросают. Так что выбирать приходится не между любовью и потерей, а между любовью и нелюбовью.
Сегодня Джо впервые пришёл ко мне ночью, впервые отважился подвергнуть испытанию наши настойчивые уверения, что для того и существуют родители, хотя, по-моему, кошмары снятся ему часто.
Я выскальзываю из постели и беру его на руки. Он такой маленький. Держится прямо, ко мне не жмётся, а его большие голубые глаза смотрят куда-то в сторону, не на меня. Но его рука лежит на моём плече, и он не сопротивляется, когда я сажусь в кресло-качалку с ним на коленях, и рассказывает мне свой сон. Про собаку, которая умерла и вернулась к жизни. Джо любит животных. Про то, как умерли папа и я. Он сам умер. Энтони умер.
Джо, который никогда не знал Энтони, видит сон о его смерти. Оплакивает Энтони. Такая связь кажется мне удивительной и немного меня пугает.
У его человека на потолке уже есть имя, ведь сон Джо — и о том, как его настоящие родители сделали ему больно. Бросили его. Он этого не говорит — может быть, он слишком мал, чтобы назвать вещи своими именами, — но когда я намекаю, что тогда ему казалось, что он умрёт, что они хотят его убить, он энергично кивает, сунув большой палец в рот. А когда я говорю ему, что ведь он не умер, что он живёт и может играть с собаками и кошками, копаться в грязи и учиться читать по букварю, и когда-нибудь обязательно полетит на Луну, его глаза широко раскрываются, он энергично кивает и прижимается к моему плечу. Затаив дыхание, я переживаю этот трансцендентный миг. Джо засыпает на моём плече.
Я уже совсем не сплю, держу на коленях моего спящего мальчика и качаюсь, качаюсь в кресле. Тени движутся на потолке. Человек на потолке среди них. Он всегда там. Не знаю, почему, и знаю, что к утру мне будет совсем непонятно, но сейчас мне ясно, что это он дал мне этот миг.

Раньше смерть меня не страшила. Но всё изменилось, когда человек на потолке спустился вниз. Теперь я вижу его тень, которая впилась в мою кожу, как тавро, и думаю о смерти.
Это не отнимает у меня счастья, ведь тень человека на потолке — это не тень печали. Я терпеть не могу людей без чувства юмора, как не выношу и мрачного сосредоточения на всех цветах и видах смерти, распространённого среди людей, которые говорят, что им нравится, как я пишу. Я не верю в то, что в этой мрачной сосредоточенности заключена самая суть хоррора. По-моему, так считать скучно и глупо.
Человек на потолке придаёт моей жизни остроту. Он причиняет мне неудобства; заставляет меня горевать. И в то же время наполняет меня трепетом перед возможным. Он стыдит меня, давая заглянуть во тьму человеческой жестокости, и ужасает, когда я узнаю свои черты в его лице. Он внушает мне почтение, когда я размышляю о неизбежности собственной смерти. И потрясает меня гневом, жалостью и страхом.
Из-за человека на потолке всякий раз, когда у дочери поднимается температура или когда сын сонно улыбается мне по утрам, показывая язык, я чувствую это особенно остро.
Вот почему я нисколько не удивился, когда однажды, часа в два ночи, зачитавшись, почувствовал, как в доме меняется атмосфера, точно в ней что-то прибавляется или исчезает.
Спавшая клубочком Циннабар развернулась, подняла голову и зашевелила носом, точно нюхая воздух. Потом медленно повернула голову и устремила взгляд засеребрившихся глаз во тьму за порогом спальни. Замерла. Застыла.
Я взглянул на Мелани, которая спала рядом со мной. Я видел, как когти Циннабар впиваются в её одеяло, но Мелани не проснулась. Тогда я наклонился над ней, убеждаясь, что она дышит. Мелани спит так тихо, что в половине случаев я не знаю, дышит она или нет. Так что я нередко застываю над ней среди ночи, как беспокойная стареющая горгулья, дожидаясь, когда приподнимется и опустится одеяло, показывая, что она ещё жива. Не знаю, нормально это или нет — я ещё ни с кем об этом не говорил. Но сколько бы раз я ни смотрел вот так на свою жену, дожидаясь её дыхания, сколько бы раз ни говорил себе, да, она дышит, каждый раз я ловлю себя на мысли о том, что бы стал делать и чувствовать, если бы это волшебное дыхание остановилось. Каждый раз я тревожу себя серией воображаемых попыток оживить её, вернуть ей дыхание, и представляю, как в отчаянии звоню всем подряд в надежде, что кто-нибудь научит меня, как это сделать. Конечно, это будет моя вина, ведь я же следил за ней, а надо было внимательнее. Надо было знать, что делать в таких случаях.
Эти размышления приводят меня к особенно ясному осознанию нашей эфемерности. Иногда мне кажется, что все мы не более чем призраки памяти, а наша плоть — просто скверная шутка.
А ещё я с болью осознаю, как трудно даже мне, писателю, подбирать правильные слова, когда я говорю о своей любви к Мелани.
В эту минуту человек на потолке просунул голову в дверь нашей спальни и посмотрел прямо на меня. Повернувшись, он взглянул на почти неподвижную фигуру Мелани, и я увидел, какой он тонкий, словно силуэт, вырезанный из бумаги. Потом он втянул голову во тьму и исчез.
Потихоньку, стараясь не разбудить Мелани, я выбрался из постели. Циннабар выгнула спину и потёрлась об меня. Бросив взгляд на кровать, я двинулся к двери. Циннабар уставилась на меня так, словно не верила, что я и впрямь иду туда, и решила, что я спятил.
А я решил проследить за человеком на потолке и выяснить, куда он направляется. Я не мог относиться к нему легко. Ведь я уже отчасти представлял, на что он способен. Вот почему я пошёл за ним в ту ночь и продолжаю идти все ночи напролёт, в тени и на свету, сквозь сны и память о них, вниз по чёрной лестнице и вверх, на чердак, мимо моих детей, спящих мирно или беспокойно, через повседневные встречи со смертью, прощением и любовью.
Обычно он — тень, которую я уже описал, силуэт, вырезанный из тьмы, тень тени. Но всё это лишь аспекты того, с чем я, как правило, готов повстречаться лицом к лицу. Иногда, когда он выскальзывает из темноты на свет и снова прячется в темноте, ступая и скользя по ночным комнатам и коридорам нашего дома, я замечаю в нём другие черты: то зубастый рот, то глаза, похожие на глаза дьявола, на глаза моего отца, то волосатый кулак с толстыми пальцами, то челюсть, окаймлённая моей собственной бородой.
А иногда перемены оказываются сложнее: у него вырастают острые, точно иголки, зубы, пальцы, как бритвы, или рот, как вращающаяся металлическая воронка.
Человек на потолке отбрасывает настоящие тени, которые иногда обретают свою, отдельную от него жизнь.

Много лет спустя змея вернулась. Я совсем не спала.
Мне предлагали болеутоляющие и транквилизаторы, чтобы погрузить меня в полумёртвое состояние, которое иногда принимают за горе, но которое им не является. Я отказалась их принимать. Я не хотела спать. Змеиные кольца свешивались с потолка и поднимались с пола, они скользили и шуршали, пока я не оказалась окружена ими со всех сторон. Тогда змеиная кожа растаяла и впиталась в мою кожу. Змеиная плоть облепила моё тело. Мир, увиденный сквозь тело змеи, стал насыщенно-зелёным: спокойный цвет.
— Безопасность, — шипела змея вокруг меня. — Ты в безопасности.
Всё, что мы рассказываем вам здесь, чистая правда.

Каждую ночь, следуя за человеком на потолке в комнаты, где спят мои дети, наблюдая, как он замирает над ними, касается их, целует их щёки чёрной лентой своего языка, я воображаю, что происходит с ними в эти мгновения, как он преобразует их сны.
Я воображаю, как он, подобравшись к постели моей младшей дочери, протягивает узкие чёрные пальцы, и они, словно нож в масло, входят в её череп, где меняют и двигают мысли, бросают семена идей, которые взойдут — к добру или к худу — годы спустя. Ей семь лет, и она художница. Её картины уже полны смысла, подробны, и она не боится рисковать: кошки у неё в форме сердечек, люди с перьями вместо волос, розы составлены из одних концентрических полукружий. Интересно, имеет ли к этому отношение человек на потолке?
Я воображаю, как он забирается в постель к моему младшему сыну, шепчет что-то ему на ухо, и чудесный характер моего ребёнка меняется навсегда.
Я воображаю, как он поднимается в мансарду и без звука проходит сквозь дверь комнаты, где спит моя старшая дочь, как он скользит вдоль её недвижного тела так тихо, словно это луч от фары проезжающего автомобиля крадётся по комнате, просеивая тени, и вот уже человек на потолке целует мою дочь и заражает её стремлениями, от которых ей никогда не избавиться.
Я воображаю, как он покидает наш дом, оставляя позади себя тень своей тени, не менее опасную, чем он сам, и летит на поиски нашего неуравновешенного старшего сына, находит его, наполняет его ум мыслями, над которыми он будет не властен, а мозг — галлюцинациями, на которые тот не сможет влиять, и навеки запирает его там, где он сейчас.
Я воображаю юношу, который нам не совсем сын, но гораздо больше, чем друг, который почти всё время живёт в другом мире и которому отчаянно хочется верить в то, что он не такой, как все, что он избран и ему предназначено изменить мир уже потому, что он так одинок. Он слышит голоса — не знаю, звучат ли они в его голове, заглушая голос человека на потолке, или это человек на потолке говорит с ним.
Каждую ночь с тех пор, как человек на потолке спустился вниз впервые, я следую за ним неотступно: сплю ли я, сижу ли в постели, отдыхаю в кресле или, замерев перед компьютерным экраном, щёлкаю клавишами, как одержимый, и жду, когда он проявится в моих словах.

Наша дочь-подросток видит кошмары. Я думаю, она видела их всегда. Когда она пришла к нам крохотной, насмерть перепуганной семилетней девочкой, страхи, должно быть, окружали её со всех сторон, днём и ночью.
Сейчас ей шестнадцать, и она по-прежнему многого боится. Но она сильна и мудра не по годам, и потому всегда идёт вперёд, навстречу тому, что её пугает. Я наблюдаю за ней и изумляюсь. Например, она боится серийных убийц, и вот она читает и перечитывает всё, что может найти о Теде Банди, Джеффри Домере, Джоне Уэйне Гейси. Она боится смерти, не в последнюю очередь из-за её соблазнов, и поэтому хочет открыть похоронное бюро или стать судебным фотографом — чтобы войти в царство смерти, увидеть, что делает мёртвое мёртвым, добыть свидетельства. Подойти так близко к страху, как только можно. Приблизиться к чудовищу. Изучить его. Приручить. Дать ему имя. Сделать частью себя.
Она боится любви и потому влюбляется глубоко и часто.
Сейчас её ночные кошмары чаще всего принимают облик белой дамы без лица, которая стоит у её кровати с ножом в руках и хочет убить её, украсть её душу так, как раньше считалось, делает это кошка, стоит подпустить её к колыбели. Дама не исчезает даже тогда, когда наша дочь просыпается, садится в постели и зажигает свет.
Нашей дочери надо спать с кем-то живым. Кошки её предали, они не хотели оставаться в её комнате по ночам. Тогда мы завели ей собаку. Эзру тоже бросили или потеряли, да так и не нашли, и потому он боится всего на свете ещё больше, чем наша дочь, хотя она, по-моему, считала, что это невозможно. Он спит с ней. Прямо у неё под одеялом. Он готов спать у неё на подушке, накрывая собой её лицо, если бы она позволила, а она позволила бы, если бы могла дышать. Она утверждает, что, с тех пор, как Эзра с ней, та дама не появлялась ни разу.
Я не знаю, сможет ли Эзра навсегда избавить её от кошмаров. Но, если она доверится ему, он поможет ей понять, настоящая та дама или нет. А это уже подарок.
Наша дочь многого боится и о многом печалится. Она лучше многих людей принимает боль, впитывает её в себя. Я думаю, что теперь ей предстоит новое испытание, новый вызов — научиться принимать радость. А это страшно.
Поэтому та дама, может быть, вовсе не собирается её убивать. Может, она, наоборот, хочет научить её впитывать радость.
А это, пожалуй, тоже своего рода смерть.

Я знаю, что дама у постели моей дочери реальна, но не хочу пока ей об этом говорить. Она являлась мне в юношеских кошмарах, точно так же, как явился однажды дьявол в образе огромного козла, шести футов в холке. Из постели мне было хорошо видно, как его тело медленно растворяется в воздухе, слой за слоем, сначала волосы, потом шкура, пока, наконец, в темноте не остались одни глаза, огромные, кровавые, почти человеческие глаза дьявола, которые смотрели на меня минуту за минутой, и мне хотелось кричать, но крик не шёл с моих губ.
Кошмары мучили меня годами, пока я не начал экспериментировать с контролем над снами и не научился входить в сон, где я мог двигать его фрагменты и расставлять их в таком порядке, как мне хотелось. Иногда теперь, когда я пишу, мне кажется, будто я в кошмаре и судорожно напрягаю воображение, которое, быть может, мне даже не принадлежит, чтобы сложить кусочки, чтобы всё кончилось так, как надо, или хотя бы как, по-моему, должно.
Если человек на потолке — всего лишь ещё один кошмар, то у меня должны найтись средства остановить его или хотя бы помешать. Но я хожу за ним ночь за ночью. Я вижу, что он делает с моей женой и детьми. И он уже забрал одного из них.
Помните, что я говорил в самом начале. Всё, что мы рассказываем вам здесь — правда.
Я иду за человеком на потолке по мансарде нашего дома, мой фонарик освещает части его тела, которые растут, оказавшись за пределами луча. Я преследую его, когда он спускается на три лестничных марша вниз, в подвал, и прячется в постирочной. Я зарываю руки в бельё и, как сумасшедший, раскидываю его в разные стороны, заранее придумывая, что я скажу Мелани завтра утром, — а он лужицей масла растекается у меня под ногами и скользит к углам, где мои дети хранят свои игрушки. Мне представляется, что я вижу очертания его скулы в огромной кукле, слышу, как его поразительно острые пальцы скребутся под капотами крошечных машинок моего сына.
Но человек на потолке — это история, а об историях я кое-что знаю. В один прекрасный день я соображу, «о чём» он, этот человек на потолке. Он персонаж в грезе нашей жизни, и его можно изменить или убить.

Меня всегда бесит, когда приходится отвечать на вопросы типа «о чём ваш рассказ» или «кто такие ваши герои». Разве стал бы я про них писать, если бы знал это?
Я часто пишу о людях, которых не понимаю, о жизнях, которые ставят меня в тупик. Я хочу знать, как люди придают миру смысл, что они говорят сами себе, как живут. Как называют себя, когда остаются один на один с собой.
Потому что жизнь жестока. Даже когда она удивительна, даже когда прекрасна — что бывает нередко, — она всё равно жестока. Иногда я удивляюсь, как нам удаётся пережить день. Или ночь.
В мире есть: дети, убитые или раненные родителями, которые говорят, что сделали это из любви. Дети, чьи любимые папы, дяди, братья, кузены, мамы тоже любят их, влюбляются в них и говорят: всё, что делают наши тела, это хорошо, ведь мы любим друг друга, только не говори никому, потому что тогда меня посадят в тюрьму, и я не смогу больше любить тебя.
Извращённая любовь.
В мире также есть: дети, чей единственный шанс вырасти — это посидеть в тюрьме, настолько они боятся доверять любви вне её стен. Дети, которые умирают, как бы сильно их ни любили.
Бессильная любовь.
А ещё в мире есть: оборотни, чей невыплеснувшийся гнев делает их меньше, чем людьми, но больше, чем животными (современная психиатрия нередко обнаруживает животное второе «я» внутри раздвоенного сознания). Вампиры, чья ненасытная жажда опыта заставляет их выпивать людей досуха, но им всё мало. Зомби, существа обособленные, которые не чувствуют ничего, потому что не чувствуют боли. Призраки.
Я пишу затем, чтобы всё это понять. Я пишу тёмное фэнтези потому, что оно учит меня, как жить в одном мире с чудовищами.
Но как-то на прошлой неделе, в толчее на переполненной и холодной автобусной остановке в центре города, опаздывая, как обычно, раздражённо роясь в кошельке в поисках проездного, которого там не было, я вдруг, без всякой причины и, разумеется, без всякого осознанного намерения, поднял взгляд к матовому, словно жемчуг, стеклянному фасаду небоскрёба на другой стороне улицы, возносившемуся вверх, вверх, в ярко-голубое небо, и это было прекрасно.
Это была трансцендентная красота. Эпифания. Моментальный прорыв в божественное измерение.
Это ещё одна причина, почему я пишу. Чтобы не лишить себя возможности испытывать такие прорывы. Которые случаются в мире постоянно.
Мне кажется, что я всегда пишу о любви.

Я женился на Мелани потому, что она употребляла слова вроде «божественный» и «трансцендентный» в повседневных разговорах. Я люблю эту её привычку. Она пугает меня, а иногда приводит в смущение, и всё же я это в ней люблю. Когда мы встретились, я был скрытным и пугливым мужчиной — возможно, как и большинство мужчин. А теперь я и сам вставляю иной раз словечки вроде «трансцендентный». С «божественным» пока сложнее.
А иногда я пишу про любовь. Разумеется, я люблю всех моих героев, какими бы жалкими они ни были. (Один писатель спросил меня, почему я всегда пишу о слюнтяях. Я ответил, что всегда пишу о «простых людях»). Иногда я даже человека на потолке люблю не меньше, чем ненавижу, ведь именно он даёт мне возможность видеть. Каждый вечер, с фонариком в руке, я брожу за ним по всем тёмным комнатам своей жизни. Ему фонарь не нужен, так хорошо он их знает, к тому же у него внутри собственный свет; если хорошенько приглядеться, заметишь, как светится в темноте его ухмылка. Я хожу за ним потому, что хочу его понять. Я хожу за ним потому, что у него всегда есть для меня что-нибудь новое.
Как-то ночью я последовал за ним в дальний угол мансарды. Очевидно, там он спит, когда не висит у нас на потолке и не шастает по комнатам наших ребятишек. Там оказалось гнездо из старых фотографий, которые он разорвал зубами на куски, изжевал в пасту и склеил ею одёжки, из которых выросли наши дети, их кукол и плюшевых мишек. Меж ними он и лежал, его огромные бока мерно вздымались.
Я направил на него луч своего фонаря. И увидел крылья.
Они были все в заплатах: куски обгорелых газет, старого белья, металлических дорожных знаков, рыболовных сетей были связаны шнурками, слеплены жвачкой, склеены и прошиты слезами, сажей и пеплом. Человек на потолке повернул ко мне чёрную обсидиановую голову и выдул в мою сторону, как воздушный поцелуй, струйку чёрного дыма.
Я стоял совершенно неподвижно, луч света в моей руке становился всё тусклее: он всасывал его яркость. Значит, человек на потолке был на самом деле ангелом, гонцом между нашими суетными «я» и — да, я напишу это слово, — миром божественного. И меня тревожило то, что я не распознал его ангелическую суть раньше. Мне следовало знать: ведь что есть призраки, как не ангелы с крыльями из воспоминаний, ангелы-вампиры с окровавленными крыльями?
Всё, что мы рассказываем вам здесь, — правда.
А правда бывает разная. Вот правдивая история о том, как человек, или ангел, на потолке убил мою мать, и о том, что я сделал с её телом. А вот о том, как моя несовершеннолетняя дочь влюбилась в человека на потолке и сбежала с ним, мы не видели её несколько недель. И о том, как я сам пытался стать человеком на потолке, чтобы понять его, и закончил тем, что стал пугать своих детей.

Сколько правдивых историй на свете. Сколько возможностей.
Сколько историй на свете. Я расскажу вот эту:
Мелани улыбалась малышу, стоявшему на сиденье напротив, лицом против движения. Он ни за что не держался, а его ротик опасно касался металлической перекладины вдоль спинки. Его матери было не больше семнадцати лет, судя по её вздёрнутому носику, румянам, искристым теням и обрамлённому замысловатой укладкой профилю; Мелани надеялась, что это его старшая сестра, пока не услышала, как он зовёт её «мама».
— Мама, — твердил он. — Мама. Мама. — Девчушка его игнорировала. Его болтовня становилась всё громче и пронзительнее, наконец, весь автобус уже глядел на него, кроме матери, которая старательно отворачивалась. Она жевала резинку.
Закат был прекрасный — персиковый, пурпурный, серый, — и ещё большее очарование придавали ему грязные разводы на автобусном стекле и, по контрасту, ярко-белые и ярко-красные точки передних и задних огней автомобилей, мелькавшие тут и там. Пока они медленно проползали по Вэлли-хайвей, Мелани решила, что огни великолепны, и к тому же почти не движутся.
— Мама! Мама! Мама! — Ребёнок неуклюже качнулся к матери, протянув к ней обе руки, и в это самое мгновение водитель нажал на тормоза. Малыш повалился на бок и ударился о металлическую перекладину ртом. Маленькое пятнышко крови выступило на его нижней губе. Первую секунду ребёнок оглушенно молчал; его мать — всё ещё старательно глядя в сторону, не снимая наушники, ритмично щёлкая резинкой, — очевидно, не заметила того, что случилось.
Потом он завопил. Наконец потревоженная, она яростно обернулась, эпитет уже готов был сорваться с накрашенных губ девочки-вамп, но, увидев кровь на лице сына, она чуть не впала в истерику. Но, хотя она взяла его на руки и принялась вытирать кровь пальцами с длинными наманикюренными ногтями, видно было — она не знает, что делать.
Мелани хотелось дать ей платок, прочесть лекцию о безопасности малыша, и даже — смешно — позвонить в социальную службу. Но не стала. Внутренне кипя, следом за дамой с белыми до плеч волосами она шагнула из автобуса в вечер, подкрашенный персиковыми, пурпурными и серыми цветами неизвестно откуда взявшегося заката и, не менее красиво, — красно-белыми огнями вывески «Сейфвей».

Человек на потолке смеётся надо мной, вечно пребывая на самом краю моего понимания, паря надо мной на своих слоёных крыльях, рассказывая мне о том, что в один прекрасный день все, кого я люблю, умрут, и я тоже умру, и о том, что после моей смерти никто не вспомнит меня, сколько бы историй я ни написал, как бы бесстыдно в них ни исповедался; острыми пальцами он скребёт по стенам, оставляя глубоки порезы в обоях. Он распахивает шторы и показывает мне небо: персиковое, пурпурное и серое, как его открытые глаза, как его рот, как его язык, когда он смеётся громко, как теперь, устремляясь через открытую дверь в комнату кого-то из моих детей.

Женщина с белыми волосами всегда ездила этим автобусом. Она всегда носила одно и то же красное пальто по щиколотку, когда на улице было достаточно холодно. Лицо у неё было мрачное и вечно нахмуренное, но сверкающие белые волосы мягко падали на плечи.
Они всегда выходили на одной остановке, ждали у перекрёстка, когда светофор поменяет цвет, вместе проходили полтора квартала, после чего дама сворачивала к оштукатуренному жилому дому в испанском стиле, где когда-то помещалась церковь — слова «Иисус — свет миру» по-прежнему аркой изгибались над одной дверью, а в симпатичный огороженный дворик выходили окна, явно созданные для витражей. До дома Мелани оттуда было ещё два квартала, и она продолжала свой путь. Они с беловолосой дамой ни разу не обменялись ни словом. Может быть, когда-нибудь она придумает, как начать разговор. Но не сегодня.
Сегодня, как почти всегда, ей хочется только домой. К своим беспокойным домашним, с которыми она в безопасности и которые её гарантированно любят. Часто, сама себе не веря, она начинала пересчитывать количество жизней, в которых она так или иначе принимала участие, и всегда радовалась, когда результаты не совпадали: сегодня её ждали Стив, пятеро детей, четыре кошки, три собаки и целых двадцать три растения. Измученная работой, она всегда могла рассчитывать на новый прилив жизненных сил по возвращении домой.

Человек на потолке поворачивается ко мне и визжит до тех пор, пока с меня не начинает ломтями отваливаться плоть. Человек на потолке просовывает бритвенно-острые пальцы в мои сочленения и суставы, и я сжимаю кулаки и кусаю губы, чтобы не закричать. Человек на потолке ухмыляется, ухмыляется, ухмыляется. Он вонзает обе руки в мой живот, вырывает оттуда внутренности и предлагает погадать, сколько мне ещё жить.
Я говорю ему, что не хочу знать, и тогда он предлагает погадать, сколько жить Мелани, сколько жить каждому из моих детей.
Человек на потолке заползает в мой живот через эту дыру и сворачивается внутри, чтобы стать раковой опухолью, пожирающей мой хребет. Я больше не могу ходить и падаю на пол.
Человек на потолке поднимается к моему горлу, и я больше не могу говорить. Человек на потолке проникает в мой череп, и я больше не могу грезить.
Человек на потолке покидает мою голову, его острые чёрные пятки режут мой язык, когда он выходит у меня через рот.
Человек на потолке начинает пожирать нашу мебель, заглатывая по одному предмету зараз, его сложносоставные крылья бьются в экстазе оргазма, он выпускает в воздух крошечные катыши.
Как мне объяснить, почему хорошим в принципе людям приходят в голову такие вещи? Как мне объяснить, отчего страстная любовь к жене и детям, к самым простым проявлениям жизни сочетается во мне с такими вот образами, стаями врывающимися в мои сны?
Именно потому, что человек на потолке существует, жизнь никогда не утрачивает для меня интерес. Именно из-за таких тёмных, трансцендентных ангелов, которые живут в домах каждого из нас, мы можем любить. Потому что мы должны. Потому что больше нам ничего не остаётся.

Нарциссы цвели вокруг крыльца маленького жёлтого домика в стороне от тротуара. Мелани изумлённо остановилась. Ещё вчера их не было. Запах провожал её до самого угла.
Однажды Стивен подарил ей валентинку размером пять футов на три, где было нарисовано стадо пингвинов, совершено одинаковых, и среди них двое с розовыми сердечками над головами и подпись: «Я так рад, что мы нашли друг друга». Конечно, это было чудо.
Она перешла улицу и вошла в свой квартал. Закат бледнел, улица в его отблесках казалась серебристой. Свет играл со зрением странную шутку: казалось, что холм, на котором стоял дом Мелани, срыт. Мелани улыбнулась и подумала, что сказала бы на это Матильда Макколлум, которая построила его в 1898 году, приказав насыпать специальный холм, чтобы её дом казался значительнее, чем абсолютно такое же обиталище её сестры напротив. Огромный, солидный, неуклюжий викторианский дом из красного кирпича, опутанный разросшимся, если не сказать, одичавшим плющом, он величественно раскинулся на холме. Грандиозный. Неколебимый. Матильда была права.
Человек на потолке разевает рот и начинает пожирать стену у лестницы. Сначала он должен попробовать её на вкус. Он приставляет чёрные дырки, служащие ему ноздрями, к хрупким ворсистым обоям и внюхивается в десятилетиями копившиеся в них шумы, разговоры и молитвы. Потом он захватывает края зубами и тянет кусок обоев на себя, заталкивая потрескивающую бумагу в пасть кривыми когтями пальцев. Стайки крошечных рыбок плывут по обнажившейся стене, но он сжирает и их, наждачным языком соскребает штукатурку с деревянной опалубки и минуту спустя принимается за само основание стены.
Бессильный остановить его, я смотрю, как он закусывает мечтой всей моей жизни. Внезапно мне снова шестнадцать, и жизнь, которую я написал для себя, вся ещё впереди, невообразимо далека от меня.

Мелани смотрела на катальпу между тротуаром и стеной дома, тревожась, как и каждую весну, даст ли дерево листья, не окажется ли, что оно мертво, умерло за зиму, неведомо для неё, и вообще всегда было мёртвым, и с этими мыслями повернула направо, к своему крыльцу. Споткнулась. Чуть не упала. Ступеней не было. Не было холма.
Она подняла голову. Дома не было.
Она знала, что его не было никогда.
Никогда не было семьи. У неё никогда не было детей.
Она всех выдумала: милого неуравновешенного Кристофера, Марка, слышавшего голоса, видевшего, как молекулы пляшут под корой деревьев, и почти всегда счастливого, Веронику с великолепной каштановой гривой и сердцем, надрывающимся от любви, Энтони, чей смех напоминал шёпот морских раковин, Джо, для которого мир был нескончаемым приключением, Габриэллу, которая умела уходить в себя и объяснять, что она там делает: «Я успокаиваюсь».
Она выдумала золотистую кошку Циннабар, которая приходила мурлыкать у неё на груди и прогоняла страхи. Выдумала хойю, которая выбрасывала древесные безлиственные стебли с невероятной красоты белыми цветами почти до середины столовой. Она выдумала радугу на стенах кухни от стеклянных призм, развешанных ею на южном окне.
Она выдумала Стива.
Любви не было никогда.
Никогда не было чуда.

Ангелы. Наша жизнь полна ангелов.
Человек на потолке улыбается в пустоте, его крылья тяжело бьются об облака, его зубы такого же цвета, как холод, который я чувствую сейчас. Мелани всегда так беспокоилась, когда мне случалось поздно ночью выйти за молоком или мороженым для нас обоих, что мне приходилось звонить ей из телефона-автомата, если я предполагал задержаться дольше тех сорока пяти минут, после которых включалась её тревога и воображение начинало рисовать страшные картины. Иногда она придумывала, что вот сейчас перед нашей дверью остановится машина и полицейские сообщат о страшной аварии, в которую я попал, а в другой раз сочиняла, что я просто не вернулся — купил молока и мороженого и продолжал идти.
Нельзя сказать, что я так уж ей помогал. Иногда я говорил, что вернулся домой из-за мороженого, которое могло растаять без холодильника. Вряд ли это помогало ей успокоиться.
Но я гнал от себя другую мысль: что будет, если я никогда не найду дорогу домой или там всё окажется по-другому. А вдруг там всё переменится? Однажды ночью я заблудился на южной окраине города, выйдя с последнего сеанса кино, и был уверен, что худшие мои фантазии сбылись.
Человек на потолке улыбается и начинает пожирать мою грезу о небе.

Один мудрец, когда я повторно рассказала ему мою историю об исчезнувшем доме, спросил:
— А что потом?
Я вытаращилась на него. Он же должен меня понять.
— В смысле?
— Ну, что потом? После того, как вы обнаруживаете, что ваш дом и ваша семья исчезли?
— Не исчезли, — раздражённо говорю я. — Никогда не существовали.
— Ну да. Не существовали. Что происходит потом?
Я никогда не думала об этом. То, что их никогда не было, казалось мне фактом окончательным и притом ужасным. Мне нечего сказать, и я молчу, надеясь, что он скажет за меня. Но он мудрец и умеет молчать. Он просто сидит и сохраняет спокойствие, пока я не говорю, наконец:
— Я не знаю.
— Может, стоило бы проверить, — предлагает он.
И вот мы пробуем. Он погружает меня в неглубокий транс; я не возражаю, у меня восприимчивая натура, и я доверяю этому человеку, поэтому моё сознание меняется с лёгкостью. Он снова и снова проводит меня через мою фантазию, повторяя мои слова и добавляя свои собственные. Но каждый раз я останавливаюсь на том месте, когда прихожу домой, а дома нет. На том месте, где я поднимаю голову, а моя любовь, моя жизнь исчезли. Никогда не существовали.
Я не знаю, что дальше. Не могу представить. Может быть, я умру? Или человек на потолке заберёт меня к себе? Улетит со мной в бескрайнее небо? Или поможет мне сотворить новую жизнь, новое чудо?
Вот потому я и пишу. Чтобы узнать, что дальше.

Итак, что дальше? Например, вот что.
После того, как человек на потолке пожирает мою жизнь, я придумываю её снова: я заполняю стены, дверные проёмы, комнаты цветами и мебелью — не совсем такими, как прежние, но похожими. Наша жизнь полна ангелов самого разного рода. Вот я и зову других ангелов, чтобы они помогли мне начать мою жизнь сначала.
Я пишу себе жизнь, она не такая, как прежняя, и всё же они во многом схожи. С детьми я делаю другие ошибки. Мелани люблю по-прежнему. Случаются другие чудеса. Всё грустное и прекрасное происходит снова.
Человек на потолке только улыбается и делает себе десерт из новых фантазий. Так что же дальше? В другом рассказе я мог бы взять мачете и изрубить его в мелкий тёмный фарш. Или расстрелять среди бела дня из пулемёта. Или облить бензином и поджечь.
Но я таких рассказов не пишу.
А, кроме того, человек на потолке — необходимый ангел.
На свете столько разных правд. И столько жизней, которые я могу себе придумать.

Что дальше?
На свете столько историй. Я могу рассказать такую:
Человек на потолке поджидал Мелани за изгородью (уродливым голым забором из мелкой сетки на столбах, а вовсе не кованой оградкой с вьющимися по ней розами, как придумала Мелани), там, где никогда не стоял её дом. Он поманил её рукой. Он позвал её по имени, которое сам для неё выдумал и к которому она так и не привыкла, как бы часто он его ни повторял. Он потянулся к ней, почти коснулся её, но не совсем.
Она могла бы повернуться к нему спиной и убежать. Он не стал бы её преследовать. Его руки не тянулись бы за ней, наращивая сустав за суставом, и не схватили бы её в самом конце квартала. Его зубы не выбежали бы изо рта огромными суставчатыми клыками и не подсекли бы её в коленях, и не откусили бы ей голову. Он не выпил бы из неё кровь.
Но он продолжал бы окликать её, называя её особым именем. А ещё он влез бы в её окно, свалился с её крыши, ползал по потолку её спальни в ту ночь и каждую ночь до самого конца её жизни.
Поэтому Мелани подошла к нему. И протянула руку.

На свете столько разных снов. То был сон Мелани. А вот мой:
Я сажусь за кухонный стол. Человек на потолке лежит в моей тарелке, он мягкий и сложен точно пополам. Я режу его на сотни мелких промасленных кусочков, которые кладу себе в рот крошку за крошкой. Я грызу его заплатанные крылья. Я глодаю его чернильное сердце. Тщательно прожёвываю его длинные, узкие пальцы. Я превращаю его в свою повседневную тёмную еду.
На свете столько историй.

И все они правдивы.

Мы ждём того, что будет потом.
Мы ко всему готовы.
Мы даём ему имя, чтобы сделать реальным.

Этот рассказ дался нам с трудом.
Дело в том, что мы по-разному пишем. Мои истории больше тяготеют к магическому реализму, истории Стива — к сюрреализму. И то и другое — реализм, но мы всё время спорим из-за формы: «Это же не история! В ней нет сюжета!»

«Зачем тебе сюжет? Происходят важные вещи, есть движение из пункта А в пункт Б».
В прозе Мелани чудовища всегда либо терпят полное поражение, либо принимаются такими, как есть, а в моих рассказах зло так или иначе продолжает жить вечно. Столкновение с ним неизбежно, и мой главный вопрос — а надо ли стремиться его избежать?

Поскольку слова могут лишь приблизительно изобразить и чудовищ, и победу над ними, мы писали друг другу тревожные записки на полях этого рассказа.

«Сомневаюсь, что нам стоит употреблять слово «божественный»».

«Если кто-нибудь заглянет в твои сны, он правда увидит в них одну черноту?»

Нам тяжело дался этот рассказ.
— Это меня огорчает, — то и дело говорила Мелани.

Стив обычно кивал.
— Может, нам не стоит этого делать.
— Нет, мы должны, — настаивала я. — Мы слишком далеко зашли, поздно останавливаться. Я хочу знать, что будет.

Это рассказ о писательстве, о страшных рассказах, о страхе и о любви. Конечно, мы два совершенно разных человека, и всё же мы живём в одной стране, она богата и прекрасна, она божественна, и мы создаём её, давая названия всему, что в ней есть, всем ангелам и демонам, которые живут с нами.

Что же дальше?
На свете полно историй.
Мы могли бы рассказать такую…

М. Джон Харрисон

М. Джон Харрисон  — автор «Вирокониума», номинированного на литературную премию «Guardian» в 1982 г.; «Скалолазов», получивших Мемориальную премию Бордмана Таскера в 1989 г.; и «Света» (2002), одного из лауреатов премии Джеймса Типтри-младшего. Его рассказы появлялись в самых разных изданиях, от «Times Literary Supplement» до «Time Out» и собраны в книге «То, чего не бывает» (2002). Его последний роман называется «Нова-свинг» (2006). С 1991 г. он пишет обзоры современной прозы для «TLS», «Guardian» и «Daily Telegraph», а прозы для подростков — в «New York Times». В 2003 г. был членом жюри Майкла Пауэлла на Международном кинофестивале в Эдинбурге. Живёт у реки в Западном Лондоне.
Великий бог Пан

Но есть ли, в самом деле, нечто более ужасное, чем то, что может воплотиться в реальности, и оно ли так пугает меня?
Дневники Кэтрин Мэнсфилд,
март 1914

Энн принимала лекарства, помогающие при эпилепсии. От них она часто впадала в депрессию, и к ней нельзя было подступиться; тогда Лукас, который и сам всё время нервничал, не знал как быть. Когда они развелись, он стал всё чаще полагаться на меня как на посредника. «Мне не нравится звук её голоса, — бывало, говорил он мне. — Попробуй ты». После лекарства она смеялась визгливым, ненатуральным смехом, и это могло продолжаться долго. Лукас, хоть и жалел её все эти годы, в таких случаях всегда смущался и расстраивался. Думаю, его это пугало. «Слушай, может, ты добьёшься от неё толку». По-моему, это чувство вины заставляло его видеть во мне успокоительный фактор: не столько его собственной вины, сколько той, которую разделяли мы трое. «Послушай, что она скажет».
В тот раз она сказала вот что:
— Слушай, если из-за тебя у меня начнётся припадок, чёртов Лукас Фишер очень пожалеет. Какое ему вообще дело до того, как я себя чувствую?
Я привык к ней и потому осторожно сказал:
— Просто ты не захотела говорить с ним. Он беспокоится, может, что-то случилось. Что-то не так, Энн? — Она не ответила, да я и не ожидал. — Если ты не хочешь меня видеть, — предположил я, — то, может, скажешь мне об этом сейчас?
Я думал, она повесит трубку, но на том конце случилось что-то вроде пароксизма молчания. Я звонил ей из автомата в центре Хаддерсфилда. Бледный солнечный свет заливал площадь вокруг торгового центра, но было ветрено и холодно; на вторую половину дня обещали мокрый снег. Два или три подростка прошли мимо, смеясь и разговаривая. Кто-то из них сказал: «Какое отношение к моей карьере имеют кислотные дожди, понятия не имею. Но об этом меня и спрашивали: «Что вы знаете о кислотных дождях?» Когда они ушли, я услышал в трубке прерывистое дыхание Энн.
— Алло? — спросил я.
Вдруг она крикнула:
— Ты спятил? Это не телефонный разговор. Не успеешь оглянуться, как все уже всё знают!
Иногда её зависимость от препаратов становилась сильнее обычной; это всегда бывало заметно, потому что в таких случаях она повторяла одно и то же. Чуть ли не первые слова, которые я от неё услышал, были такие: «Кажется, это так легко, да? Но, не успеешь оглянуться, как чёртова штука уже выскальзывает у тебя из пальцев», — и она нервно наклонилась, чтобы собрать осколки стекла. Сколько лет нам тогда было? Двадцать? Лукас считал, что она облекает в слова какие-то переживания, связанные с лекарствами или с самой болезнью, но я думаю, он ошибался. Ещё одна её излюбленная фраза была такая: «Ну, то есть надо быть осторожнее, да?», при этом она удивлённо, по-детски, тянула слова «осторо-ожнее» и «да-а», и сразу становилось понятно, что эти словечки она затвердила ещё в отрочестве.
— Ты с ума сошёл, это же не телефонный разговор!
Я быстро сказал:
— О’кей, ладно, Энн. Я сегодня вечером зайду.
— Приходи сейчас, сразу со всем и покончим. А то мне нехорошо.
Эпилепсия преследовала её с двенадцати-тринадцати лет, припадки приходили регулярно, как по расписанию; позже просветы между ними заполнила классическая мигрень, осложнение, которое она сама, справедливо или нет, связывала с нашими опытами в Кембридже, в конце шестидесятых. Ей нельзя злиться или возбуждаться. «Я берегу свой адреналин, — объясняла она, с комической неприязнью оглядывая себя сверху вниз. — Он материален. Мне нельзя выпускать его сейчас». Но рано или поздно резервуар всё равно переполнялся, и наступал взрыв, причём повод мог быть самым пустяковым — потерянная туфля, опоздание на автобус, дождь, — из-за чего у неё случались галлюцинации, рвота, непроизвольные испражнения. «Да, а потом эйфория. Восхитительно расслабляет, — горько добавляла она. — Прямо как секс».
— Ладно, Энн, я скоро буду. Не беспокойся.
— Да пошёл ты. Здесь всё на куски разваливается. Я уже вижу крошечные плавучие огоньки.
Она положила трубку, и я тут же набрал номер Лукаса.
— Я больше не пойду туда, — сказал я ему. — Лукас, ей плохо. Я думал, у неё прямо во время разговора приступ начнётся.
— Но она же согласилась тебя принять? Со мной она весь день трубку швыряет. Она согласилась встретиться?
— Ты ведь знал, что она согласится.
— Отлично.
Я повесил трубку.
— Вот ведь скотина, — сообщил я торговой площади.
Автобус из Хаддерсфилда полчаса петлял между зачахшими фабричными посёлками, отданными под парикмахерские, собачьи питомники и худосочный туристический бизнес. Я сошёл с автобуса в три часа пополудни. Казалось, что время позднее. Циферблат церковных часов уже горел, и таинственный жёлтый луч пересекал окно нефа изнутри — кто-то был там при свете лампы в сорок ватт. Машины бесконечным потоком ехали мимо, пока я ждал, когда можно будет перейти дорогу, и выхлопные газы наполняли тёмный воздух. Шумновато для деревни: шины шипят по мокрому асфальту, со звоном и грохотом выгружают бутылки с безалкогольными напитками из какого-то грузовика, невидимые дети нараспев повторяют одно и то же слово. Вдруг надо всем этим я услышал чистую музыкальную ноту дрозда и шагнул на дорогу.

— Ты уверен, что никто не шёл за тобой от автобуса?
Энн держала меня на ступеньках, тревожно оглядывая улицу, но когда впустила внутрь, то, похоже, обрадовалась, что есть с кем поболтать.
— Снимай-ка пальто. Садись. Я сейчас сделаю кофе. Нет, вот сюда, только спихни с кресла кота. Он знает, что ему тут нечего делать.
Кот был старый, чёрно-белый, с тусклой, ломкой шерстью, а когда я поднял его, мне показалось, будто в моей руке нет ничего, кроме излучающих тепло невесомых косточек. Я осторожно поставил его на пол, но он тут же вспрыгнул ко мне на колени и начал топтать пуловер. Другой котяра, помоложе, изогнулся на подоконнике, и, неуклюже переминаясь между замысловатыми корзиночками с бумажными цветами, глядел в окно, на мокрый снег и пустой сад.
— Брысь оттуда! — крикнула вдруг Энн. Кот не обращал внимания. Она пожала плечами. — Они ведут себя так, как будто это их дом. — Судя по запаху, так оно и было. — Приблудные, — сказала она. — Сама не знаю, чего я их привечаю. — И, словно продолжая разговор про кошек, спросила: — Как Лукас?
— На удивление хорошо, — сказал я. — Знаешь, тебе лучше не терять с ним контакта.
— Знаю. — Она коротко улыбнулась. — А ты как? Мы с тобой так редко видимся.
— Неплохо. Согласно возрасту.
— Ты и половины ещё не знаешь, — ответила она. Стоя в дверях кухни, она держала в одной руке чашку, а в другой — посудное полотенце. — Никто из нас не знает. — Знакомая жалоба. Увидев, что я отвлёкся и совсем её не слушаю, она ушла в кухню и стала греметь в раковине посудой. Я слышал, как полилась в чайник вода. Пока он наполнялся, она что-то сказала, зная, что я не услышу; потом, закрыв кран, повторила: — В Плероме что-то происходит. Что-то новое. Я чувствую.
— Энн, — сказал я, — всё это было и прошло двадцать лет тому назад.

Дело в том, что я и тогда не до конца понимал, что же мы натворили. Наверное, вам это покажется странным; но дело было году в 1968-м или 1969-м, и всё, что я помню теперь, — это июньский вечер, напоённый полусдобным-полугнилостным ароматом цветов боярышника. Запах был такой густой, что мы словно плыли сквозь него и ещё сквозь горячий вечерний свет, который тёк между живых изгородей, как жидкое золото. Спрейка я помню потому, что люди вроде него не забываются. Что именно мы делали вчетвером, стёрлось из моей памяти, как и значение нашего поступка. Там явно была какая-то потеря; считать ли её «потерей невинности» — дело вкуса, хотя мне именно так и казалось. Лукас и Энн с самого начала отнеслись ко всему куда серьёзнее. Приняли ближе к сердцу. Позже — возможно, два или три месяца спустя, когда стало ясно, что всё пошло не так, вкривь и вкось, — именно Энн с Лукасом убедили меня поехать и поговорить со Спрейком, которого мы поклялись никогда больше не видеть. Они хотели узнать, можно ли как-нибудь повернуть назад или аннулировать то, что мы сделали; и можно ли выкупить то, что мы потеряли тогда.
«По-моему, ничего не получится», — предостерегал я их тогда; но видел, что они меня не слушают.
«Он должен нам помочь», — говорил Лукас.
«И зачем мы это сделали?» — спрашивала Энн.
Спрейк, ненавидевший Британский музей, всю жизнь, так или иначе, жил в его тени. Я нашёл его в баре «Тиволи Эспрессо», куда, как я знал, он заходил каждый день. Он был в толстом старомодном чёрном пальто, — октябрь выдался сырой и промозглый, — но, судя по тому, как торчали из рукавов его длинные, хрупкие на вид, грязные руки, исцарапанные так, словно он дрался с каким-то мелким зверьком, я заподозрил, что под ним не было ни рубашки, ни пиджака. Он зачем-то купил газету «Чёрч таймс». Верхняя половина его тела болезненно изогнулась над ней; сутулая спина, седая щетина на лице и эта газета вместе делали его похожим на разочарованного причетника. Газета была аккуратно свёрнута так, что я видел лишь половину заголовка, и при мне он ни разу её не открыл.
В «Тиволи» в те дни всегда включали радио. Кофе там подавали водянистый и, как обычно бывает с эспрессо, слишком горячий и потому безвкусный. Мы со Спрейком сели на табуреты у окна. Локти мы положили на узкий прилавок, заставленный грязными стаканчиками и недоеденными сандвичами, и смотрели на пешеходов на Музеум-стрит. Десять минут спустя позади нас женский голос отчётливо произнёс:
— Дело в том, что дети просто не хотят постараться.
Спрейк подскочил и затравленно обернулся, точно ожидая, что ему придётся на это отвечать.
— Это радио, — успокоил я его.
Он уставился на меня, как на сумасшедшего, и прошло некоторое время, прежде чем он вернулся к разговору.
— Вы знали, что делали. Вы получили то, чего хотели, и вас никто не обманул.
— Да, — устало признал я.
Мои глаза болели, хотя в пути я поспал, а проснувшись, — как раз когда кембриджский поезд подползал к Лондону — увидел газетные листы, кружившие у верхних этажей большого офисного здания, словно бабочки у цветка.
— Я это понимаю, — сказал я. — Так вопрос не стоит. Но мне хочется их как-то успокоить…
Спрейк не слушал. Полил довольно сильный дождь, и туристы — в основном вышедшие из музея немцы и американцы, — повалили в бар. Все выглядели одетыми с иголочки. «Тиволи» наполнился паром кофейных машин, воздух стал тяжёлым от запаха мокрых пальто. Люди в поисках свободных мест то и дело тёрлись об наши спины, бормоча: «Простите. Извините, пожалуйста». Спрейк скоро разозлился, хотя, по-моему, вежливость бесила его больше, чем толчки.
— Дерьмо собачье, — громким, спокойным голосом произнёс он; когда мимо него, один за другим, протиснулась целая семья, он добавил:
— Три поколения кроликов. — Никто, кажется, не обиделся, хотя все его наверняка слышали. Вымокшая насквозь женщина в бордовом пальто вошла, беспокойно повертела головой в поисках свободного места, ничего не нашла и поспешно вышла.
— Сука бешеная! — крикнул Спрейк ей вслед. — Катись отсюда. — И с вызовом оглядел прочих посетителей.
— Думаю, нам лучше поговорить наедине, — сказал я. — Может, у тебя?
Он двадцать лет занимал одну и ту же квартиру над книжным магазином «Атлантида». Я видел, что ему не хочется вести меня туда, хотя это было совсем рядом и я уже бывал у него. Сначала он пытался сделать вид, что внутрь трудно попасть.
— Магазин закрыт, — сказал он. — Придётся идти через другой вход. — Потом добавил: — Я не могу вернуться туда ещё час или два. Я там прошлой ночью кое-что делал, а значит, там может быть небезопасно.
Он ухмыльнулся.
— Ты знаешь, о чём я, — сказал он.
Иных объяснений я от него не добился. Царапины на его запястьях напомнили мне, в какой панике были Лукас и Энн, когда я в последний раз говорил с ними. Я тут же решил во что бы то ни стало заглянуть в его комнату.
— Если ты не хочешь возвращаться туда сейчас, — предложил я, — можно поговорить в музее.
Около года тому назад, работая в собрании манускриптов, он перевернул страницу «Английских хроник» Жана де Ваврена — загадочной книги, полная версия которой так никогда и не была найдена, — и увидел миниатюру, на которой в странных, неестественных оттенках синего и зелёного была изображена коронационная процессия Ричарда Львиное Сердце. Часть её шевельнулась; какая именно, он так и не сказал. «Если это коронация, — почти жалобно писал он мне тогда, — то почему четверо мужчин несут гроб? И кто это шагает под балдахином — с епископами, а не с ними?» После этого случая он старался по возможности обходить музей стороной, хотя его высокие железные ограждения неизменно были видны в конце улицы. Он уверял меня, что им овладели сомнения в аутентичности некоторых объектов средневековой коллекции. На самом деле он их боялся.
— Там будет спокойнее, — настаивал я.
Он ничего не отвечал, но, сгорбившись над «Чёрч таймс», глядел на улицу, с силой сжимая перед собой руки. Я видел, что он думает.
— Вот дерьмо гадское! — сказал он, наконец, и поднялся. — Ладно, пошли. Там уже всё равно должно было проветриться.
Дождь капал с голубого с золотом фасада «Атлантиды». На нём висело выцветшее объявление: «Закрыто на капитальный ремонт». Стеллажи из окон убрали, но несколько книг всё же оставили, для вида. Сквозь покрытое сыростью зеркальное стекло я разглядел классический «Словарь символов и образов» де Вриса. Когда я показал его Спрейку, он лишь смерил меня презрительным взглядом. Он искал ключи. Внутри магазина пахло пилеными досками, свежей штукатуркой, краской, но уже на лестнице всё перебивал запах готовки. Однокомнатная квартира Спрейка, довольно большая, занимала верхний этаж, два её незашторенных подъёмных окна глядели в разные концы улицы. Тем не менее в ней почему-то всегда не хватало света.
Из одного окна были видны мокрые фасады Музеум-стрит, ярко-зелёные отложения на карнизах, лепные свитки и гирлянды, посеревшие от голубиного дерьма; из другого — кусок почерневшей башни с часами на церкви Св. Георгия в Блумсбери, копия могилы Мавзола, мрачная на фоне быстрых туч.
— Однажды я слышал, как эти часы били двадцать один раз, — сказал Спрейк.
— Могу поверить, — сказал я, нисколько не веря. — Как, по-твоему, мы могли бы выпить чаю?
С минуту он молчал. Потом рассмеялся.
— Я не буду им помогать, — сказал он. — Ты это знаешь. Да мне бы и не позволили. Всё, что делается в Плероме, — необратимо.

— Всё это было и прошло двадцать лет назад, Энн.
— Я знаю. Я это знаю. Но…
Она вдруг умолкла, а потом приглушённым голосом сказала:
— Ты не можешь зайти сюда ненадолго? На одну минуточку?
Дом, как многие в Пеннинах, был встроен прямо в склон холма. Почти вертикальный земляной срез, сделанный специально для этого, был на высоту двадцати-тридцати футов облицован сложенными без раствора камнями, чёрными от сырости даже в середине июля, припудренными лишайником и украшенными папоротником, словно дикий утёс. В декабре вода текла по ним день за днём, и, собираясь в каменном жёлобе внизу, наводила на мысль о неплотно закрытом на ночь кране. Вдоль всей задней стены дома шёл проход шириной фута в два, не больше, заваленный осколками черепицы с крыши и другим мусором. Мрачное местечко.
— Всё в порядке, — сказал я Энн, которая озадаченно вглядывалась в густеющие сумерки, склонив голову набок и поднеся полотенце ко рту так, словно боялась, что её сейчас стошнит.
— Оно знает, кто мы, — прошептала она. — Несмотря на все меры предосторожности, оно всё равно помнит нас.
Она вздрогнула, усилием воли оттащила себя от окна и начала так неловко лить воду в фильтр кофеварки, что я положил руку ей на плечи и сказал:
— Слушай, иди лучше посиди, а то ошпаришься. Я здесь всё закончу, а потом ты расскажешь мне, в чём дело.
Она колебалась.
— Ну, давай же, — настаивал я. — Ладно?
— Ладно.
Она прошла в гостиную и тяжело села. Одна из кошек прибежала в кухню и посмотрела на меня.
— Молока им не давай, — крикнула Энн. — Они уже пили утром.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Я имею в виду, внутренне?
— Примерно так, как ты думаешь.
Она принимала пропранолол, но толку от него мало. Уменьшает головные боли вроде бы. Зато, в качестве побочного эффекта, вызывает усталость.
— Замедляет сердцебиение. Я прямо сейчас это чувствую. — Она смотрела на струйку пара, которая поднималась от её чашки, сначала медленно, а потом стремительно заплеталась, подхваченная лёгким сквозняком. В том же ритме рождаются и умирают крошечные водовороты на поверхности глубокой, спокойной реки. Медленное скольжение, внезапное завихрение. Безмятежность вдруг оборачивается массой противоречий, разрешить которые может лишь движение.
Я вспомнил, какой увидел Энн впервые: ей было тогда лет двадцать, невысокая, чувствительная, привлекательная девушка в мшисто-зелёном платье из джерси, выгодно подчёркивавшем талию и бёдра. Позже страх придал ей грубость. Развод прибавил седых нитей в колокольчике белых волос, и она, безжалостно обкорнав его, покрасилась в чёрный. Замкнулась. Раздавшееся тело приобрело какую-то упрямую, мускулистую тяжеловесность. Даже кисти её рук и ступни стали казаться больше.
«Не успеешь оглянуться, а ты уже старая, — говорила она. — Не успеешь оглянуться». Расставшись с Лукасом, она быстро уставала от всякого окружения; чуть не каждые полгода переезжала, но всегда недалеко, и всегда в точно такой же ветхий, жутко обставленный коттедж, так что поневоле закрадывалась мысль, уж не специально ли она ищет именно то, что её больше всего раздражает и мучает; и всё время старалась свести свою табачную норму к пятидесяти сигаретам в день.
— Почему Спрейк так и не помог нам? — спросила она меня. — Ты, наверное, знаешь.

Спрейк выудил из пластмассового таза для посуды пару чашек и положил по пакетику чая в каждую.
— Только не говори мне, что ты тоже испугался! — сказал он. — От тебя я ожидал большего.
Я покачал головой. Я сам не знал, испугался я или нет. И до сих пор не знаю. Чай, заварившись, приобрел отчётливый жирный вкус, будто его поджарили. Я заставил себя выпить половину, а Спрейк всё это время насмешливо наблюдал за мной.
— Тебе бы лучше присесть, — сказал он. — Ты совсем измотался.
Когда я отказался, он пожал плечами и продолжил разговор с того самого места, на котором нас прервали в «Тиволи».
— Никто их не обманывал и не обещал, что это будет просто. Если хочешь добиться чего-нибудь от эксперимента вроде этого, то надо не паниковать и смело идти на риск. А будешь осторожничать, вообще ничего не получишь.
Он вдруг задумался.
— Я видел, что бывает с людьми, которые теряют голову.
— Не сомневаюсь, — сказал я.
— Некоторых потом узнать трудно.
Я поставил свою чашку.
— Я этого знать не хочу, — сказал я.
— Ну, ещё бы.
Он улыбнулся сам себе.
— Нет, они живы, — сказал он тихо, — если ты об этом.
— Это ты нас во всё впутал, — напомнил я ему.
— Вы сами впутались.
Большую часть света, проникавшего в комнату с улицы, тут же поглощали тусклые зелёные обои на стенах и липкий на вид жёлтый лак мебели. Остатков хватало, чтобы осветить мусор на полу, смятые и обожжённые страницы машинописи, обрезки волос, сломанные мелки, которыми прошлой ночью что-то чертили на облупленном линолеуме; тут свет умирал окончательно. Я знал, что Спрейк играет со мной в какую-то игру, но в чём она состоит, не понимал; не мог сделать усилие. В конце концов ему пришлось сделать его за меня.
Когда я сказал ему, стоя у двери:
— Однажды тебе всё это надоест, — он только ухмыльнулся, кивнул и посоветовал:
— Возвращайся, когда будешь знать, чего хочешь. Избавься от Лукаса Фишера, он профан. Девчонку приводи, если надо.
— Да пошёл ты, Спрейк.
Провожать меня вниз, на улицу, он не стал.
В тот же вечер мне пришлось сказать Лукасу:
— От Спрейка мы ничего больше не услышим.
— Господи, — вымолвил он, и мне показалось, что он сейчас заплачет. — Энн так плохо себя чувствует, — продолжал он шёпотом. — Что он сказал?
— Забудь его. Он не может нам помочь.
— Мы с Энн собираемся пожениться, — выпалил Лукас.
Что я мог поделать? Я не хуже его самого знал, что они идут на это только из нужды в поддержке. Так надо ли было заставлять его признавать очевидное? Кроме того, я сам уже едва держался на ногах от усталости. Нечто вроде дефекта зрения, неоновый зигзаг, похожий на маленькую яркую лестницу, то и дело вспыхивал в моём левом глазу. Поэтому я поздравил Лукаса и постарался поскорее переключиться на что-нибудь другое.
— Спрейк панически боится Британского музея, — сказал я. — В каком-то смысле мне его даже жалко.
В детстве я тоже его ненавидел. Разговоры, эхо голосов, шагов, шелеста одежды — всё поднималось к его высоченному потолку и застывало там неясным бормотанием и вздохами, — размытыми, подтаявшими обрывками значений, — и от этого казалось, будто тебя заперли в заброшенном бассейне. Позже, в отрочестве, я стал бояться огромных бесформенных голов в двадцать пятом зале, неопределённости надписей под ними. Я ясно видел, что там было сказано: «Голова царя из красного песчаника»… «Голова колоссальной фигуры царя из красного гранита», но что было передо мной на самом деле? Безликий, деревянный Рамзес вечно торчал в нише у двери в уборную, Рамзес, вынужденный опираться на палку, — потрескавшийся сифилитик, так долго странствовавший по миру, что в пути его изгрызли черви, обречённый безнадежно сражаться со временем и дальше.
— Мы хотим уехать на север, — сказал Лукас. — Подальше от всего этого.

День шёл к концу, и Энн становилась всё беспокойнее.
— Послушай, — то и дело спрашивала она меня, — есть что-нибудь в том проходе или нет? Только говори правду.
После нескольких расплывчатых обещаний («Не могу же я отправить тебя назад голодным. Сейчас я приготовлю нам что-нибудь поесть, если ты сделаешь ещё кофе») я понял, что она боится возвращаться в кухню.
— Сколько бы кофе я ни пила, — объяснила она, — в горле всё равно сухо. Это от курения.
Она часто возвращалась к теме возраста. Чувство старения всегда её бесило.
— Расчёсываешь волосы поутру, и как будто десяток лет проходит, каждый выпавший волосок, каждый кусочек перхоти осыпаются с тебя, точно старые фотографии.
Встряхнув головой, она сказала, как будто связь с предыдущим разговором была для меня очевидна:
— После университета мы часто переезжали. И не потому, что мне нигде не нравилось, нет, просто я всё время должна была что-то отдавать, вроде как приносить в жертву. Если мне нравилась моя работа, значит, я обязательно должна была её бросить. Бедный старина Лукас!
Она засмеялась.
— А у тебя было когда-нибудь такое чувство? — Она скорчила гримасу. — Вряд ли, — сказала она. — Помню наш первый дом, у самого Данфорд Бриджа. Он был огромный и внутри весь разваливался. Его не могли продать целую вечность, и тут подвернулись мы. Все прежние владельцы пытались его как-нибудь перестроить, чтобы сделать обитаемым. Сначала встраивали новую лестницу или сносили перегородку между комнатами. Потом часть дома забрасывали, потому что топить его целиком было слишком накладно. А потом валили куда подальше, не успев довести начатое до конца, и оставляли всё следующим…
Она вдруг умолкла.
— У меня никогда не получалось поддерживать в нём чистоту, — сказала она.
— Лукас его любил.
— Это он так сказал? Не слушай его, — предупредила она меня. — В саду было столько строительного мусора, что у нас никогда ничего не росло. А зимой! — Она содрогнулась. — Ну, ты знаешь, каково там. Отопление было газовое, в комнатах всё время воняло; не прошло и недели, а Лукас уже обзавёлся всеми переносными обогревателями, какие только бывают. Я тоже не люблю холод, но он его просто не выносил.
Она пожурила его рассеянно и нежно — «Лукас, Лукас, Лукас!» — словно он был с нами в комнате.
— Как ты ненавидел тот дом, и какой ты был неряха!
Тем временем снаружи стемнело, но кошка помоложе продолжала смотреть в серый, наполненный мокрым снегом колодец сада, за которым едва различимо — тёмным плавным изгибом под быстро несущимися облаками — чернела пустошь. Энн то и дело спрашивала у кошки, что она видит.
— Здесь по всей пустоши — могилки младенцев, — говорила она животному. Наконец она со вздохом встала и спихнула кошку на пол. — Вот где место для кошки. Кошке место на полу. — Попутно она сбила на пол несколько бумажных цветов; наклонившись за ними, сказала: — Если есть Бог, настоящий, то Он давно уже всё бросил. Не со зла, просто Ему всё безразлично. — Она мигнула, подняла к глазам руки. — Ты не возражаешь, если я выключу верхний свет? — И потом: — Он просочился во всё, и теперь есть только это бесконечно тонкое, напряжённое нечто в каждом атоме, до того уставшее, что больше не может продолжать, до того измученное, что можно только пожалеть его со всеми его ошибками. Это и есть настоящий Бог. А то, что мы видели, просто заняло его место.
— А что мы видели, Энн?
Она уставилась на меня.
— Знаешь, я никогда не могла понять, чего хотел от меня Лукас. — Тусклый жёлтый свет от настольной лампы падал на левую половину её лица. Она то и дело прикуривала сигарету, гасила недокуренную о старые окурки, которых в её блюдце собралось целое гнездо. — Представляешь? Столько лет жила с ним и не знала, зачем я ему нужна.
Минуту-другую она, казалось, думала об этом. Посмотрела на меня, озадаченная, и сказала:
— По-моему, он никогда меня не любил.
Она спрятала лицо в ладони. Я встал, думая её утешить. Внезапно она, пошатываясь, поднялась с кресла и на ощупь, совершенно потерянно, сделала несколько шагов ко мне. Посреди комнаты наткнулась на старый ажурный столик, привезённый кем-то из Кашмира лет двадцать назад. Две-три дешёвые книжки и вазочка с анемонами полетели в разные стороны. Цветы были растрёпанные, привядшие. Она поглядела на «Конец Шери» и «Миссис Палфри в Клермонте», усыпанные крупными красными и синими лепестками, точно грязными салфетками; задумчиво тронула их носком туфли. От вони застоявшейся цветочной воды её чуть не стошнило.
— О, Господи, — прошептала она. — Что же нам делать, Лукас?
— Я не Лукас, — мягко сказал я. — Иди присядь, Энн.
Пока я поднимал книги и вытирал обложки, она, похоже, одолела свой страх перед кухней, — или, как я сообразил позже, просто забыла о нём, — потому что я услышал, как она шарит в поисках совка и щётки, которые хранились под раковиной. Я думал, что она уже ничего не видит из-за мигрени, и нетерпеливо окликнул её:
— Я сам всё сделаю, Энн. Будь благоразумна.
Вскрик, грохот и дважды — звук моего имени.
— Энн, ты как там?
Нет ответа.
— Э-эй! Энн?
Я нашёл её рядом с раковиной. Совок и щётка лежали на полу, а она выкручивала влажную половую тряпку с такой силой, что мышцы на коротких предплечьях выступили, как у плотника за работой. Вода с тряпки капала прямо ей на подол.
— Энн?
Её взгляд был устремлён в окно, в узкий проход за ним, где, ясно видимое в свете флуоресцентной лампы под потолком кухни, в воздухе висело что-то большое и белое и вертелось то в одну, то в другую сторону, точно куколка, подвешенная к листу живой изгороди.
— Господи! — сказал я.
Она ещё повертелась и затихла, как будто её содержимое устало от попыток освободиться. В следующий миг куколка изогнулась от острого основания вверх, будто раскололась надвое, и снова слиплась. Тут я увидел, что передо мной два организма, два человеческих существа висят в воздухе без всякой опоры — совершенно голые, они сплетаются в объятии, разлучаются и сплетаются вновь, никогда не поворачиваясь к зрителю дважды под одним углом: то мужчина сзади, то женщина сзади, то оба с одного бока, то с другого. Когда я увидел их впервые, женщина целовала мужчину в губы. Её глаза были закрыты; позже она положила голову ему на плечо. Ещё позже внимание обоих сосредоточилось на Энн. Кожа у них была очень бледная, с интересным оттенком — точно белый шоколад; впрочем, так могло казаться из-за освещения. Мокрый снег хлопьями проносился между ними и окном, никогда не скрывая их полностью.
— Кто это такие, Энн?
— Страданию нет предела, — сказала она. Её голос звучал невнятно и хрипло. — Они преследуют меня повсюду.
Я с трудом оторвал от них свой взгляд.
— Ты из-за них так часто переезжаешь? — Больше я ничего не мог придумать.
— Нет.
Две фигуры сомкнулись в чём-то, что можно было бы назвать любовным объятием, будь их глаза прикованы друг к другу, а не к Энн. Покачиваясь, они медленно вращались на фоне чёрной, мокрой стены, как рыбы в аквариуме. Они улыбались. Энн застонала, её стало шумно рвать в раковину. Я держал её за плечи.
— Убери их, — еле слышно сказала она. — Чего они на меня всё время смотрят? — Она закашлялась, вытерла рот, открыла холодный кран. Приступы крупной дрожи стали сотрясать её тело.
— Убери их.
Я видел их, но допустил ошибку, решив, что они ненастоящие. Я подумал, что она может успокоиться, если не будет их видеть. Но она не позволила мне выключить свет или закрыть шторы; а когда я стал уговаривать её отпустить край раковины и пойти со мной в гостиную, она только жалобно затрясла головой, и её снова начало тошнить.
— Нет, уходи, — сказала она. — Ты мне уже не нужен.
Её тело стало неподатливым, она сделалась неуклюжей, как ребёнок. И очень сильной.
— Просто отойди, Энн, пожалуйста.
Она беспомощно поглядела на меня и сказала:
— Мне нечем вытереть нос. — Я сердито дёрнул её, и мы упали. Моё плечо попало в мусорный совок, в рот набились её волосы, пахнувшие пеплом. Я чувствовал, как она шарит по мне руками.
— Энн! Энн! — закричал я.
Я вырвался из-под неё, — она застонала, её опять стало тошнить — и, оглядываясь через плечо на улыбающихся существ в проходе, выскочил из кухни и из дома. Я слышал свои панические всхлипы: «Я звоню Лукасу, это невыносимо, я пойду и позвоню Лукасу…» — как будто я всё ещё говорил с ней. Поблуждав некоторое время по деревне, я наткнулся на телефонную будку у церкви.

Помнится, Спрейк как-то сказал — хотя для него это слишком изящно выражено: «Если ты чувствуешь, что убежал от жизни, значит, ты не победил». Речь шла о Лукасе Фишере. «Жить полной жизнью можно, лишь платя за это собой. Нежелание Лукаса отдаться жизни целиком сделает его жалким и ненастоящим. Он кончит тем, что будет бродить ночами по улицам и заглядывать в освещённые витрины». В то время это показалось мне слишком жестоким. Я всё ещё верил, что Лукасу не хватает энергии, а не воли, что дело в спадах и подъёмах психического состояния, а не в осознанной экономии усилий.
Когда я сказал Лукасу: «Здесь что-то очень нехорошее творится», он замолчал. Пару секунд спустя я позвал:
— Лукас?
Мне показалось, я слышу его слова:
— Бога ради, положи трубку и оставь меня в покое.
— Наверное, телефон не в порядке, — сказал я. — Ты словно где-то очень далеко. С тобой кто-нибудь есть?
Он опять умолк.
— Лукас? Ты меня слышишь?
Он спросил:
— Как Энн? Я имею в виду здоровье?
— Плохо, — сказал я. — У неё что-то вроде приступа. Ты не представляешь, какое для меня облегчение — поговорить с кем-нибудь. Лукас, там, в проходе за её кухней какие-то две фигуры, будто из бреда. Что они друг с другом делают… понимаешь, они бледные, как мёртвые, и всё время ей улыбаются. Это так омерзительно…
Он сказал:
— Подожди. Ты что, тоже их видишь?
— Я же и говорю. Только я не знаю, как помочь ей. Лукас?
На линии стало тихо. Я нажал на рычаг и снова набрал его номер. Было занято. Позже я скажу Энн: «Кто-то, наверное, ему позвонил», но я знал, что он просто не положил трубку. Какое-то время я стоял, трясясь под порывами ветра с пустоши, в надежде, что он передумает. В конце концов я так замёрз, что бросил всё и пошёл обратно. Снег с дождём летел мне в лицо всё время, пока я шёл по деревне. Церковные часы показывали половину седьмого вечера, но кругом было темно и безлюдно. Только слышно было, как ветер шелестит чёрными пластиковыми мешками с мусором, наваленными вокруг контейнеров.
— Чтоб тебя, Лукас, — прошипел я. — Будь ты неладен.
Дом Энн был так же тих, как все остальные. Я вошёл в сад и прижал лицо к стеклу, надеясь, что через открытую дверь гостиной смогу заглянуть в кухню; но отсюда была видна только стена и календарь с фотографией персидской кошки: «Октябрь». Энн видно не было. Я стоял на клумбе, а слякоть превращалась в снег.
В кухне пахло не столько рвотой, сколько кислятиной, которую чувствуешь иногда глубоко в горле. Проход за окном был пуст, в него лился убийственно-яркий свет флуоресцентной лампы. Трудно было представить, что там вообще что-то происходило. Но во всём чувствовался какой-то неуют: и в том, как лежала старая черепица, и в пучках папоротника, торчавших из облицовки, и даже в том, как снег набивался в щели между камнями. Я поймал себя на том, что не хочу поворачиваться к проходу спиной. Если я закрывал глаза и пытался представить себе ту пару, то не мог вспомнить ничего, кроме улыбок. Неподвижный, холодный воздух стоял над раковиной, кошки тёрлись об меня и путались под ногами; оба крана были открыты.
В смятении Энн распахнула все кухонные шкафы и разбросала их содержимое по полу. Сковородки, ножи, пакеты с бакалеей валялись бок о бок с пластмассовым ведром и какими-то жёлтыми тряпками; бутылку моющего средства она разлила среди банок с кошачьей едой, половину из которых открыла, а половину едва успела проткнуть прежде, чем выронила ключ или забыла, куда его положила. Трудно было понять, что она пыталась сделать. Я собрал вещи и разложил их по местам. Покормил кошек, просто чтобы они от меня отстали. Пару раз я слышал, как она двигается по второму этажу у меня над головой.
Я нашёл её в ванной, где она, лёжа на старомодном розовом линолеуме рядом с раковиной, пыталась раздеться.
— Уйди, Бога ради, — сказала она. — Я сама справлюсь.
— Ну, Энн.
— Тогда насыпь немного дезинфектанта в голубое ведро.

— Кто они, Энн? — спросил я.
Это было позже, когда я уже уложил её в кровать. Она ответила:
— Раз начнётся, никогда не кончится.
Я почувствовал раздражение.
— Что не кончится, Энн?
— Ты знаешь, — сказала она. — Лукас говорил, что у тебя потом неделями были галлюцинации.
— Лукас не имел права об этом говорить! — Это прозвучало нелепо, и я с нарочитой небрежностью добавил: — Дело давнее. Я уже и сам не помню.
После мигрени она ощущала страшную усталость, но и облегчение. Она помыла голову, и мы вместе нашли ей свежую ночную рубашку. В крохотной весёлой спальне, среди дешёвых украшений и современных обоев, Энн казалась рассеянной и юной; её смущал броский континентальный дизайн покрывала — яркие схематичные цветы, чёрные и красные, — она всё извинялась за него, указательным пальцем правой руки водя по стеблям, переплетавшимся на белом фоне.
— Тебе нравится? Я, правда, не знаю, зачем только его купила. В магазине вещи кажутся такими яркими, выразительными, — сказала она с тоской, — а принесёшь их домой, и они становятся грубыми. — Старый кот запрыгнул на кровать; каждый раз, когда Энн заговаривала, он начинал громко мурчать. — Ему здесь не место, и он это знает.
Есть и пить она отказалась, но я убедил её принять ещё пропранолола, и пока её не стошнило.
— Раз начнётся, никогда не кончится, — повторила она. Её палец обводил рисунки на одеяле. Нечаянно она коснулась сухой, седеющей кошачьей шерсти и уставилась на свою руку так, как будто та предала её.
— Лукас, по-моему, думал, что тебя всюду преследует какой-то запах.
— Было такое, — согласился я.
— От этого не избавишься, если просто не будешь обращать внимание. Мы оба сначала так пробовали. Лукас говорил — запах роз. — Она рассмеялась и взяла меня за руку. — Очень романтично! Но у меня нет обоняния — потеряла его много лет назад, к счастью.
Это напомнило ей ещё кое о чём.
— Когда у меня случился первый припадок, — заговорила она, — я не сказала об этом матери, потому что вместе с ним мне было видение. Я была тогда ещё совсем девчонкой. Видение очень чёткое: берег моря, крутой и без песка, на камнях кое-где лежат мужчины и женщины, греются на солнце, как ящерицы, и смотрят на пену, которая взлетает в воздух прямо перед ними; волны огромные, но они обращают на них не больше внимания, чем если бы сидели в кино.
Она прищурилась, озадаченная.
— Просто удивительно, у них ни капли не было здравого смысла.
Она попыталась столкнуть кота с кровати, но тот лишь изогнулся, как резиновый, и увернулся от её руки. Внезапно она зевнула.
— И в то же время я видела, — продолжала она после паузы, — что какие-то пауки сплели свою паутину между камнями, у самой кромки прилива.
Паутина вздрагивала, время от времени наполняясь крошечными каплями, которые блестели на солнце, но не рвалась. По её словам, чувство тревоги, которым наполнило её это видение, не поддавалось описанию.
— Так близко от этой мощи. Просто удивительно, у них не было ни капли здравого смысла, — повторила она. — Последнее, что я услышала, были чьи-то слова: «Когда ты один, в приливе и впрямь можно различить голоса…»
Прежде чем заснуть, она крепко сжала мне руку и сказала:
— Я так рада, что ты получил от этого хоть что-нибудь. Мы с Лукасом не сумели. Розы! Ради этого стоило попробовать.
Я вспомнил нас, какими мы были двадцать лет назад. Ночь я провёл в гостиной и проснулся довольно рано. Не мог понять, где я, пока не доплёлся до окна, как пьяный, и не увидел белую от снега улицу.

После той последней встречи со Спрейком мне часто снился один и тот же сон. Прижав к груди руки, левой обхватив запястье правой, Спрейк быстро шагал по Британскому музею из одного зала в другой. Зайдя в угол или оказавшись на пересечении коридоров, он резко тормозил и с полминуты глядел на противоположную стену, а потом поворачивался лицом точно вправо и двигался дальше. Всё это он проделывал с видом человека, который для чего-то выучился ходить с закрытыми глазами по хорошо знакомому зданию; но было в этом, — и в его взгляде на стены, и особенно в манере прямо держать негнущуюся спину, — что-то глубоко иерархическое, умышленное и ритуальное. Его ботинки и манжеты вытертых вельветовых брюк были мокры насквозь, как в то утро после обряда, когда мы вчетвером шагали под ярким солнцем по мокрым полям. Носков на нём не было.
Во сне я всегда торопился, стараясь не отстать. То и дело останавливался черкнуть что-то в блокноте, надеясь, что он меня не увидит. Он целеустремлённо шёл через музей, от одной витрины с богато иллюстрированными рукописями двенадцатого века к другой. Внезапно он останавливался, оглядывался на меня и говорил:
— На этом рисунке сперма. Видна невооружённым глазом. Что делает сперма на изображении религиозного характера?
Он улыбался и широко открывал глаза.
Тыча пальцем себе в висок, он начинал смеяться и кричать что-то бессвязное.
Когда он уходил, я видел, что он смотрел на миниатюру Нового Завета из Псалтыри королевы Мелисенды, изображавшую «жен у гроба». На ней ангел показывал Марии Магдалине на странные светящиеся объекты, которые висели в воздухе прямо перед ней. Они и впрямь были невероятно похожи на сперматозоиды, обрамляющие мучительные парижские полотна Эдварда Мунка.
Я резко просыпался и обнаруживал, что уже утро и что я плакал.

Когда я покинул её дом, Энн ещё спала с выражением человека, который никак не может поверить в то, что его воспоминания — правда. «Когда ты один, в приливе и впрямь можно различить голоса, мольбы о помощи или внимании, — так она говорила. — В тот же день у меня начались менструации. Годами я верила, что вместе с ними начались и мои припадки».
Больше я её не видел.
За ночь с юго-запада надвинулся тёплый фронт; снег уже начал таять, станции в Пеннинах походили на дырявые водосточные трубы, вересковые пустоши были погребены под серыми облаками. В поезде со мной до Стэлибриджа ехали два маленьких мальчика, они предусмотрительно держали свои проездные на коленях. Им было лет по восемь или девять. Оба были одеты в крошечные, но точные копии взрослых рабочих курток, брюки в обтяжку, ботинки «доктор Мартенс». Их наголо обритые безупречно круглые головы вблизи казались синеватыми и хрупкими. Они напоминали служек буддистского храма: спокойных, широкоглазых, покладистых. Когда мы подъезжали к Манчестеру, пошёл мелкий дождь. Ветер продувал всю Маркет-стрит из конца в конец и врывался в двери кафе «Кардома», где у меня была назначена встреча с Лукасом Фишером.
Первое, что я от него услышал, было:
— Ты только посмотри на эти пироги! Они не пластмассовые, как нынешние. Они из эпохи гипсовых пирогов, из глиняной эры. Терракотовые пироги, раскрашенные под настоящие, глазированные, с трещинками и шероховатостями, как у настоящих! Правда, великолепны? Сейчас я один съем!
Я сел с ним рядом.
— Что с тобой случилось прошлой ночью, Лукас? Там был настоящий кошмар.
Он отвёл взгляд и спросил:
— Как Энн?
Я чувствовал, что он дрожит.
— Да пошёл ты, Лукас.
Он улыбался, глядя на годовалого малыша в кошмарном жёлтом костюмчике. Ребёнок глядел рассеянно, огорчённо, точно зная, что они принадлежат к конкурирующим видам. Какая-то женщина рядом с нами сказала:
— Я слышала, ты собираешься в воскресенье на обед к бабушке. Надо полагать, по особому поводу? — Лукас уставился на неё так, словно она обращалась к нему. Она продолжала: — Если будешь покупать игрушки сегодня, не забудь, что на них надо только смотреть, а то тебя обвинят в краже. Не снимай их с полок.
Откуда-то со стороны кухни раздался грохот, как будто поднос с ножами и вилками пролетел по лестнице весь марш; Лукасу это, кажется, не понравилось. Его передёрнуло.
— Пошли отсюда! — сказал он. Вид у него был дикий и больной. — Я чувствую себя не лучше, чем Энн, — сказал он. И упрекнул меня: — Ты никогда об этом не думаешь. — Он снова поглядел на малыша. — Посидишь подольше в местечке вроде этого и душу наружу выблюешь.
— Брось, Лукас, не капризничай. Тебе вроде понравились здешние пироги.
Весь день он носился, как заполошный, по улицам. Я еле поспевал за ним. Центр был запружен инвалидными креслами на колёсах, в них сидели старухи с раздражительными, стянутыми лицами, почти лысые, в доверху застёгнутых гремучих белых дождевиках. Лукас поднял воротник серой кашемировой куртки, закрываясь от дождя, но саму куртку оставил расстёгнутой, из неопрятно завёрнутых рукавов торчали голые запястья. Он совсем меня загонял. Сорокалетний, он всё ещё походил на изголодавшегося подростка. Наконец он остановился и сказал:
— Извини.
Времени было часа два пополудни, но неоновые вывески уже горели, и в нижних этажах офисных зданий зажглись окна. У Пикадилли-стейшн есть место, где дорога внезапно упирается в рукав канала; там он остановился и стал смотреть на изрытую оспинами дождя воду, тёмную и маслянистую, в которой плавали куски пенопласта, в сумерках похожие на чаек.
— Там, внизу, на берегу, часто жгут костры, — сказал он. — Там, внизу, всю жизнь проводят люди, которым некуда идти. Слышно, как они поют и кричат на старом бечевнике.
Он посмотрел на меня с изумлением.
— Мы мало чем от них отличаемся, правда? Мы ведь тоже никуда не пришли.
Я не знал, что сказать.
— Дело не столько в том, что Спрейк подбил нас разрушить что-то в самих себе, — сказал он, — а в том, что мы ничего не получили взамен. Ты когда-нибудь видел, как Жанна д’Арк опускается на колени в кафе «Кардома», чтобы помолиться? А потом появляется маленький мальчик, ведёт животное, вроде козла, оно залезает на неё и тут же трахает её в лучах света?
— Слушай, Лукас, — объяснил я, — с меня хватит. Я здорово напугался вчера вечером.
— Извини.
— Лукас, ты всегда так говоришь.
— Сегодня у меня не лучший день.
— Бога ради, застегнись.
— Да мне вроде не холодно.
Он сонно глядел на воду — она стала похожа на бездонный опалово-чёрный ров между зданиями — и, наверное, видел в ней козлов, костры, людей, которым некуда деться.
— «Мы трудились, но нам не заплатили», — процитировал он. Что-то заставило его застенчиво спросить:
— Ты ничего не получал от Спрейка?
Я почувствовал себя таким терпеливым, что меня замутило. Терпение переполняло меня.
— Я двадцать лет не видел Спрейка, Лукас. Ты же знаешь. Я не видел его двадцать лет.
— Понимаю. Просто мне невыносима мысль, что Энн совсем одна в таком месте. Иначе я бы не заговорил об этом. Мы говорили, что будем всегда держаться вместе, но…
— Иди домой, Лукас. Иди домой.
Он жалко повернулся и пошёл прочь. Сначала я думал бросить его в лабиринте мрачных улиц между Пикадилли и Викторией, где убыточные порносалоны соседствуют с зоомагазинами, а в тени выложенного желтоватой плиткой гиганта — Арндейл-центра — спят заросшие травой стоянки. Но под конец не решился. Он поравнялся с фруктовым рынком на Тиб-стрит, когда из-за поворота вынырнула невысокая фигурка и пристроилась за ним, подражая его характерной походке: голова вперёд, руки в карманах. Когда он остановился, чтобы застегнуться, его преследователь остановился тоже. Пальто было ему настолько не по росту, что полы волочились по асфальту. Я перешёл на бег, чтобы догнать их, а он остановился под фонарём, чтобы поглядеть на меня. В неживом свете уличной лампы я увидел, что он не ребёнок, но и не карлик, а то и другое вместе, с глазами и походкой большой обезьяны. С розового лица тупо глядели пустые и неумолимые глаза. Лукас вдруг заметил его и подскочил от испуга; крича, он пробежал несколько бесцельных шагов, потом нырнул за угол, но тот торопливо последовал за ним. Мне показалось, я слышу его жалобный вопль: «Почему ты не оставишь меня в покое?» — а ему отвечает голос одновременно резкий и приглушённый, едва слышный, но напряжённый, как будто кричащий. Потом раздался страшный грохот, и что-то вроде старой цинковой урны вылетело на середину дороги и покатилось по ней.
— Лукас! — закричал я.
Обогнув угол, я увидел, что улица полна раздавленных коробок и ящиков с фруктами; гнилые овощи валялись повсюду; перевёрнутая тачка лежала так, точно проехала колёсами кверху по тротуару. Там царила атмосфера насилия, разгрома и такого идиотизма, что я даже выразить не могу. Но ни Лукаса, ни его преследователя не было; и хотя я ещё около часа бродил вокруг, заглядывая во все подворотни, но никого так и не нашёл.

Несколько месяцев спустя Лукас написал мне, что Энн умерла.
«Аромат роз, — вспомнились мне её слова. — Как тебе повезло!»
«Розы в том году были необычайные, — ответил я ей тогда. — Другого такого года и не припомню». Весь июнь на изгородях цвёл шиповник, источая неуловимый, нежный аромат. Столько шиповника я не видел с детства. В садах было полно крупных, лохматых, одуряюще пахучих цветов. «Почему мы решили, что Спрейк имел к этому какое-то отношение, Энн?»
Но я всё равно послал розы на её похороны, хотя сам не поехал.
Что же мы натворили, Энн, Лукас и я, в тех полях в давно прошедшем июне?
«Ошибиться в понимании Великого Бога очень просто, — пишет де Врис. — Если Он воплощает долгую медленную панику, которая живёт внутри нас, никогда полностью не выходя на поверхность, если Он означает наше восприятие всего животного, неподконтрольного в нас, то Он же должен означать то непосредственное ощущение мира, которое мы утрачиваем, взрослея, — а может быть, даже становясь людьми».
Вскоре после смерти Энн ко мне внезапно, необъяснимо вернулось обоняние. Самые обычные запахи сделались такими подробными и отчётливыми, что я снова почувствовал себя ребёнком, которому каждое новое впечатление кажется поразительным и ярким, чьё сознание ещё не инкапсулировалось в черепе, ещё не стало судорожно сведённым и бесполезным, как кулак, неизбежным и неизменным. Это было не совсем то, что обычно называют памятью; всё, что я вспоминал, вдыхая аромат апельсиновых корок, свежемолотого кофе или цветущей рябины, — так это что когда-то умел чувствовать так сильно. Мне как будто предстояло вспомнить язык всех впечатлений прежде, чем воскресить одно из них. Но ничего не происходило. Я оставался один на один с призраком, смущённый, одолеваемый гиперэстезией, свойственной среднему возрасту. Ощущение мучило меня своей недостоверностью; я чувствовал себя дураком. Год или два оно тревожило меня, а потом исчезло.

Рэмси Кэмпбелл

«Оксфордский справочник по английской литературе» определяет Рэмси Кэмпбелла как «наиболее уважаемого из ныне живущих авторов хоррора в Британии». Он получил больше наград, чем любой его коллега в этой области, включая такие, как звание Грандмастера на Всемирном конвенте хоррора и премия за достижения всей жизни Ассоциации авторов хоррора. Среди его романов — «Лицо, которое должно умереть», «Воплощённый», «Полуночное солнце», «Отсчёт до одиннадцати», «Тихие дети», «Лесная чащоба», «Ночёвка», «Секретные рассказы» и «Ухмылка темноты». К выходу готовятся «Твари в бассейне» и «Семь дней Каина». Сборники его рассказов включают «Кошмары во сне и наяву», «Наедине со страхом», «Призраки и суеверия» и «Рассказы мертвеца», а с его эссеистикой можно познакомиться в сборнике «Рэмси Кэмпбелл, вероятно». По его романам «Без имени» и «Договор отцов» в Испании были сняты фильмы. Также он является колумнистом изданий «All Hallows», «Dead Reckonings» и «Video Watchdog». Он является президентом Британского общества фэнтези и Общества фантастического кино.
Голос пляжа

1

Я встретил Нила на станции.
Конечно, я могу её описать, надо лишь пройти по дороге и взглянуть, но незачем. Это не то, что я должен вытащить из себя. Это не я, оно вне меня, оно поддаётся описанию. На это уйдёт вся моя энергия, всё внимание, но, возможно, мне станет легче, если я вспомню, как было раньше, когда всё казалось выполнимым, выразимым, таким знакомым, — когда я ещё мог смотреть в окно.
Нил стоял один на маленькой платформе, а я теперь понимаю, что всё-таки не осмелюсь ни пройти по той дороге, ни даже выйти из дома. Неважно, я всё отчётливо помню, память поможет мне продержаться. Нил, должно быть, отшил начальника станции, который всегда рад поболтать с кем угодно. Он смотрел на голые, заточенные июньским солнцем рельсы, которые прорезали лес — смотрел на них, как, наверное, самоубийца смотрит на опасную бритву. Он увидел меня и отбросил волосы с лица за плечи. Страдание заострило его лицо, туже обтянуло его побледневшей кожей. Я хорошо помню, каким он был раньше.
— Я думал, что ошибся станцией, — сказал он, хотя название было на виду и читалось вполне отчётливо, несмотря на цветы, увившие табличку. Ах, если бы он и впрямь ошибся! — Мне столько всего надо поменять. Но ты не обращай внимания. Господи, до чего приятно тебя видеть. Ты выглядишь чудесно. Наверное, это от моря. — Его глаза засияли, голос наполнился жизнью, которая словно брызнула из него потоком слов, но ладонь, протянутая им для рукопожатия, походила на холодную кость. Я заспешил с ним по дороге, которая вела к дому. На солнце он щурился, и я подумал, что надо скорее вести его домой; по-видимому, среди его симптомов значились головные боли. Дорога сначала состоит из гравия, кусочки которого всегда умудряются попасть к вам в туфли. Там, где деревья заканчиваются, точно задушенные песком, в сторону сворачивает бетонная дорожка. Песок засыпает гравий; на каждом шагу слышна их скрипучая перебранка и ещё — раздумья моря. За дорожкой полумесяцем стоят бунгало. Наверняка это и сейчас так. Но теперь я вспоминаю, что бунгало выглядели нереальными на фоне горящего голубого неба и зачаточных холмиков дюн; они походили на сон, выставленный на пронзительный июньский свет.
— Ты, наверное, хорошо зарабатываешь, раз можешь позволить себе такое. — Голос Нила звучал безжизненно, зависть проскользнула в нём лишь постольку, поскольку он считал, что её ожидают. Ах, если бы так продолжалось и дальше! Но, едва войдя в бунгало, он начал восхищаться всем подряд — видом из окна, моими книгами на полках книжного шкафа в гостиной, моей пишущей машинкой с вложенной в неё символической страницей, на которой красовалась символическая фраза, репродукциями Брейгеля, служившими мне напоминанием о человечестве. Внезапно, с угрюмым пылом, которого я не замечал в нём раньше, он сказал:
— Взглянем на пляж?
Ну, вот я и написал это слово. Я могу описать пляж, я должен его описать, я только о нём и думаю. У меня есть блокнот, который я брал с собой в тот день. Нил шагал впереди меня по гравийной дорожке. Там, где обрывалась ведущая к бунгало бетонная дорожка, почти сразу заканчивался и гравий, поглощённый песком, несмотря на ряды кустарников, посаженных специально для того, чтобы не давать ему расползаться. Мы нырнули в кусты, которые, казалось, преисполнились решимости во что бы то ни стало преградить нам путь.
Продравшись сквозь них, мы ощутили ветерок, волнами прокатывавшийся по песчаному тростнику, которым щетинились дюны. Волосы Нила разлетались, такие же выгоревшие, как трава на песке. Дюны, по которым мы тащились, замедляли его шаг, несмотря на всю его энергию. Соскользнув вниз, к пляжу, мы услышали море, оно рывком приблизилось к нам, как будто мы его разбудили. Ветер бил крыльями у самых моих ушей, шелестел страницами моего блокнота, пока я записывал вдруг возникший образ пробуждения моря и с потрясающим невежеством думал: а вдруг пригодится. Теперь нас со всех сторон отгораживали от мира дюны: безликие груды в лохматых травяных париках, белизной почти не уступавшие солнцу.
Уже тогда я чувствовал, что пляж словно существует отдельно от всего окружающего: сосредоточен на самом себе, подумал я, помнится. Мне казалось, что в этом виновата подвижная дымка, которая парила над морем, но которую мне не удалось ни разглядеть как следует, ни прикинуть расстояние от берега до неё. Если глядеть от замкнутой сцены пляжа, бунгало казались до смешного назойливыми, анахронизмами, которые отвергало геоморфологическое время моря и песка. Даже остатки машины и другой мусор вблизи прибрежной дороги, наполовину проглоченный пляжем, и тот казался не таким чуждым. Таковы мои воспоминания, надёжнее которых у меня ничего не осталось, и я должен продолжать. Сегодня я обнаружил, что отступать дальше уже не могу.
Нил, сощурившись от блеска, рассматривал пляж, который начинался у прибрежной дороги и скрывался из виду за горизонтом.
— Сюда что, никто не приходит? Может, тут загрязнение?
— Смотря кому верить. — Пляж часто вызывал у меня головную боль, даже когда он не блестел, не говорю уж о том, как он выглядит по ночам. — По-моему, люди в основном ходят на курортные пляжи, дальше по берегу. По крайней мере, других причин не вижу.
Мы шли. Подле нас край сверкающего моря двигался в нескольких направлениях сразу. Мокрый, атласно-гладкий песок устилали ракушки, складываясь в узор, который менялся быстрее, чем мой глаз мог за ним уследить. Зеркально блестящие песчинки вспыхивали и гасли с такой скоростью, словно передавали что-то морзянкой. По крайней мере, судя по моим записям, так казалось.
— А твои соседи никогда сюда не ходят?
Голос Нила заставил меня вздрогнуть, так я был зачарован узорами песка и ракушек. На мгновение мне показалось, что я не могу оценить ширину пляжа: несколько шагов или несколько миль? Чувство перспективы вернулось, но возникла и головная боль, нудной неосязаемой хваткой давившая на мой череп. Теперь я понимаю, что это значило, но мне хочется вспомнить свои ощущения до того, как я всё узнал.
— Очень редко, — сказал я. — Некоторые считают, что здесь зыбучие пески. — Одна старая леди, вечно сидевшая в своём саду и глазевшая на дюны, как Кнуд на песок, рассказала мне, что предупреждающие таблички постоянно тонут. Сам я никогда здесь зыбучих песков не встречал, но на всякий случай всегда выходил с палкой.
— Значит, весь пляж будет в моём распоряжении.
Я воспринял это как намёк. По крайней мере, он не будет ко мне приставать, если мне захочется поработать.
— В бунгало живут в основном пенсионеры, — сказал я. — У тех, кто обходится без инвалидных колясок, есть машины. На мой взгляд, песок им надоел, даже тем, из кого он ещё не сыплется на ходу.
Однажды чуть выше по пляжу я наткнулся на компанию нудистов, которые, прикрываясь полотенцами и соломенными шляпами, пробирались к морю, но Нилу говорить о них не стал — пусть сам узнает. Теперь я даже не знаю, видел я их на самом деле или просто чувствовал, что так положено?
Слушал ли он меня? Его голова была наклонена, но не ко мне. Он замедлил шаг и вглядывался в складки и борозды пляжа, который лизало своими языками море. Внезапно борозды напомнили мне извилины мозга, и я схватился за записную книжку, но тут же почувствовал, как кольцо вокруг моей головы стало уже. Пляж как подсознательное, говорится в моих заметках: горизонт как воображение — на краю мира вспыхнул корабль, зажжённый солнечным лучом, образ, который поразил меня своим ярким, но неопределённым символизмом, — мусор как воспоминания, наполовину погребённые, наполовину осознанные. Но что же тогда такое бунгало, торчащие над дюнами, словно шкатулки, вырезанные из ослепительно-белой кости?
Я поглядел вверх. Ко мне склонялось облако. Точнее говоря, оно словно неслось от горизонта к пляжу с устрашающей скоростью. Может, это было не облако? Оно казалось массивнее корабля. Небо опустело, и я сказал себе, что это эффект, вызванный дымкой — увеличенная тень чайки, к примеру.
Мой испуг оживил Нила, который вдруг начал болтать, как телевизор, по которому стукнули кулаком.
— Одиночество здесь пойдёт мне на пользу, мне надо привыкать быть одному. Мэри с детьми нашла себе другой дом, вот в чём дело. Конечно, денег он зарабатывает, сколько мне за всю жизнь не увидеть, ну и пусть, раз им этого надо. Он, видите ли, владелец издательства, ну и пусть, раз им так нравится. Я-то всё равно не смогу быть таким, как он, сколько ни старайся, особенно теперь, с моими нервами.
Его слова до сих пор звучат у меня в ушах, и, полагаю, я понимал тогда, что с ним такое. Теперь это просто слова.
— Вот почему я столько болтаю, — сказал он и поднял спиральную ракушку — как мне показалось, чтобы успокоиться.
— Эта слишком маленькая. Ты в ней ничего не услышишь.
Прошло несколько минут, прежде чем он оторвал её от уха и протянул мне.
— Нет? — сказал он.
Я приложил к ней ухо, но не мог понять, что слышу. Нет, я не зашвырнул ракушку подальше, я не растоптал её ногой; да и разве я мог сделать то же самое со всем пляжем? Я напрягал слух, стараясь расслышать, чем шум этой ракушки отличается от обычного шёпота остальных. Может, в нём был ритм, который не поддавался определению, или он казался тихим оттого, что доносился издалека, а не только был заключён в крохотное пространство ракушки? Я замер в ожидании, околдованный: именно это ощущение я так часто стремился передать в своей прозе, как мне кажется. Что-то нависло надо мной, протянувшись от горизонта. Я вздрогнул и уронил раковину.
Передо мной не было ничего, кроме солнечного блеска, ослепительно отражавшегося от поверхности волн. Дымка над морем сгустилась, на миг закрыв собой свет, и я убедил себя в том, что именно это и видел. Но, когда Нил подобрал следующую раковину, мне стало не по себе. Кольцо невыносимо давило мой череп. Пока я созерцал пустые пространства моря, неба и пляжа, моё ожидание стало тягостным, в нём появился оттенок неизбежности, и оттого пропало всё удовольствие.
— Я, пожалуй, пойду назад. Может, и ты со мной? — сказал я, подыскивая объяснение, которое прозвучало бы естественно. — А то вдруг здесь и правда зыбучие пески.
— Ладно. В них во всех одно и то же, — сказал он, протягивая мне совсем маленькую раковину, которую только что слушал. Помню, я тогда подумал, что его наблюдение настолько самоочевидно, что попросту лишено смысла.
Когда я повернул к бунгало, блеск моря всё ещё стоял у меня перед глазами. Пятна света плясали среди мусора. Они двигались, пока я старался разглядеть их очертания. Что они напоминали? Символы-иероглифы? Конечности, изгибающиеся стремительно, как в ритуальном танце? Из-за них казалось, будто мусор тоже движется, крошится. Стадо безликих дюн подалось вперёд; чей-то образ склонился надо мной с неба. Я закрыл глаза, чтобы унять их штучки, и подумал, не следует ли мне серьёзнее относиться к разговорам о загрязнении.
Мы приближались к путанице следов, ведущих сквозь дюны. Нил оглядывал сверкающий пляж. Он впервые представился мне сложной системой узоров, и, может быть, это означало, что было уже слишком поздно. При свете солнца он выглядел искусственно, точно при свете рампы, и я даже усомнился, так ли нога ощущает настоящий пляж.
Бунгало тоже выглядели неубедительно. И всё же, пока мы, упав в кресла, давали отдохнуть глазам в относительной полутьме, а наши тела впитывали прохладу, как воду, я умудрился забыть о пляже совсем. Мы выпили два литра вина на двоих, поговорили о моей работе и о том, что Нил без работы с самого выпуска.
Позже я порезал дыню, салат, достал кубики льда. Нил следил за мной, очевидно смущённый своей неспособностью помочь. Без Мэри он казался потерянным. Ещё одна причина, чтобы не жениться, подумал я, поздравляя себя.
Пока мы ели, он не сводил с пляжа глаз. Корабль застыл в янтаре заката: мечта о побеге. Этот образ я чувствовал не столь глубоко, как те метафоры, что посещали меня на пляже; он был не столь гнетущим. Обруч, давивший мне на голову, исчез.
Когда стемнело, Нил подошёл вплотную к окну.
— Что это? — спросил он.
Я выключил свет, давая ему увидеть. За тусклыми горбами дюн светился пляж, его мутноватое сияние напоминало луну в тумане. Неужели и другие пляжи светятся ночью?
— Из-за этого люди говорят, что пляж загрязнён, — сказал я.
— Я не о свете, — сказал он нетерпеливо. — Я о другом. Что это шевелится?
Я сощурился, глядя в окно. Сначала я не замечал ничего, кроме тускловатого свечения. Наконец, когда у меня уже защипало глаза, я разглядел силуэты, тонкие и угловатые, как вороньи пугала, которые рывками меняли позы. Если долго смотреть, наверняка увидишь что-нибудь подобное, и я решил, что это тёмные пятна от спутанных, едва различимых в темноте кустов, проступают на сетчатке глаз.
— По-моему, надо пойти и посмотреть.
— Я бы не стал ходить туда ночью, — сказал я, внезапно осознав, что никогда не ходил на пляж в темноте и испытываю явное, хотя и необъяснимое отвращение к подобной прогулке.
Наконец он пошёл спать. Несмотря на долгий путь, проделанный днём, ему понадобилось напиться, чтобы уснуть. Я слышал, как он распахнул окно своей спальни, выходившее прямо на пляж. Сколько мне ещё предстоит написать, со скольким справиться, а что мне в этом сейчас проку?

2

Я приобрёл это бунгало, как сказано в одной из немногих записей моего дневника, чтобы дать себе возможность писать, не отвлекаясь на городскую жизнь — вопли телефона, звонки в дверь, вездесущий шум, — но, едва оставив всё это позади, я обнаружил, что городская жизнь и есть моя тема. Однако писательство было моей манией: если я не писал несколько дней подряд, то впадал в депрессию. Писать для меня значило преодолевать депрессию, вызванную невозможностью писать. Теперь я пишу потому, что у меня нет другого способа сохранить остатки своего «я», отсрочить конец.
На следующий день после приезда Нила я напечатал несколько строк пробной главы. Вообще-то я не особенно люблю этот приём — вырывать главу из ткани ещё не созданного романа. Но пляж меня смутил, и я чувствовал, что мне надо поработать над сделанными на нём заметками, придать определённость заложенным в них образам. Я надеялся, что из них возникнет какая-нибудь история. Пока я перебирал заметки в её поисках, Нил сказал:
— Пойду затеряюсь ненадолго в окрестностях.
— Угу, — буркнул я, не поднимая глаз.
— Ты, кажется, говорил, что здесь есть брошенная деревня?
Пока я объяснял, как её найти, ниточка моих мыслей порвалась. Хотя она и так вся была в узелках и потёртостях. Раз уж я всё равно неотрывно думаю о пляже, это всё равно, как если бы я был там. Я всё ещё могу писать так, словно не знаю конца, это помогает мне отвлечься от сказанных мною слов: «Я иду с тобой».
Погода была неровной. Архипелаги облаков низко плыли в затянутом дымкой небе, над морем; огромные кляксы вставали из-за сланцевых холмов, точно выбросы жидкого камня. Пока мы лезли через кусты, над дюнами согнулась какая-то тень, приветствуя нас. Едва моя нога ступила на пляж, как я задрожал от сырости и прохлады, под песком словно крылось болото. Но тут свет солнца пролился над ним, и пляж как будто совершил прыжок в совершенную ясность.
Я шёл быстро, хотя Нилу, кажется, хотелось потянуть время. Не тревога заставляла меня торопиться; в конце концов, твердил я себе, может пойти дождь. Сверкающая мозаика песчинок неутомимо мелькала вокруг меня, не складываясь в чёткий узор. Неправильной формы пятна, плоские аморфные призраки, растянутые в длину, проскальзывали по пляжу и замирали, дожидаясь следующего ветерка. Нил, не отрываясь, смотрел на них, как будто хотел понять их форму.
Через полмили пути по пляжу дюны начали оседать и выравниваться. Со всех сторон вставали сланцевые холмы. Не они ли дышали холодом? Возможно, всё дело было в сырости; влага заполняла мои следы, как вода колодец. Расплывчатые сырые пятна словно не имели никакого отношения к отпечаткам моих ног, и это меня пугало. Когда я оглянулся, мне показалось, что это кто-то огромный подражал моей походке.
Влажность была почти удушающей. Напряжение сдавило мне виски. Ветер продолжал порывами гудеть у меня в ушах, даже когда я не чувствовал ни малейшего дуновения. Рваный ритм сбивал с толку, так как уловить его было невозможно. Серое облако затопило небо; оно, холмы и густеющая дымка над морем словно взяли пляж в полон. Мне казалось, что на краю моего поля зрения извилины пляжа шевелятся, пытаясь сложиться в узор. Его настойчивый блеск изводил моё сознание.
Я уже начал задаваться вопросом, не принял ли влияние жары и влажности за воображаемое загрязнение, — я раздумывал, не пора ли поворачивать назад, пока ещё не кружится голова и меня не тошнит, — и тут Нил сказал:
— Это она?
Я уставился вдаль, щурясь от солнечных бликов на волнах. В четверти мили перед нами холмы полностью вытеснили дюны. На фоне игольчатого сланца несколько вертикальных скал торчали из пляжа, словно стоячие камни. Сквозь дымку они тускло отсвечивали медью; их покрывала песчаная корка. Вряд ли это была деревня.
— Да, это она, — сказал Нил и устремился вперёд.
Я последовал за ним, так как деревня должна была находиться дальше. Завеса дымки раздвинулась, нагие вертикальные скалы сверкнули, и я замер, поражённый. Никакой песчаной корки на скалах не было; они были из сланца, такого же серого, как холм, на котором они возвышались над пляжем. Хотя сланец был весь иззубрен, некоторые отверстия в нём сохранили правильные очертания: окна, двери. Тут и там стены ещё складывались в углы. Как могла дымка до такой степени запутать меня?
Нил карабкался по грубым ступеням, вырезанным в склоне сланцевого холма. Внезапно, пока я стоял, смущённый обманом зрения, я вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Тусклая дымка окружала меня со всех сторон, я тонул в ней, как насекомое в чашке с молоком. Сланец, или что-то ещё более массивное и тёмное, нависло надо мной. Калейдоскоп раковин вот-вот должен был сложиться; пляж готовился изогнуться, явить свой узор, стряхнуть свою ненатуральность. Тёмная масса склонится и…
Я вздрогнул, как от внезапного пробуждения. Сланцевый стол передо мной был пуст, не считая руин нескольких строений. Ветер гоготал так, будто у него был огромный рот, с которым он никак не мог справиться.
— Нил, — позвал я. Потрясённый тем, как тихо звучит мой голос, я закричал:
— Нил.
Раздался звук, похожий на бряцанье кольчуги — сланец, разумеется. Серые стены безжизненно светились, провалы в них напоминали глазницы черепа; зияющие окна демонстрировали отсутствие лиц, комнат. Потом из-за половины стены вынырнула голова Нила.
— Да, поднимайся, — сказал он. — Здесь странно.
Пока я карабкался по ступеням, песок скрипел под моими подошвами, как сахар. Песок невысокими кучками лежал вдоль стен; сверкающими заплатками покрывал небольшое плато. Неужели эти кучки и есть та песчаная корка, которую я видел издали? Нет, это из-за жары, сказал я себе.
Меня окружали рухнувшие стены. Они вспыхивали, как дождевые тучи в грозу. Они складывались в лабиринт, центром которого была пустыня. Этот образ пробуждал другой, слишком глубоко засевший в моём сознании, чтобы его можно было вспомнить. Это место было не лабиринтом, но головоломкой, сложив которую можно увидеть узор, разрешить главную тайну. Я понял это тогда; так почему же я не бежал?
Полагаю, меня удержала тайна деревни. Я знал, что в холмах над ней раньше были каменоломни, но что послужило причиной её опустошения, так и не выяснил. Возможно, её убило малолюдье — я насчитал остатки не более чем, дюжины домов. Рядом с пляжем она казалась карликовой; единственный след присутствия человека, поглощаемый песком, не выдерживал напора стихий. Я обнаружил, что деревня лишает меня мужества, заражает свей безжизненностью. Что делать: остаться с Нилом или рискнуть бросить его здесь одного? Не успев решить, я услышал шелест сланца и его слова:
— Это интересно.
В каком смысле? Он шарил по вскрытому погребу, среди обломков сланца. Неизвестно, что это был за дом, но стоял он дальше всех от моря.
— Я не о погребе, — сказал Нил. — Я вот о чём.
Без всякой охоты я посмотрел туда, куда он указывал. В противоположной пляжу сланцевой стене погреба был вырублен примитивный альков. В глубину он был около ярда, но так невысок, что человек мог поместиться в нём, лишь встав на четвереньки. Нил уже вползал внутрь. Я слышал, как трещит под ним сланец; его ноги торчали из темноты. Разумеется, они вовсе не задёргались в конвульсиях, но нервозность заставила меня отпрянуть, когда он глухо спросил:
— Что это?
Обратно он вылез задним ходом, словно терьер с добычей. Его трофеем была старая тетрадка со слипшимися от сырости страницами.
— Кто-то прикрыл её кусками сланца, — сказал он, словно надеясь пробудить мой интерес.
Не успел я его остановить, как он уже сидел на краю пляжа и аккуратно расклеивал страницы. Я вовсе не боялся за судьбу ценного исторического документа, — скорее, мне просто не хотелось читать то, что было найдено в погребе. Почему я не послушался своих инстинктов?
Он осторожно освободил первую страницу, потом нахмурился.
— Тут всё начинается с середины. Должна быть ещё одна тетрадь.
Вручив эту мне, он снова отправился рыться в погребе. Я сел на край сланцевого стола и бросил взгляд на первую страницу. Тетрадь и сейчас лежит передо мной на письменном столе. Страницы с тех пор порядком искрошились — желтеющая бумага всё сильнее напоминает песок — но почерк ещё разборчив, дрожащие прописные буквы выдают грамотного человека, который впал в маразм. Никаких знаков препинания, только кляксы иногда разделяют слова. Под беспощадным светом в заброшенной деревне выцветшие чернила казались нереальными, едва видимыми.

С ПЛЯЖА ВСЕ УШЛИ ТЕПЕРЬ КРОМЕ МЕНЯ ЭТО НЕ ТАК ПЛОХО ДНЁМ ТОЛЬКО Я НЕ МОГУ ХОДИТЬ А ПО НОЧАМ Я СЛЫШУ КАК ОН ТЯНЕТСЯ К (тут слово скрыл нарост плесени) И ГОЛОСА ЕГО ГОЛОС И СИЯНИЕ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОНО ПОМОЖЕТ МНЕ УВИДЕТЬ ОТСЮДА КОГДА ОН ПРИДЁТ

Тут я перестал читать; мои внезапно дрогнувшие пальцы едва не порвали страницу. Лучше бы мне было разорвать её тогда; меня измучила борьба между сырой прохладой сланца и пляжем, меня бил озноб. Слова, на которые я смотрел, касались почти забытых впечатлений, полувоспоминаний. Если я подниму голову, останется ли пляж прежним?
Я слышал, как шуршит сланцем Нил, переворачивая кусок за куском. Я по опыту знал: пусть лихо лучше лежит тихо. Наконец он вернулся. Я тупо глядел на искрящийся пляж, не в силах оторвать от него глаз; мои пальцы сжимали закрытую тетрадь.
— Ничего не могу найти, — сказал он. — Придётся вернуться ещё раз. — Он взял у меня тетрадь и принялся читать, бормоча: — Что? О господи! — Он аккуратно высвободил следующую страницу. — Ещё страннее, — прошептал он. — Что это за мужик был такой? Представляю, что у него творилось в голове.
Как он узнал, что это был мужчина? Я уставился на страницы, чтобы не дать Нилу прочесть их вслух. Это избавляло меня от необходимости смотреть на то, что вытворял пляж, ползущий, как медленное пламя, но потаённые блуждания слов вызвали у меня тревогу.

ОН НЕ МОЖЕТ ДОТЯНУТЬСЯ СЮДА ПОКА НЕ МОЖЕТ НО СНАРУЖИ МЕНЯЕТСЯ СНАРУЖИ ЧАСТЬ УЗОРА Я ЧИТАЮ УЗОР ВОТ ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ УЙТИ Я ВИДЕЛ ОНИ ТАНЦЕВАЛИ УЗОР ОН ХОЧЕТ ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ТАНЦЕВАТЬ С НИМИ ОН ЖИВОЙ НО ОН ТОЛЬКО СОСТАВНОЙ ОБРАЗ

Нил в изумлении широко открыл глаза. Лихорадка сжимала мой мозг, я не ориентировался в пространстве; мне было так плохо, что я не мог двигаться. Раскалённая дымка, должно быть, опускалась: на краю моего поля зрения всё было в движении.

КОГДА УЗОР БУДЕТ ГОТОВ ОН ВЕРНЁТСЯ И ВЫРАСТЕТ ОН ЖАЖДЕТ БЫТЬ ВСЕМ Я ЗНАЮ КАК ОН ЭТО ДЕЛАЕТ ПЕСОК ПО НОЧАМ ДВИЖЕТСЯ И ЗАТЯГИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА ИЛИ ЗАСТАВЛЯЕТ ИДТИ ТУДА КУДА ЕМУ НУЖНО ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ (клякса съела несколько слов) КОГДА СТРОИЛИ ЛЬЮИС ПОТРЕВОЖИЛИ СТАРЫЕ КАМНИ МОЖЕТ ЭТО ОНИ ДЕЛАЛИ ЕГО МАЛЕНЬКИМ ТЕПЕРЬ ОН ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ПЛЯЖ

На следующей странице буквы куда крупнее и корявее. Может, свет стал меркнуть, или автор отодвинулся от его источника — входа в погреб? Я не знал, что хуже.

НАДО ПИСАТЬ РУКИ ДРОЖАТ ОТ РЫТЬЯ ТУННЕЛЯ И ЕДЫ НЕТ ОНИ ПОЮТ СЕЙЧАС ПОМОГАЮТ ЕМУ ДОСТИЧЬ ПЕСНОПЕНИЯ БЕЗ РТОВ ОНИ ПОЮТ И ТАНЦУЮТ УЗОР ЧТОБЫ ОН ДОСТИГ

Теперь слов на странице совсем мало. Буквы подскакивают так, словно руку писавшего то и дело сводило судорогой.

СВЕЧЕНИЕ ИДЁТ ОНО УЖЕ СНАРУЖИ ТЕПЕРЬ ОН СМОТРИТ НА МЕНЯ НО НЕ СМОЖЕТ ОВЛАДЕТЬ ПОКА Я ПИШУ ОНИ ХОТЯТ ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ТАНЦЕВАТЬ ЧТОБЫ ОН ВЫРОС ХОТЯТ ЧТОБЫ Я

На этом всё обрывалось.
— Ага, влияние Джойса, — кисло прокомментировал я. Оставшиеся страницы пусты, не считая грибка. Я умудрился встать; вместо головы у меня как будто был накачанный газом шар.
— Мне надо возвращаться. По-моему, у меня что-то вроде солнечного удара.
Ярдов через сто я оглянулся на остатки деревни. Льюис, так она, кажется, называлась. Каменные руины колебались, точно силились принять иную форму; дымка окрашивала их в медный цвет, и казалось, будто они покрыты песочной коркой. Мне страшно хотелось убраться подальше от этой жары.
Ближе к морю я почувствовал себя лучше — но шёпот песка, влажное бормотание волн слились в один настойчивый хорал. Повсюду на пляже были разбросаны узоры, которые требовали, чтобы их прочли.
Нил сунул тетрадь под мышку.
— Что ты об этом думаешь? — пылко спросил он.
Меня разозлило его безразличие к моему здоровью, а значит, и сам вопрос.
— Он был псих, — сказал я. — И неудивительно, поживёшь здесь — чокнешься. Может, он перебрался сюда уже после того, как все ушли. Пляж и здесь наверняка светится. Это его, должно быть, и доконало. Ты же видел, какое он пытался вырыть укрытие. Оно всё объясняет.
— Ты так думаешь? Не знаю, — сказал Нил и поднял раковину.
Пока он держал её возле уха, выражение его лица стало таким замкнутым и непроницаемым, что я ощутил приступ ужаса. Что это — симптом его нервного расстройства? Он стоял, словно часть разрушенной деревни — как будто это раковина держала его, а не наоборот.
Наконец он забормотал:
— Вот оно, вот что он имел в виду. Песнопение без ртов.
Я взял раковину, но очень неохотно; кровь прилила к моей голове. Я прижал раковину к уху, хотя грохот крови оглушал меня. Если раковина и бормотала что-нибудь, я всё равно не мог вынести её рваного ритма. Он не столько раздавался у меня в ушах, сколько отдавался глубоко внутри черепа.
— Ничего подобного, — чуть ли не прорычал я и сунул раковину ему в руку.
Теперь, когда различить бормотание можно было, лишь прислушиваясь, я не мог избавиться от него; оно чудилось мне повсюду, в звуках ветра и волн. Я брёл вперёд, полуприкрыв глаза. Сырость выступала из-под моих ног; блестящие контуры вокруг моих следов выглядели более крупными и отчётливыми. Приходилось напрягать мысль, чтобы вспомнить свою форму и размер.
Когда мы приблизились к дому, я не увидел бунгало. Казалось, что кругом только пляж, огромный и ослепительный. Наконец Нил услышал звук отъезжающей от полумесяца машины и повёл меня по нашим осыпавшимся следам.
В бунгало я лёг, изгоняя из-под опущенных век световые пятна и узоры. Присутствие Нила меня не утешало, хотя он просто сидел и разглядывал тетрадь. Он принёс в дом целую горсть раковин. Время от времени он брал одну из них, подносил к уху и бормотал:
— И здесь то же самое, слышишь? Действительно, похоже на песнопения.
Я хотя бы различаю симптомы болезни, подумал я с раздражением, но беда в том, что из-за этой горячки меня так и тянет соглашаться с ним. Мне казалось, я почти слышал, во что пытался оформиться этот звук.

3

На следующий день Нил снова пошёл в заброшенную деревню. Его не было так долго, что я, даже несмотря на свои расстроенные чувства, начал беспокоиться. Следить за ним я не мог; когда я пытался, раскалённый добела пляж начинал вибрировать, трястись, и меня бросало в дрожь.
Наконец он вернулся, но без второй тетради, которую так и не нашёл. Я надеялся, что этим всё и кончится, но неудача нисколько не расхолодила его, а только расстроила. Своим раздражением мы действовали друг другу на нервы. Он накромсал какой-то салат, которого я немного поел. Пока сумерки приливом накатывали со стороны горизонта, он сидел у окна и смотрел то в тетрадь, то на пляж.
Вдруг ни с того ни с сего он заявил:
— Пойду пройдусь. Можно взять твою палку?
Я догадался, что он собирается идти на пляж. Если он заблудится там в темноте, я не в состоянии буду прийти ему на помощь.
— Лучше не надо, — вяло ответил я.
— Не бойся, не потеряю.
Я слишком устал, чтобы объяснять. Развалившись в кресле, я через открытое окно слышал, как он топает прочь — песок глушил звук шагов. Скоро из всех шумов осталось лишь смутное бормотание моря, неспешно, ощупью накатывающего на пляж и удаляющегося снова, и слабый шелест песка в кустах.
Полчаса спустя, несмотря на всё прибывающую боль в голове, я встал и заставил себя взглянуть на белёсый пляж. Всё его пространство поблескивало, точно пронизанное призраками молний. Я пригляделся. Казалось, пляж покрыт мусором, который танцует под эти вспышки. Из-за них мне пришлось ещё сильнее напрягать глаза, но ни следа Нила я не увидел.
Я вышел наружу и встал между кустов. Чем ближе к пляжу я был, тем сильнее мне казалось, что на нём идёт какая-то непонятная возня, — однако эти ощущения могли хотя отчасти быть объяснены моим состоянием, ведь уже через пять минут у меня заломило виски, я чуть не потерял равновесие, и мне пришлось возвращаться в дом, подальше от жара.
Хотя я не собирался спать, но, когда Нил вернулся, я дремал. Проснувшись, я увидел, что он стоит у окна и смотрит наружу. Стоило мне открыть глаза, как пляж, сверкая, рванулся вперёд. Теперь он казался совершенно пустым, вероятно, потому, что мои глаза отдохнули. Что такое видит там Нил?
— Ну, как прогулка, понравилась? — сонно спросил я.
Он обернулся, и на меня повеяло тревогой. Его лицо застыло в сомнении; в глазах сквозило беспокойство, задумчивые морщины пересекали лоб.
— Он не светится, — сказал Нил.
Я лишь подивился тому, как сильно его нервозность влияет на восприятие. Пляж горел ярко, как никогда.
— Ты о чём?
— О пляже у деревни — там он не светится. Больше не светится.
— А, понятно.
Вид у него стал обиженный, почти презрительный, хотя я не мог понять, почему он решил, что эта новость меня взволнует. Он снова погрузился в созерцание тетради. Впечатление было такое, будто он пытается решить насущную проблему.
Возможно, будь я здоров, мне удалось бы отвлечь Нила от его мании, но я и носа не мог высунуть наружу без того, чтобы не почувствовать головокружение; оставалось только сидеть в бунгало и ждать, когда мне полегчает. Ни у кого из нас не было раньше солнечного удара, но Нил, казалось, знал, что делать.
— Пей больше воды. Укройся, если тебя начнёт лихорадить. — Он не возражал против того, чтобы я оставался в доме, — казалось, ему не терпится пойти бродить одному. Ну что же? На следующий день он собирался всего лишь в библиотеку.
Самочувствие плохо влияло на мои мысли, но я и при полном здоровье не мог бы представить, какой у него будет вид, когда он вернётся: взволнованный, довольный, заговорщический.
— Я принёс тебе историю, — сказал он сразу же.
В большинстве случаев такое начало предвещало длинное и нудное продолжение.
— Правда? — осторожно сказал я.
Он сел и подался вперёд, словно для того, чтобы заразить меня тревогой.
— Та деревня, в которой мы с тобой были, — она называется не Льюис. Она называется Стрэнд.
Ну, и что он молчит — ждёт, что я раскрою от удивления рот или захлопаю в ладоши?
— Вот как, — без всякого энтузиазма сказал я.
— Льюис — это другая деревня, дальше по берегу. Тоже заброшенная.
Похоже, в этом и была вся соль его рассказа. Мельтешение узоров под моими веками сделало меня раздражительным.
— И что, это весь твой рассказ? — обиженно спросил я.
— Нет, это только начало. — Когда его молчание вынудило меня открыть глаза, он сказал: — Я читал книгу о местных нераскрытых тайнах.
— Зачем?
— Знаешь, если не хочешь слушать…
— Продолжай, продолжай, раз уж начал. — Незнание может оказаться ещё более губительным для нервов.
— О Льюисе там почти ничего нет, — продолжал он, помолчав: возможно, дал себе время подумать.
— А так вообще много?
— Да, конечно. Хотя может показаться иначе. Никто не знает, почему люди ушли из Льюиса, но и про Стрэнд этого тоже никто не знает. — Наверное, я как-то выказал своё нетерпение, потому что он вдруг заспешил: — Я хочу сказать, что те, кто уехал из Стрэнда, не хотят объяснять почему.
— А их кто-то спрашивал?
— Женщина, которая написала книгу. Ей удалось разыскать кое-кого. И она заметила среди прочего, что они все поселились как можно дальше от моря. И все страдали чем-то вроде нервного расстройства. Когда их расспрашивали о Стрэнде, они начинали нервничать ещё больше, как будто боялись, что от их слов что-то случится или их кто-то услышит.
— Так говорит автор?
— Да.
— А как её зовут?
Неужели он услышал в моём голосе сомнение?
— Боже мой, — фыркнул он, — я не знаю. Какое это имеет значение?
Никакого значения это, конечно, не имело, по крайней мере, для меня. От его рассказа мне стало только хуже. Вокруг моего черепа точно затягивалась верёвочная петля, сумеречный пляж кишел тенями и вибрировал. Я закрыл глаза. Заткнись, проревел я ему. Уходи.
— И вот ещё что, — настаивал он. — Один человек сказал, что ребятишки всё время ходили на пляж ночами. Родители делали всё, что могли, лишь бы не пустить их. Некоторые расспрашивали своих ребятишек, но те словно не могли остановиться. Почему, как ты думаешь? — Когда я отказался отвечать, он вдруг добавил: — Всё это было в тридцатые.
Я терпеть не мог, когда детей называли ребятишками. Меня корёжило, когда он повторял это слово: просторечие действовало на мой мозг, как пытка водой. И я никогда не встречал такой бездарной последней фразы. Неуклюжесть рассказа взбесила меня; он даже материал организовать не умеет. Я был уверен, что никакой книги он не читал.
Немного погодя я взглянул на него из-под полуопущенных век, надеясь, что он подумал, будто я уснул. Он опять сидел над тетрадью, полностью уйдя в себя. Хотел бы я, чтобы публика и критики читали с таким вниманием мои книги. Он то и дело потирал лоб, словно желая взбодрить мозги.
Я задремал, а когда открыл глаза, он уже ждал. И сунул мне тетрадь, будто хотел что-то продемонстрировать.
— Слушай, извини, — сказал я, нимало не стараясь, чтобы мой голос звучал соответственно. — Я не в настроении.
Он немедленно ушёл в свою комнату, откуда появился уже без тетради, но с моей палкой.
— Я иду гулять, — объявил он хмуро, как после ссоры с женой.
Я был ему за это благодарен и погрузился в сон: лихорадка усилилась, голова была словно набита песком, и песчинки со скрипом тёрлись друг об друга. Точнее, я весь был из песка. Конечно, моё тело состоит из мельчайших частиц, и я решил, что моя болезнь нашла этому метафорическое выражение. Но песчинки, проплывавшие перед моим внутренним взором, были не кусочками кварца и не атомами. Некая конечность, тёмная и расплывчатая, тянулась к ним. Я пытался проснуться; мне не хотелось разглядывать её форму, ещё меньше мне хотелось знать, что она намерена делать с частицами — ведь пока конечность всасывала их в себя, поглощая их способом, который я отказывался постигать, я увидел, что песчинки были звёздами и мирами.
Я проснулся дрожа. Тело казалось чужим и своевольным. Я позволил ему трястись в своё удовольствие, — выбора у меня всё равно не было, — а сам начал искать ответ на вопрос, почему я проснулся, вскинув голову, как сторожевой пёс. Что меня разбудило?
Возможно, только ветер и море: оба шумели громче, настойчивее. Мои мысли вплелись в их ритм. Я понял, что был ещё один звук. Кусты скреблись, словно обросшие песком. Может, Нил вернулся? Спотыкаясь, я пошёл в его комнату. Она была пуста.
Пока я стоял у открытого окна, напрягая слух, мне показалось, будто я слышу его голос, размытый тусклым рокотом волн. Я выглянул наружу. Из-за низко пригнувшихся кустов на меня бросился дрожащий свет пляжа. Мне пришлось зажмуриться, я не мог понять, где пляшут беспокойные тощие фигуры — на песке или на сетчатке моих глаз; впечатление было такое, что и там, и здесь. Когда я открыл глаза снова, мне показалось, что я вижу Нила.
Или это был не он? Мигающий приглушённый блеск ещё сильнее искажал моё видение. Что это за предмет на песке, новый кусок плавника? Его форма озадачивала; мой мозг снова и снова видел в нём символ, напечатанный на беловатом листе. Из-за свечения казалось, будто он движется, рывками меняя позу, как будто ища нужную. Из-за света — а может, это глаза подводили меня — казалось, будто вокруг него всё пляшет.
Может, мне изменило чувство перспективы, и я неправильно судил о размерах, то ли фигуры, то ли пляжа? Да, это была фигура, какой бы огромной она ни казалась. Она двигала руками, как висящая на нитках марионетка. И была наполовину зарыта в песок.
Я свесился из окна, зовя Нила, но тут же отпрянул. В небе, должно быть, висела грозовая туча; она душила меня своей массой, огромная, как скала, готовая обрушиться и раздавить. Я заставил себя выйти к кустам, хотя кровь стучала у меня в висках и голова превратилась в сплошной сгусток боли.
Почти сразу я услышал, как кто-то шлёпает по дюнам. Кровь оглушала меня; шаги казались далёкими, словно топало какое-то огромное существо. Я вглядывался в тёмную тропу. За ней настойчиво мерцал пляж. Неизмеримая тьма парила надо мной. Вдруг невероятно близко из темноты вынырнула раздутая свечением голова. На миг мне казалось, что череп мой лопнет от напряжения. Потом Нил заговорил. Вой ветра не давал разобрать слов, но голос был его.
Пока мы шли к освещённым домам, угроза бури миновала, и я списал всё на своё плохое самочувствие.
— Конечно, я в порядке, — раздражённо ворчал он. — Просто я упал и от этого вскрикнул, вот и всё. — Зайдя в дом, я сразу увидел доказательство: песок покрывал его брюки до самых колен.

4

На следующий день он почти не говорил со мной. Рано ушёл на пляж и оставался там весь день. Не знаю, что это было: одержимость или уязвлённое самолюбие. Возможно, он просто не мог находиться вблизи меня; бывает, что больные находят общество друг друга невыносимым.
Я то и дело поглядывал, как он бродит среди дюн. Он ходил, точно по замысловатому лабиринту, и пристально рассматривал пляж. Искал ли он ключ к таинственной тетради? Или следы загрязнения? Пока найдёт, кисло подумал я, и сам заразится.
Я был слишком слаб, чтобы вмешаться. Пока я наблюдал за Нилом, мне показалось, что он периодически куда-то исчезал; стоило мне отвести взгляд, и я на несколько минут терял его из виду. Пляж белел, точно кость, и всё время шевелился. Я больше не мог объяснять свои зрительные аберрации исключительно дымкой и жарой.
Когда Нил вернулся, уже далеко за полдень, я попросил его позвонить доктору. Он явно был поражён, но всё-таки сказал:
— Кажется, телефон есть у станции?
— Кто-нибудь из соседей наверняка даст тебе позвонить.
— Нет, я лучше пройдусь. Они и так уже, наверное, дивятся, что за лохматый придурок поселился у тебя в доме.
Он вышел, осторожно потирая лоб. Теперь я часто замечал за ним такой жест. Это, да ещё его озабоченность тетрадкой безымянного психа были дополнительными причинами, по которым я хотел вызвать врача: я чувствовал, что и Нилу не повредит медицинский осмотр.
Пока его не было, наступили сумерки. На горизонте в море дотлевал закат. Свечение пляжа уже двигалось; в последние дни оно стало, кажется, ещё интенсивнее. Я сказал себе, что у меня развилась гиперчувствительность.
— Доктор Льюис будет завтра. — Нил помешкал, потом продолжал: — Хочу прогуляться по пляжу. Пойдёшь со мной?
— Господи боже, нет. Я болен, ты что, не видишь?
— Знаю. — Он едва сдерживал нетерпение. — Прогулка может пойти тебе на пользу. Солнце зашло.
— Я не двинусь из дома, пока не поговорю с врачом.
Ему явно хотелось затеять ссору, но нетерпение гнало его прочь. Он ушёл, всем своим видом проклиная меня. Болезнь ли вызывала в нём нетерпимость к моему недугу, или он почувствовал, что я отверг попытку примирения?
Мне было слишком плохо, чтобы следить за ним из окна. Бросая редкие взгляды, я не всегда видел Нила и не мог понять, что он делает. Мне показалось, что он медленно ходит, пробуя моей палкой почву. Я подумал, что он, наверное, нашёл зыбучие пески. И снова его маршрут напомнил мне лабиринт.
Я дремал куда дольше, чем хотелось бы. Доктор навис надо мной. Глядя прямо в глаза, он тянулся ко мне. Я сопротивлялся, как мог: заглянув в его глазницы, пустые и безжизненные, как пространство меж звёзд, я увидел в них бездну. Не надо мне вашего лечения, со мной всё в порядке, только оставьте меня в покое, пустите. Но он проник в самую глубь меня. Я чувствовал себя лопнувшим пузырём, чьё содержимое перетекало в него; я чувствовал, как бескрайняя пустота впитывает мою сущность и моё «я». Смутно я понимал, что это вовсе не пустота — просто мой ум отказывался осознавать, какая жизнь в ней бурлила, настолько чужеродной и пугающей она была.
Светало. Лился приглушённый свет. Пляж пульсировал. Я задохнулся от удивления: на нём был человек, он съёжился так, что его нельзя было узнать. Он встал, опираясь на мою палку, и зашагал наобум. Я сразу понял, что он ночевал на пляже.
После этого я не сомкнул глаз. Я не представлял, что творится у него в голове, и опасался спать в его присутствии. Но когда, несколько часов спустя, он вернулся в дом и совершил набег на кухню в поисках сыра, он меня почти не заметил. И всё время бормотал себе под нос одно и то же. Пляж точно ослепил его, безумные глаза запали.
— Когда обещал прийти доктор?
— Позже, — буркнул он и бросился на пляж.
Я надеялся, что он пробудет там до прихода врача. Время от времени я поглядывал, как он вышагивает по какой-то замысловатой траектории. Дрожание раскалённого воздуха деформировало его силуэт; его тело выглядело зыбким, готовым потерять форму. Каждый раз, когда я бросал взгляд на пляж, он словно бросался мне навстречу, пугающе живой. Светлые трещины рассекали море. Пучки травы приподнимались, словно дюны вставали на цыпочки, следя за Нилом. Больше пяти минут у окна я не выносил.
День пожирал время. Всё кругом было безжизненно и вяло, как в четыре утра. Доктор не появлялся. Напрасно я высматривал его через парадную дверь. Ничто не двигалось внутри полумесяца коттеджей, кроме намёков на присутствие пляжа, которые приносил ветер.
Наконец я решил позвонить. Хотя раскалённый тротуар обжигал даже сквозь обувь, день выдался сносный; только дёргающая боль в голове время от времени давала о себе знать. Но ни в одном доме никого не оказалось. Щеголеватые бунгало озарял вечерний свет. Стоило мне попытаться дойти до телефонной будки, как мою голову сжало, точно петлёй.
В холле своего дома я вздрогнул, так резко Нил распахнул дверь гостиной, когда я вошёл. Он был красен и зол.
— Где ты был? — требовательно спросил он.
— Я же не лежачий больной. Пытался позвонить доктору.
Непонятно почему, он вдруг успокоился.
— Я сейчас схожу и позвоню.
Пока он ходил, я наблюдал, как погружается в сумерки пляж. Это было единственное время суток, когда я мог на него смотреть, — время, когда все очертания теряют чёткость и могут обернуться чем угодно. Возможно, из-за этого ужимки пляжа становилось легче выносить, они как бы обретали естественность. Пляж походил тогда на облака, плывущие перед лунным диском; он менялся медленно и прихотливо. Если я задерживал на нём взгляд, он вздрагивал, как от вспышки молнии. Неизмеримая громада ночи наплывала с горизонта.
Я не слышал, как вошёл Нил; наверное, меня заворожил пейзаж. Обернувшись, я увидел, что он смотрит на меня. И снова вид у него был довольный — оттого, что я оказался на месте?
— Он скоро придёт, — сказал он.
— То есть сегодня вечером?
— Да, вечером. Почему бы и нет?
Немного я знал докторов, готовых на ночь глядя идти к пациенту, страдающему — как ни прискорбно, но всё же приходится признать, — довольно заурядным недугом. Возможно, в провинции всё иначе. Нил уже направлялся к задней двери, к пляжу.
— Может быть, посидишь со мной до его прихода? — спросил я, нащупывая повод, чтобы удержать его в доме. — На случай, если мне станет хуже.
— Да, верно. — Его взгляд был непроницаем. — Мне лучше побыть с тобой.
Мы ждали. Тёмная громада накрыла бунгало и пляж. Краем глаза я видел ночное свечение на горизонте. Бросая на пляж беглые взгляды, я замечал лихорадочные движения расплывчатых фигур. Я словно расплачивался за свою недавнюю завороженность, ибо теперь едва различимые узоры проступали на стенах комнаты.
Где же доктор? Нил тоже проявлял нетерпение. Монотонный звук его шагов и прерывистый голос моря нарушали тишину. Он всё смотрел на меня, как будто хотел заговорить; время от времени его губы кривились. Он был похож на ребёнка, который и хочет в чём-то сознаться, и боится.
Хотя он вызывал у меня тревогу, я попытался придать себе ободряющий вид, проявить интерес к тому, что он может мне сказать. Вышагивая туда-сюда по комнате, он всё ближе подбирался к задней двери. Да, кивнул я, расскажи мне, поговори со мной.
Он прищурился. За его опущенными веками шла какая-то мыслительная работа. Вдруг он сел напротив меня. Его губы скривились в подобии смущенной улыбки.
— А у меня есть для тебя ещё одна история, — сказал он.
— Правда? — голосом я постарался показать, что сильно заинтригован.
Он взялся за тетрадь.
— Я ее отсюда вычитал.
Итак, мы снова вернулись к его мании. Пока он рывками переворачивал страницы, его ноги всё время двигались. Губы тоже шевелились, точно твердя какой-то текст. Мне слышался рокот моря.
— Предположим вот что, — сказал он, наконец. — Заметь, я говорю только «предположим». Этот парень жил в Стрэнде один. Наверное, как ты и сказал, на него это подействовало — смотреть на пляж каждую ночь. Но что, если он не сошёл с ума? Что, если это повлияло на него и он начал всё видеть яснее?
Я скрыл своё нетерпение.
— Что — всё?
— Пляж. — Его тон напомнил мне что-то, некую разновидность простодушия, которой я никак не мог подобрать названия. — Конечно, мы только предполагаем. Но, судя по тому, что ты прочёл, не кажется ли тебе, что есть места, ближе стоящие к другой реальности, к иному измерению, пространству, как ещё сказать?
— Ты имеешь в виду, что пляж в Стрэнде — как раз такое место? — спросил я, только чтобы подбодрить его.
— Вот именно. Ты тоже это почувствовал?
Его энтузиазм напугал меня.
— Мне стало там хуже, вот и всё. Мне и сейчас плохо.
— Разумеется. Да, конечно. В конце концов, мы ведь только предполагаем. Но посмотри, что он пишет. — Казалось, он обрадовался возможности погрузиться в тетрадь. — Всё началось в Льюисе, там, где были старые камни, потом перешло вверх по берегу к Стрэнду. Разве это не доказывает, что то, о чём он говорил, не похоже на что-либо нам известное?
Он умолк, с открытым ртом ожидая моего одобрения; его лицо стало пустым, бессмысленным. Я отвёл глаза, моё внимание привлекло трепещущее сияние у него за спиной.
— Не понимаю, о чём ты.
— Это потому, что ты не читал её как следует. — Его нетерпение обернулось грубостью.
— Смотри, — потребовал он, тыча пальцем в слова, словно это было библейское пророчество.
КОГДА УЗОР БУДЕТ ГОТОВ ОН ВЕРНЁТСЯ.
— И что это, по-твоему, значит?
— Я скажу тебе, что это, по-моему, значит… что это значило для него. — Его голос спотыкался, как будто теряясь в ритмах пляжа. — Видишь, он всё время говорит об узоре. А что, если когда-то не было ничего, кроме этой другой реальности? Потом появилась наша и заняла часть её пространства. Мы не разрушили её, — её нельзя разрушить. Может, она просто потеснилась и стала ждать. Но оставила что-то вроде отпечатка, своего закодированного образа в нашей реальности. И этот образ есть в то же время растущий эмбрион. Видишь, тут сказано, что он живой, но составной образ. Всё становится его частью, и так он растёт. По-моему, именно это имелось в виду.
Тут я почувствовал умственное утомление и испуг. Неужели он настолько спятил? Против воли, я сказал немного насмешливо.
— Понять не могу, как ты из этой тетрадки столько всего вычитал?
— Кто тебе сказал, что я всё вычитал?
Его горячность потрясла меня. Надо было срочно ослабить напряжение, поскольку огонь в его глазах стал таким же противоестественным и нервным, как свечение пляжа. Я подошёл к другому окну поглядеть, не идёт ли доктор, но его не было.
— Не волнуйся, — сказал Нил. — Он придёт.
Я стоял и смотрел на неосвещённую дорогу, пока он не спросил нетерпеливо:
— Разве ты не хочешь дослушать до конца?
Он подождал, пока я сяду. Его напряжение подавляло, как низко нависшее небо. Мне показалось, что он не сводил с меня взгляд несколько минут; петля вокруг моих висков продолжала затягиваться. Наконец он сказал:
— Как, по-твоему, на что похож этот пляж?
— Он похож на пляж.
Нил только отмахнулся.
— Видишь ли, автор этих записок понял: то, что вышло из старых камней, двигалось к населённым районам. Так оно прибавляло в размерах. Вот почему оно перешло из Льюиса к Стрэнду.
— Всё это чепуха, конечно. Бред.
— Нет. Не бред. — Вне всякого сомнения, в его тихом голосе звучала с трудом контролируемая ярость. Та же ярость, что бушевала в ревущей ночи, в вое ветра и грохоте волн и грозном небе. Пляж настороженно трепетал. — А теперь оно придёт сюда, — пробормотал он. — Так должно быть.
— Если ты этому веришь, то конечно.
Его щека дёрнулась; моё замечание было для него всё равно что назойливая муха — такое же банальное.
— Узор можно прочитать там, снаружи, стоит только приглядеться, — бормотал он. — На это уходит весь день. Тогда начинаешь понимать, что это может быть. Оно живое, хотя не в том смысле, в каком мы понимаем жизнь.
Мне оставалось сказать первое, что пришло в голову, чтобы задержать его до прихода врача.
— А ты как это понимаешь?
Он ушёл от прямого ответа, но только выказал этим всю глубину своей одержимости.
— Разве насекомое признало бы в нас форму жизни?
Внезапно я понял, что он произносил слово «пляж», как жрец произносит имя своего бога. Значит, надо убираться от него подальше. Теперь уже не до доктора.
— Слушай, Нил, я думаю, нам лучше…
Он перебил меня, взблёскивая глазами.
— Ночью оно всего сильнее. Думаю, оно впитывает энергию на протяжении всего дня. Помнишь, тут сказано, что зыбучие пески появляются только ночью. Они движутся, понимаешь, заставляют тебя следовать изгибам узора. И море ночью другое. Из него выходят такие штуки. Они как символы, только живые. Думаю, их создаёт море. Они помогают оживлять узор.
Ужаснувшись, я мог лишь вернуться к окну и высматривать огни докторской машины или любые другие.
— Да, да, — продолжал Нил, не столько нетерпеливо, сколько успокаивающе. — Он идёт. — Но я заметил, как тайком от меня торжествующе усмехнулось в стекле его отражение.
Собравшись с силами, я сказал, обращаясь к этому отражению:
— Ты ведь не звонил доктору, правда, Нил?
— Нет. — Он улыбнулся, и его рот ожил, словно зыбучий песок. — Но он идёт.
Мой желудок стал медленно сжиматься; то же происходило с моей головой и с комнатой вокруг. Теперь я боялся стоять к Нилу спиной, но, когда я обернулся, мне было ещё страшнее задавать вопрос.
— Кто?
На миг мне показалось, что он не снизойдёт до ответа; он повернулся ко мне спиной и пристально смотрел на пляж — но я не могу больше писать так, будто у меня есть ещё сомнения, будто я не знаю конца. Ответом был пляж, его внушающее трепет преображение, хотя я не понимал, что вижу. Раздулся ли он, словно накачанный прерывистыми вздохами моря? Или кишел неясными силуэтами, паразитами, которые приплясывали на нём, погружались в него, всплывали, извиваясь, на его поверхность? Содрогался ли он от края до края, словно светящееся желе? Я пытался поверить в то, что это лишь эффект нависшей тьмы — но она лежала так густо, словно во всём мире не осталось никаких огней, кроме этого пульсирующего свечения.
Нил склонил голову к плечу и запрокинул ее назад. Мерцание в его глазах очень походило на свечение за окном. Слюна паутинкой повисла между его оскаленных зубов. Ухмылка его была знаком ужасающего благородства: он решил дать на мой вопрос прямой ответ. Его губы двигались, как и при чтении. Наконец я услышал то, о чем всеми силами старался не подозревать. Он производил тот самый звук, который я пытался не слышать в раковинах.
Что это было, заклинание или имя, о котором я его спрашивал? Я знал одно — этот звук, нечеловеческий и текучий, почти нечленораздельный, вызывал у меня тошноту, и я не мог отделить его от буйных голосов ветра и моря. Казалось, он наполнял всю комнату. Удары крови в моей голове пытались подхватить его ритм, непонятный и невыносимый. Я начал бочком, вдоль стенки, двигаться к входной двери.
Его тело повернулось ко мне рывком, точно марионетка, которую держат за шею. Его голова смеялась, если, конечно, чавканье, похожее на возню в грязи, можно назвать смехом.
— Ты что, пытаешься смыться? — закричал он. — Да он завладел тобой ещё до моего приезда, точно тебе говорю. У тебя нет против него ни одного шанса, ведь мы же принесли его в дом, — и он подобрал раковину.
Стоило ему повернуть ко мне отверстие раковины, как головокружение мгновенно захлестнуло меня, швырнув вперёд. Стены сияли, тряслись, покрывались сонмами мелких тварей; мне показалось, что огромная туша замаячила за окном, загородив свет. Губы Нила двигались, но тошнотворный гул шел точно из глубокой пещеры или из раковины, шёл издалека, но становился всё ближе и чётче — голос чего-то текучего и громадного, постепенно обретающего форму. Возможно, так было потому, что я слушал его, но выбора я не имел.
Внезапно свободная рука Нила обхватила его лоб. Она походила на щипцы, отчаянным усилием пытающиеся извлечь что-то из его черепа.
— Оно растёт, — то ли всхлипнул, то ли экстатически выкрикнул он. Когда он говорил, текучее пение не унималось. Не успел я понять, что он затеял, как он уже распахнул заднюю дверь и был таков. Словно в кошмаре, сложные конвульсивные содрогания его тела напоминали танец.
Как только дверь с грохотом распахнулась, рёв бурной ночи хлынул внутрь. В этом внезапном всплеске было что-то жадное, ненасытное. Я стоял, парализованный, и слушал, но не мог сказать наверняка, похоже ли это на его заклинание. Я слышал его шаги, мягкие и плавные, когда он перескакивал с дюны на дюну. Через несколько минут до меня долетел слабый вскрик, который тут же стих.
Я сполз на пол и прислонился к стулу. Облегчение, опустошение, безразличие. Звуки вернулись на пляж, туда, где им полагалось быть; комната вновь стала неподвижной. И тут меня охватило отвращение к себе. Что, если Нил ранен или попал в зыбучий песок? Я дал его истерии временно одержать верх над моим искажённым болезнью восприятием, так неужели я воспользуюсь этим предлогом и даже не попытаюсь его спасти?
Наконец я принудил себя выйти наружу. Во всех бунгало было темно. Пляж мерцал, но не сильно. В небе тоже всё было в порядке. Только головокружение да стук крови в висках грозили исказить моё восприятие.
Я заставил себя протиснуться меж кустов, шипевших, как змеи, чьи пасти забиты песком. Из-за мешанины следов я то и дело спотыкался. В песке гремели пики тростника. На краю дюн поджидала тропа, готовая спустить меня вниз, к пляжу.
Пляж был забит. Я щурился, разглядывая прибрежный мусор. Мои глаза привыкли к полумраку, но следов Нила не различали. Я стал смотреть ещё внимательнее. Что это там, в песке, сандалии? Не дожидаясь, пока приступ головокружения швырнёт меня вниз, я сам соскользнул на пляж.
Да, это были сандалии Нила, и цепочка следов босых ног вела от них к куче мусора. Я осторожно тронул сандалии, жалея, что не взял с собой палку, — но место, где они лежали, наполовину засыпанные, выглядело вполне надёжным. Зачем же ему понадобилось их закапывать?
Я шёл за ним, постепенно привыкая к темноте. Я избегал ступать в его следы, потому что они петляли, образуя сложные узоры, которые против воли запоминались и вызывали у меня головокружение. Он шёл неровно, словно танцующий калека. Должно быть, он стал марионеткой на нитках собственных нервов, подумал я. Мне было немножко страшно встретиться с ним лицом к лицу, но попытаться я считал своим долгом.
Вращение его следов привело меня в самую гущу мусора. Приземистые расплывчатые силуэты окружили меня со всех сторон: из зазубренного обрубка торчали металлические щупальца, которые принялись шарить в воздухе, стоило мне подойти ближе; торчащий из песка автомобильный корпус, ржавый и бесформенный, походил на рисунок, сделанный неловкой детской рукой; в складном верхе от коляски сверкал, точно плешь, песочный ком. Я обрадовался, выбравшись из этого лабиринта: предметы будто шевелились в темноте, мне даже почудилось, будто плешивый ком вот-вот откроет осыпающийся рот.
Но на открытом пляже были свои помехи. Рябь и узоры на песке стали яснее и как будто беспокойно вибрировали. Я то и дело оглядывался на море, не потому, что оно меня тревожило — хотя его настойчивый неритмичный плеск мне мешал, — но из-за неотступного ощущения, будто волны движутся всё медленнее, становясь вязкими, как патока.
Я споткнулся и обернулся поглядеть, что подвернулось мне под ногу. На мерцающем пляже лежала рубашка Нила, та её часть, которую ещё не успел похоронить песок. Ошибки быть не могло; я узнал рисунок. Пляж подсвечивал её снизу, казалось, что нейлон испускает собственное сияние.
Его танцующие следы вели назад, в мусор. Господи, помоги мне, даже тогда я продолжал думать, что он играет со мной в какую-то мерзкую игру — спрятался где-нибудь и ждёт момента, чтобы выскочить и напугать меня, а затем насладиться впечатлением. Я в ярости направился туда и тут же пожалел. Все предметы светились собственным светом и не отбрасывали теней.
Теперь у меня не осталось сомнений: свечение пляжа нарастало. Из-за него следы Нила казались очень большими: их контуры расплывались у меня на глазах. Спотыкаясь, я бросился назад, на чистую половину пляжа, и налетел на торчащий из песка автомобильный остов.
Это и был миг, когда кошмар стал реальностью. Конечно, я мог сказать себе, что это ржавчина съела машину, и та стала хрупкой, как раковина, но в тот момент я уже перестал обманываться. Я сразу понял, что всё на этом пляже было не тем, чем казалось, ведь врезавшись рукой в машину, я не только не почувствовал боли, но ощутил, как её крыша прогнулась, и вся конструкция сложилась и упала на песок, с которым немедленно слилась.
Я выбежал на открытый пляж. Но и там было не легче, ибо он весь зловеще мерцал, как болото, в котором тонет луна. Среди мусора я заметил обрывки одежды Нила, наполовину засосанные песком. Стремясь выбраться, я видел его следы впереди — они росли, менялись, делались неузнаваемыми, а потом терялись у большого бесформенного тёмного пятна.
В ужасе я начал озираться. Бунгало не было видно. Несколько минут спустя я разглядел тропинку, вернее, мешанину следов, пересекающую дюны. Медленно и осторожно, чтобы пляж или нависшее небо меня не заметили, я зашагал вперед.
Но дюны отступали. Кажется, тогда я завизжал — почти шёпотом, потому что чем быстрее я шёл, тем дальше оказывались дюны. Кошмар занял всю перспективу. Теперь я бежал, хотя чувство было такое, будто я стою на месте. Пробежав несколько шагов, я подскочил: песок так энергично хватал меня за пятки, что только губами не причмокивал. Несколько минут назад никаких зыбучих песков здесь не было, я ещё мог видеть свои следы. Я застыл на месте, меня неудержимо трясло, а мерцание пляжа нарастало, и тёмное небо как будто опускалось на меня, — и я почувствовал, что пляж меняется.
Одновременно с этим я ощутил нечто ещё худшее: менялся я сам. Круживший в моей голове смерч внезапно стих. Лёгкое помутнение сознания ещё осталось, но в остальном я чувствовал себя нормально. Я вдруг понял, что никакого солнечного удара не было. Возможно, причиной всему был внутренний конфликт: уехать я не мог, а выйти на пляж не решался, так как подсознательно чувствовал, что там должно произойти.
И вот оно произошло. Пляж победил. Может быть, Нил придал ему силы. Не смея оглянуться, я знал, что море остановилось. Выброшенные им на берег объекты, сложные символы, состоящие из чего-то похожего на плоть, копошились у его застывшей кромки. Окружавший меня шум, все эти песнопения и клокотание, шёл не от моря: слишком он был членораздельным, хоть и заунывным. Он шёл и из-под ног, этот голос пляжа, шёпот, слетавший с такого множества уст, что стал оглушительным.
Я почувствовал, как заёрзали подо мной песчаные гребни. Они были достаточно плотными, чтобы держать мой вес, но на песок совершенно не походили. Они заставляли меня переминаться с ноги на ногу. Ещё минута, и я бы заплясал, подражая тем дергунчикам, которые больше не выдавали себя за мусор, и присоединился бы к ритуалу тех существ, которые толпились на краю сгустившегося моря. Всё искрилось в дрожащем свете. Я подумал, что моё тело засветилось тоже.
Вдруг голова моя закружилась, как никогда в жизни, и я на мгновение выпал из кошмара. Я словно увидел себя со стороны: крошечная фигурка, невзрачная, как насекомое, перепуганная насмерть, истерически пытается подражать танцу кишащего жизнью пляжа. Этот миг тут же прошёл, но мне он показался вечностью. Потом я вернулся в своё неуклюжее тело, старательно выплясывавшее на пляже.
И тут же похолодел от ужаса. Меня затрясло, как от удара током, ибо я понял, чью точку зрения разделил только что. Оно всё ещё смотрело на меня, безразличное, как открытый космос, — всё небо было полно им. Подними я тогда голову — и заглянул бы в его глаза, или глаз, если у него, конечно, было что-то подобное. Мурашки бежали у меня по шее, и я смотрел вниз, но знал, что мгновение спустя подниму голову, ведь я чувствовал, что лицо, или что там ещё у него было, приближается, склоняясь надо мной.
Если бы мне не удалось прорваться сквозь удушающую панику, меня раздавили бы в ничто. Но мои зубы впились в губу, и я завизжал. Освобождённый, я вихрем понёсся вперёд, забыв о зыбучих песках. Дюны расползались при моём приближении, кишащий пляж мерцал, свечение мигало в такт пению. Меня пощадили, не сожрали, — но когда я всё же добрался до дюн, или мне позволили до них добраться, тёмное давящее присутствие ещё висело надо мной.
Я ползком карабкался вверх по тропинке. Рыдающие всхлипы наполняли мой рот песком. У моего дикого бегства не было никаких видимых причин. Я бежал от глубоко укоренившегося и неизбежного сознания того, что присутствие, затмившее собою небо, было лишь удобной метафорой. Как бы оно ни устрашало, на самом деле это была лишь версия, доступная моему восприятию, — большего мне нельзя было показывать, иначе я сошёл бы с ума.

5

С тех пор я больше не видел Нила — по крайней мере, в узнаваемом обличье.
На следующий день, выпив за ночь всё спиртное в доме в надежде заглушить свои страхи и панические мысли, я обнаружил, что не могу уехать. Я врал самому себе, будто иду на пляж в поисках Нила. Но тут же началась возня; узор пришёл в движение. Отупело глядя на него, я чувствовал, как что-то ворочается у меня в мозгу, точно мой череп стал раковиной.
Вполне возможно, что я простоял несколько часов, вперившись в пляж. Меня отвлекло движение: взлетал сорванный ветром песок. Я увидел, что он похож на гигантскую маску, изорванную и крошащуюся. И хотя её глаза и губы не могли удержать форму, она всё же пыталась подражать лицу Нила. Как только она, шелестя, двинулась ко мне, я со стоном бросился прочь, к дюнам.
В ту ночь он пришёл в бунгало. Я не осмелился лечь спать; дремал в кресле, то и дело вздрагивая и просыпаясь. Может быть, это во сне мне привиделось огромное лицо, которое, извиваясь и меняясь беспрестанно, вылезло из стены? Я определённо слышал слова, хотя его голос превратился в тот нечеловеческий хор, который терзал мои уши на пляже. Хуже того, когда я открыл глаза и увидел то, что могло быть лишь тенью, но никак не бесформенной массой, ушедшей в плотную поверхность стены, голос продолжал звучать ещё несколько секунд.
Каждую ночь, после того, как лицо погружалось в поверхность стены, словно в зыбучий песок, голос звучал на несколько секунд дольше, и каждую ночь, пытаясь вырваться из оков кресла, я всё лучше понимал его откровения. Я пытался убедить себя, что это лишь моё воображение, как оно в каком-то смысле и было. Явления Нила были только приемлемыми метафорами того, чем стал он, и чем становился я. Мой ум отказывался постигать истину, как она есть, и всё же я был одержим головокружительным и тошнотворным искушением узнать правду.
Какое-то время я боролся. Уехать я не смог, так, может, смогу писать. Обнаружив, что, как я ни бьюсь, мои мысли всё равно лишь о пляже, я написал это. Я надеялся освободиться, но, разумеется, понял, что чем больше думаешь о пляже, тем крепче становится его хватка.
Теперь я провожу на пляже почти всё время. Эти страницы я писал несколько месяцев. Иногда я вижу, как люди смотрят на меня из своих домов. Спрашивают ли они себя, что я там делаю? Узнают, когда придёт их срок, — узнают все до единого. Наверное, Нил его отчасти удовлетворил; теперь он не так торопится. Но это ничего не значит. У него своё время.
С каждым днём узор становится чётче. Помогают мои шаги. Стоит раз его увидеть, и он будет притягивать опять и опять. Я чувствую, как он растёт у меня в голове. Чувство ожидания всеохватно. Разумеется, это не я жду. Это ждёт голодный пляж.
Моё время близко. Большие влажные следы вокруг моих отпечатков становятся всё чётче — это следы того, чем я стану. Он просачивается во всё, хитрый и незаметный. Сегодня, взглянув на бунгало, я увидел, что они изменились, — стали похожи на окаменелости. Стали похожи на сны пляжа, в которые рано или поздно превратятся.
Голос теперь всегда со мной. Иногда сгустившаяся дымка принимает форму рта. В сумерках дюны выдвигаются вперёд, чтобы стеречь пляж. В темноте я вижу других, которые тоже вышагивают по пляжу. Только те, к кому прикоснулся пляж, могут их видеть; их силуэты расплывчаты — некоторые больше напоминают кораллы, чем плоть. Зыбучие пески заставляют нас повторять узор, а оно склоняется из бездны позади неба и смотрит. Море кормит меня.
Теперь я часто вижу что-то вроде сна. Я вижу то, чем стал Нил, — лишь фрагмент отпечатка, которым оно воспользуется, чтобы вернуться в наш мир. Каждый раз, когда мне уже почти удаётся вспомнить своё прозрение, я просыпаюсь. Мой мозг меняется, стараясь подготовить меня к концу. Скоро я стану тем же, что и Нил. Я весь дрожу, меня охватывает смертный страх, мой разум отчаянно хочет не знать. И всё же я смирился. В конце концов, даже если мне удастся уйти от пляжа, расти он не перестанет. Я понял достаточно и знаю: он всё равно проглотит меня, когда станет миром.

Брайан Эвенсон

Брайан Эвенсон возглавляет программу изящной словесности в университете Брауна. Его перу принадлежат семь книг, среди них «Дрожащий нож» (награждённый премией Международной гильдии хоррора как лучший сборник рассказов) и «Братство увечий». Его последний роман «Поднятый занавес» (2006) отмечен премиями Эдгара и МГХ. В начале 2009 года издательство «Андерленд Пресс» выпустило его роман «Последние Дни».
Тело

I
ТЕЛО

Меня частным образом перевели в Исправительное учреждение и приют для своевольных тел Святого Себастьяна, где я прохожу подгонку к новому разуму, да и телу тоже. Считается, что виновники моих бед — своевольное тело и полное отсутствие навыков управления им. А поскольку моё тело не из тех, которые легко уживаются с миром, то решено было начать с самого начала.
«Тело,  — говорит брат Йохансен, — это не просто насыщенная кровью плоть, покрывающая кости, нет, это то, как мы скользим и просачиваемся сквозь мир».  Если другие текут по нему легко, словно вода, то я закупориваю его, как пробка бутылку. И единственный для меня способ вырваться из узкой горловины — разорвать её. «Кровь и плоть изменить нельзя,  — говорит мне брат Йохансен, — зато можно изменить пути, которыми они следуют в мире». 
«Есть способ изменить и плоть, и кровь,  — шепчет Скармус, — или уничтожить их, как тебе хорошо известно, милый мальчик».  Уже поздно, полночь, и я лежу, привязанный к плите. Я не знаю, как отвечать на это. Его пальцы перебирают мои волосы. В темноте я слышу угрюмую улыбку в его голосе. «Ты слышишь то, что другие видят,  — говорит мне брат Йохансен, — и это ещё один знак твоей болезни». 
Верно то, что, как говорит Скармус, я достиг мастерства в уничтожении плоти, рассекая её на куски и составляя из них новые существа и формы с целью превратить страдания моего своевольного тела в удовольствие. Говоря словами братьев, я не выношу иных сношений, кроме как с мёртвыми. Я знаю, что пройдёт немного времени, и я снова избавлюсь от страданий, превратив ещё одно тело в облепленный мухами почерневший обрубок. Они этого не знают, хотя, конечно, подозревают. Для них я лишь новобранец в учреждении святого Себастьяна, выполняющий все предписания на пути к новому, более чистому телу.

Четыре здания, четыре остановки, четыре двери. Прежде чем мне позволят войти в одну из них, я должен отсалютовать трём другим. Косяку, притолоке, другому косяку, сначала правой перчаткой, потом левой, после чего моё тело должно совершить крутой поворот и широким шагом направиться к следующей двери.
Со мной Скармус в качестве моего персонального демона, которому братья приказали следить за тем, чтобы я выполнял все предписания относительно жестов: чтобы я салютовал дверям определённым образом и порядком, чтобы я двигался так, как им хочется. Он должен мне мешать и прерывать меня. Каждое движение должно даваться мне с усилием, поскольку братья верят, что мой ум, сталкиваясь с этими усилиями, должен будет заняться конструированием нового тела.
По какой-то причине, которую мне никто не объяснял, интервал между движениями должен составлять пять секунд, не больше, не меньше. Я должен правильно отсчитывать секунды, пока Скармус отвлекает меня толчками и голосом. Когда я ошибаюсь в движении или не выдерживаю интервал, меня принуждают начинать сначала. Если у меня не получается и во второй раз, Скармусу позволено затянуть скрывающий мой рот клапан так туго, что мне становится почти нечем дышать, и я медленно теряю сознание.
Я не знаю, в чём смысл того, что Скармус нашёптывает мне по ночам — то ли это его мнение, то ли часть плана, разработанного для меня братьями. Я стараюсь не реагировать на его слова и поступки, стараюсь, насколько это возможно, не обращать на него внимания и тем самым притупить его бдительность. Дважды, невзирая на обшитые мягкой тканью кандалы, которыми я скован по рукам и ногам, несмотря на проволочное устройство, удерживающее мою нижнюю челюсть, я избивал Скармуса до бесчувствия. Конечно, я убил бы его и, невзирая на оковы, вступил в сношения с тем, что от него осталось, если бы не стремительное вмешательство братьев.

Итак, четыре двери, в следующем порядке: Жизнь, Наставление, Ограничение, Воскресение. Я входил в каждую из них, кроме Воскресения. К нему, по мнению брата Йохансена, я пока не готов.
Жизнь: я лежу, ремни стягивают мне грудь, запястья, лодыжки, шею. Маска снята и отложена в сторону, свет выключен. Мне разрешают поспать, если бормотание Скармуса даст мне забыться.
В какой-то миг вспыхивает свет. Между проволок, стягивающих мой рот, просовывается трубка, и меня кормят.
Входит брат Йохансен, намордник ослабляют, на миг мне позволено выражаться беспрепятственно.
— Как дела, брат? — спрашивает брат Йохансен. — Обретаешь новое тело в старой коже?
— У меня новое тело, — говорю я ему. — Я полностью изменился. Я отказался от зла и стал совершенно нормальным парнем.
Он качает головой, тонко улыбается.
— Думаешь, я так легковерен? — спрашивает он. По его знаку намордник затягивают, маску надевают снова.
«Ты должен научиться обманывать его,  — шепчет Скармус. — Ты должен овладеть искусством лжи». 
Затем мы встаём, выходим наружу и идём. Экраны, гири и перчатки, каждый день немного отличающиеся от прежних. Ограничения, неизменные тычки и противодействие Скармуса на каждом шагу. Моё тело всё время ломит и болит, меня шатает.
Скармус у меня за спиной, на полшага позади. За ним, невидимый для меня, присутствует брат Йохансен, с ним другие братья. Я центр мира, единственная цель которого — вращаться вокруг меня.
Наставление: я должен слушать брата Йохансена, Скармус по-прежнему шепчет мне в ухо. «Своевольное должно быть исправлено, тело должно уступить место другому»,  — молится брат Йохансен. Мне говорят, что я все годы жизни своей блуждаю во тьме своего несовершенного тела. И только братья могут вывести меня к свету.
«Тебя нельзя выводить на так называемый свет,  — шепчет Скармус. — Ты этого не переживёшь. Для тебя не существует так называемого света, для тебя есть лишь так называемая тьма». 
Я не могу понять роль Скармуса. Похоже, что он задался целью сводить на нет все усилия брата Йохансена. Вместе они как будто стремятся разорвать меня на части.
«Красота мира,  — говорит в этот момент брат Йохансен, — объективна, имперсональна. Для тела вроде того, в ношении которого ты ещё упорствуешь, это личная обида. Афронт. Ты должен обрести тело, которое будет жить вместе с красотой, а не вопреки ей». 
«Существует только вопреки», —  утверждает Скармус.
Ограничение: когда я невнимателен, непослушен, следую советам Скармуса, а не доброго брата, когда не исполняю заданий и движений. Маска затягивается и едва ли не душит, специальные клапаны закрывают мне глаза, уши и нос, руки скованы цепью и вздёрнуты над головой. Резиновый костюм расстёгивается на спине, расходится, целый спектр ощущений вливается в него или сквозь него при помощи устройств, которых я не вижу. В какой-то момент пот начинает течь по моей спине, или, точнее, по крови и рубцам.
Всё вертится вокруг моего незнания. Я не могу сказать, что чувствую — удовольствие или боль, их так легко перепутать, находясь на искусственном удалении от собственной плоти. Глухие удары долетают до моих заблокированных ушей словно издалека, ощущения сначала вспышками пересекают мозг, потом притупляются, кожаная маска пахнет сыростью.

— Как поживаешь, брат? — спрашивает брат Йохансен. — Обрёл новое тело?
— Новое тело у меня есть, дорогой брат, — говорю я. И натягиваю ремни. — Я изменился.
Его палец медленно качается надо мной вперёд и назад.
— Вижу, ты принимаешь меня за глупца, — говорит он.
Короткий промельк через все пункты, день укладывается в одно мгновение, мой разум отделяется от тела, и гаснет свет. Я чувствую пальцы в своих волосах.
«Ничему из этого нельзя верить,  — говорит Скармус. — Не позволяй им отнять у тебя то, что ты есть». 
Косяк, притолока, косяк, — правой. Косяк, притолока, косяк, — левой. Каждый взмах рукавицы — замаскированный удар.
Медленный поворот, нога поднимается. Мы ковыляем к следующей двери, Скармус льнёт к моей ноге.
— Ты ещё не готов для Воскресения, — говорит брат Йохансен, доброжелательно склоняясь надо мной.
«Ты никогда не будешь готов»,  — шепчет Скармус.
Цепи натягиваются. Я чувствую, как мне оголяют спину. Сквозь тьму моей маски проникает тонкий лучик света.
Я открываю рот, чтобы заговорить. Они уже освобождают мою челюсть.
Я вспоминаю разрушенные тела и себя, обливающегося потом над ними, но как я разделял их на части, не помню.
Я не похож ни на кого в мире.
Он улыбается и ждёт, когда я заговорю. Я закрываю глаза. Он оттягивает мне веки и ждёт, ждёт. Наконец отпускает их и стягивает намордник так сильно, что начинают скрипеть и болеть зубы.

Скармус на миг оказывается впереди меня, и я чувствую, что моё тело снова стало моим. Он спотыкается, я руками в рукавицах хватаю его за голову, сдавливаю её и ударяю по ней своей головой в маске, одновременно вздёргивая его в воздух, чтобы потом опустить его черепом на своё колено в мягком наколеннике. Если бы не стесняющие меня оковы и подушки, он был бы мёртв. А так это похоже на неловкую возню.
Я пытаюсь повернуть его голову в сторону так, чтобы раздался резкий щелчок, но мои рукавицы слегка пружинят, и его шея кряхтит, но не ломается. Тут возникает сумятица тел, Скармуса оттаскивают, чьи-то руки прижимают меня к полу, срывают маску, пригибают голову вниз. Я вижу мгновенный проблеск длинной иглы, чувствую, как она впивается в мой череп, прямо над глазом.
— Ещё один дюйм, — говорит брат Йохансен. — Простой поворот запястья, брат, и ты уже не будешь иметь отношения ни к какому телу. Ты это выбираешь?
Движением глаз я показываю, что нет, чувствую нажатие иглы.
— Ты хочешь сказать, что мы потратили время впустую? — Он смотрит на меня долгим, лишённым выражения взглядом, игла продолжает давить, красная капля возникает в поле моего зрения.
— Слишком поздно для полного выздоровления, — говорит брат Йохансен. — Твоё тело закоснело в своих привычках. Мы можем изменить его путь, но лишь слегка.
Одно движение брата Йохансена, и я чувствую, как выскальзывает из меня игла, вижу, как она выбрызгивает кровь, убираясь. Рядом лежит Скармус, нижняя часть его лица вся в синих и чёрных пятнах. В кои-то веки он молчит.
— Значит, Воскресение, — говорит брат Йохансен, пока кровь стекает мне в глаз. — Это всё, что мы можем сделать. Да простит нас Господь.

II
ТУФЛЯ

За те несколько секунд, на которые моё лицо освобождается от маски, я успеваю заметить в полированном потолке Жизни, что плоть над моим глазом почернела и распухла и стала похожа на второй глаз. В настоящем глазу всё плывёт и мутится. Несколько пробуждений спустя зрение в нём пропадает совсем, и на его месте начинает раскрываться огромный кулак смерти.
Мне дают обезболивающее, освобождают глазницу от глаза, откачивают гной и ошпаривают пустую глазницу начисто. Накачанный морфином Скармус что-то бубнит, его челюсть подвязана, и слов не разобрать.
«Я был прав»,  — вот что он хочет сказать, — я был прав во всём». 
Он больше не пытается чинить мне препятствий, разве что словно нехотя. Мне разрешают свободно прикасаться к каждой двери, и наконец, опутанный цепями и проволокой, я вхожу в Воскресение.
Это простое помещение, комната, посреди которой горит низкий свет. Брат Йохансен уже там, ждёт, вытянувшись по стойке «смирно», в расшитом парчовом одеянии вместо обычной одежды.
Меня сажают. Фиксируют ремнями, голову закрепляют специальной скобой, которая заставляет меня смотреть на него.
— Вот начальные термины Воскресения, — говорит он. —
Верхний подъём. 
Дырочка. 
Наконечник шнурка. 
Ремешок. 
Передок. 
Он поднимает предмет, скрытый в его ладони. Подносит его к свету.
— Видишь здесь изгиб? — спрашивает брат Йохансен несколько сессий спустя, проводя пальцем вдоль бока. — Напряги воображение. Что оно тебе подсказывает?
«Они пытаются тебя изменить»,  — шепчет Скармус.
— На теле женщины, брат. Что он напоминает?
Он подносит предмет ближе, оглаживает его, держит прямо перед моим носом, описывает малейшие оттенки и складочки. Когда я закрываю глаза, брат Йохансен велит Скармусу открыть их, оба, отсутствующий и целый. Он касается туфли, ласкает её, шепчет, держа её у самого рта, так что она то запотевает от его дыхания, то снова начинает блестеть, переливаться в странном свете, будто грозя превратиться во что-то иное.
«Задник,  шепчет он».
Отворот. 
Пятка. 
Каблук. 
Когда я просыпаюсь, он уже здесь, склоняется надо мной, моя челюсть уже разомкнута.
— Принимаешь ли ты плоды своей новой веры? — спрашивает он.
— Что? — говорю я.
— Что? — отвечает он. Встаёт и отходит прочь. — Что? — повторяет он. — Что?
— Горло,  — говорит кто-то за моей спиной.
— Язык,  — говорит кто-то.
Он приглушает главный свет и исчезает где-то за моей спиной. Появляется квадрат света в мой рост высотой и падает передо мной на стену.
«Ты попал,  — говорит Скармус. — Назад пути нет». 
Светлый квадрат темнеет, сменяется изображением передней части женской туфельки, в низком вырезе передка виден промежуток между первым и вторым пальцами. Картинка исчезает, и появляется новая: мертвенно-бледная плоть, вырез платья, плавный изгиб женского тела.
«Сходство, может, и есть,  — говорит Скармус. — Но чисто поверхностное». 
Образы мелькают туда и сюда и скоро начинают сменять друг друга с такой быстротой, что уже нельзя понять, где кончается один и начинается второй.
— Грудь,  — говорит кто-то. —
Ложбинка. 
Коробка. 
Позади меня что-то лязгает, световой квадрат пульсирует, а потом туфелька тает, меняет ракурс и превращается в женщину. Потом снова появляется туфелька, другая её часть, и снова фрагмент женского тела. Лязг, яркие пылинки танцуют в луче.
Грудь женщины, грудь туфли, ступня женщины, ступня туфли, плечо и шея женщины, плечо и шея туфли, ложбинка, ложбинка, бедро, бедро, коробка, коробка, пятка, пятка, шов, шов и всё сначала.
Скармус шепчет похабщину мне в ухо.
Фильм прокручивается с удвоенной скоростью и вновь — по кольцу. Здоровым глазом я вижу разобранную на части туфлю, незрячим — женщину. В какой-то момент разница между ними перестаёт существовать.
Подошва. 
Я ощущаю его пальцы в моих волосах. Проверяю свои оковы, они держат крепко.
«Каждая туфля была когда-то женщиной,  — говорит он. — Туфля — это женщина в новом теле. Для твоих целей разницы между ними никакой». 
— Шов,  — шепчет он. — Коробка. 
Когда я открываю глаз, надо мной маятником колеблется туда-сюда вспышка золотого света. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Давления намордника я не чувствую, но челюсть не двигается.
Всё ещё раздается голос брата Йохансена, спокойный, медленный и властный; сам брат невидим, за исключением бледной руки, которая парит над золотым светом, словно отделённая от тела. Скармуса не видно и не слышно.
Ритм его слов меняется, замедляясь в такт золотистому качанию.
— Раз, — произносит он. — Два. Тр…
В последнее время я испытываю неуверенность касательно того, кто я, когда и где нахожусь. Я становлюсь чужим себе, словно выброшенным из собственного тела.
Я слышу звук, похожий на треск ломающейся кости.

Я снова в Воскресении, хотя и не знаю, как туда попал. С моих рук сняты все оковы и ограничители, а в ладони у меня лежит то, ради чего я здесь.
Я стою неподвижно, держу его в руках, рассматриваю. Я начинаю медленно ласкать его, моё сердце бьётся всё сильнее, и, наконец, я чувствую, как чьи-то пальцы вцепляются в меня, предмет выпадает из моих рук, и я рыдаю в замкнутое пространство маски.
Ротовой клапан затягивается, и я чувствую, как дыхание медленно покидает меня. Разделительные перегородки закрепляются между моими пальцами. Брат Йохансен подходит ко мне так близко, что я могу разглядеть его сквозь прорези в маске. Он улыбается. Подняв предмет, он держит его на одном пальце, так что тот покачивается совсем близко от моего лица.
— Дорогой брат, — говорит он, наклоняясь вперёд, когда у меня кончается воздух. — Добро пожаловать в паству.
Сдерживая меня, чтобы я не шевелился, они снимают с меня все приспособления, одно за другим, пока я, голый и дрожащий, не остаюсь лежать на полу — совершенно потерянный в отсутствие пота и запаха резины, кожи и проводов. Меня несут куда-то за руки и за ноги, швыряют. Момент удара об пол я переживаю как самое совершенное и неприкрытое из всех ощущений, испытанных мною когда-нибудь.
Поднимаясь, с трудом приходя в себя, я слышу стук закрывающейся двери.
Я едва могу сделать шаг, земля уходит у меня из-под ног.
Я в Воскресении, я это знаю. Посреди комнаты, в косом луче света, я вижу женщину из красной лакированной кожи, с низким вырезом, атласным исподом, без дырочек, шнурков и ремешков, около двенадцати дюймов от каблука до кончика носка. Она очаровательна, у неё безукоризненный подъём, острые шпильки каблуков, удлинённый треугольный вырез.
Я иду к ней. Протягиваю руки, беру её, касаюсь ею своей отвыкшей от свободы кожи.
После случается то, что я не могу объяснить. У меня вдруг начинает кружиться голова, а когда я прихожу в себя, её уже нет, повсюду разбросаны узкие полоски кожи, дерева и металла, каблук оторван и лежит сам по себе. И, как обычно, на меня накатывают жалость и стыд.
Обернувшись, я вижу брата Йохансена и Скармуса, которые, как два заговорщика, стоят у двери. Я поднимаю плечи, пытаюсь что-то сказать. Тут дверь открывается, и все братья наваливаются на меня разом, валят на пол, сковывают.

Каждый день меня раздевают догола и оставляют наедине с ней. Брат Йохансен говорит, что я могу быть с ней до тех пор, пока не разорву её снова.
Я, как могу, сопротивляюсь. Разговариваю с ней. Какое-то время старательно избегаю прикосновений. А если трогаю её, то лишь слегка, чтобы повернуть по-другому, увидеть иначе. Я позволяю желанию медленно нарастать, но всё равно под конец оказываюсь на полу, обессиленный, а её куски окружают меня со всех сторон.
И всё же она день за днём возвращается, всё та же, бархатистая снаружи, шёлковая внутри. Я уничтожаю её, а она возвращается. В этом и заключается Воскресение.

«Так и надо,  — говорит Скармус. — Ломай эту штуку и дальше». 
Штуку? Я в недоумении.

Плёнку заедает. Я вижу, как образ темнеет, прорастает чернотой и рассеивается в свете. Не один я разрушаю.
Я уже не знаю, кто я и чего хочу.

Я продолжаю ломать её. Я не изменился, моё тело так же своевольно, как прежде. И всё же они мной довольны. Я ничего не понимаю.

И вот меня снова раздевают и швыряют в комнату, как будто на съедение львам. Однако на этот раз вместо женщины внутри оказывается любопытное существо, странное, одного размера со мной, похожее на меня, только не мужчина. Существо гримасничает, поправляет волосы. Всё это странно знакомо.
— Это проверка твоего тела, — говорит брат Йохансен. — Смотри, не подведи нас.
Я не знаю, чего от меня ждут. Медленно приближаюсь. Существо не двигается, оно спокойно, не напряжено. Оно бормочет какие-то слова, которых я не понимаю.
Грудь, горло, задняя часть. Внезапно я вижу, что внутри существа прячется женщина, сияющая кожа и атлас угадываются за волосами, зубами, лицом.
Через кожу существа я ощупываю её вырез, трогаю пальцами шов. За этим обличьем её от меня не спрячут. Я знаю, что через миг я стряхну с неё эту скорлупу, и она превратится в полоски кожи, я разорву её пополам, вырву ей горло, и она перестанет существовать.

Келли Линк

Дебютный сборник рассказов Келли Линк, «Всё это очень странно», номинировался на премию «Фейерверк», «Village Voice» назвал его любимой книгой, a «Salon» — книгой года, назвав сборник «алхимическою смесью Борхеса, Раймонда Чандлера и «Баффи — истребительницы вампиров». Рассказы из этого сборника награждались премиями Небьюла, Джеймса Типтри-младшего и Всемирной премией фэнтези. Её второй сборник, «Магия для начинающих», стал выбором программы «Чувство книги» (и вошёл в список лучшего от «Чувства книги»), а также попал в списки лучших книг года по версиям «Time», «Salon», «Boldtype», «Village Voice», «San Francisco Chronicle» и «Capitol Times». Сборник был опубликован в мягкой обложке издательством «Харкорт». Совместно с Гэвином Дж. Грантом и Эллен Дятлоу она редактирует антологии «Лучшее за год. Мистика. Магический реализм. Фэнтези» («Сент-Мартинс»). Также она издаёт антологию «Батут». Келли живёт в Нортхэмптоне, Массачусетс. Степень бакалавра искусств она получила в Колумбийском университете, а степень магистра изящных искусств — в университете Северной Каролины в Гринсборо. Келли и её муж, Гэвин Дж. Грант, дважды в год издают журнал «Lady Churchill’s Rosebud Wristlet», a также книги в собственном издательстве «Смолл Бир Пресс».
Призрак Луизы

Две женщины и ребёнок встречаются в ресторане. Ресторан приятный — всюду окна. Женщины уже бывали в нём. Это из-за света еда здесь выглядит вкусной. Ребёнок — девочка, одетая во всё зелёное, зелёный мохнатый свитер, зелёная футболка, зелёные вельветовые брючки и грязные кроссовки с чёрно-зелёными шнурками, — сопит носом. Она ещё маленькая, а нос у неё большой. Может, она принюхивается к еде, которую едят за другими столиками. Или нюхает тёплый свет, заливающий всё.
Все её одёжки не подходят друг к другу, общего в них только то, что они зелёные.
— Луиза, — говорит женщина.
— Луиза, — отвечает другая.
Они целуются.
Подходит метрдотель. Он говорит первой женщине:
— Луиза, очень рад вас видеть! И Анна здесь! Какая большая стала. А в прошлый раз была вот такая. Вот такусенькая. — Он складывает большой и указательный пальцы в щепотку, будто берёт соль. Смотрит на другую женщину.
Луиза говорит:
— Это моя подруга, Луиза. Моя лучшая подруга. Ещё со времён лагеря гёрлскаутов. Луиза.
Метрдотель улыбается.
— Да, Луиза. Конечно. Как я мог забыть?

Луиза сидит напротив Луизы. Анна сидит между ними. У неё блокнот с зелёными страницами и зелёный карандаш. Она что-то рисует, правда, трудно разглядеть, что. Может, дом.
Луиза говорит:
— Извиняюсь, сама знаешь, за кого. День учителя. Бебиситтер отказался в последнюю минуту. А мне столько всего надо тебе рассказать! Ну, ты знаешь, про номер восемь. Ой, мамочки, я, кажется, влюбилась. Ну, не то чтобы влюбилась.
Она сидит напротив окна, и густой мягкий свет льётся прямо на неё. От счастья она кажется кремовой, словно вырезана из куска сливочного масла. Свет любит Луизу, думает другая Луиза. Конечно, любит. А кто нет?

Кое-что о Луизе. Она не любит спать одна. Говорит, что её кровать чересчур широкая. В ней слишком много места. Приходится подваливаться кому-нибудь под бок, а то так и будешь всю ночь кататься по постели. Иногда утром она просыпается на полу. Но чаще — с кем-то рядом.
Когда Анна была поменьше, она спала в кровати Луизы. Но теперь у неё своя комната и своя кровать. Стены в её комнате зелёные. Простыни зелёные. Листы зелёной бумаги с зелёными рисунками развешаны по стенам. На зелёной кровати сидят зелёный плюшевый медведь и зелёная утка. Зелёная лампа светит в зелёном абажуре. Луиза была в этой комнате. Она помогала Луизе делать там ремонт. В солнечных очках красила стены. Эта страсть к зелёному, думает Луиза, это стремление из всего сделать вариации на заданную тему, должно быть, наследственные.
И ещё кое-что о Луизе. Луиза любит виолончелистов. Уже почти четыре года она спит с виолончелистами. Не с одним и тем же. С разными. Не одновременно, конечно. По очереди. Номер восемь — её нынешний виолончелист. Номера с первого по седьмой все были виолончелистами, хотя отец Анны — нет. Он был ещё до виолончелистов. До в.э. — виолончельной эры. А вообще-то, по словам Луизы, у виолончелистов меньше сперматозоидов.
Луиза и Луиза раз в неделю обедают вместе. Ходят в хорошие рестораны. Луиза знакома со всеми метрдотелями. Луиза рассказывает Луизе о виолончелистах. Они таинственные. Луиза их ещё не раскусила. Что-то такое есть в том, как они сидят, расставив ноги и обхватив руками виолончель. Они выглядят солидно, прочно — и располагающе. Как дверь. Она открывается, и ты входишь.
Двери эротичны. Эротично дерево, и смычки с натянутыми на них настоящими волосами. А ещё у виолончелей нет клапанов. Луиза говорит, что клапаны не эротичны.
Луиза занимается пиаром. Собирает деньги на исполнение симфоний — у неё это хорошо получается. Луизе тяжело отказать. Она приглашает богатых людей обедать. Знает, какое они любят вино. Планирует благотворительные аукционы и маскарады. Приводит спонсоров на репетиции симфоний и усаживает их на сцене. А потом возвращается домой с виолончелистом.
Луиза и сама слегка похожа на виолончель. Она смуглая, фигуристая, высокая. У неё длинная шея, а блестящие волосы днём всегда убраны наверх. Луиза думает о том, как виолончелисты распускают их по ночам — медленно, радостно, нежно.
В лагере волосы Луизы расчёсывала Луиза.
Луиза не безупречна. Луиза никогда не стала бы утверждать этого о подруге. У Луизы кривоватые ноги и крошечные ступни. Она носит длинные шелковистые юбки в обтяжку. Никаких брюк, никогда ничего в цветочек. У неё есть такая манера — медленно-медленно поворачивать голову, чтобы взглянуть на вас. Какая разница, что она кривоногая.
Виолончелисты хотят спать с Луизой потому, что она этого хочет. Они не влюбляются в неё, потому что Луиза не хочет, чтобы они в неё влюблялись. Луиза всегда получает то, что хочет.
Луиза не знает, чего она хочет. Луиза не хочет ничего хотеть.
Луиза и Луиза дружат со времен гёрлскаутского лагеря. Сколько им тогда было? Слишком мало, чтобы надолго уезжать из дома. Они были такие маленькие, что у них ещё не все зубы прорезались. Такие маленькие, что писались в постель от тоски по дому. От одиночества. Луиза спала на верху двухэтажной кровати, над Луизой. Лагерь гёрлскаутов пах мочой. В лагере Луиза и узнала, что у Луизы кривые ноги. Там они менялись одеждой.
А вот и ещё кое-что о Луизе, один секрет. Луиза единственная, кто о нём знает. Даже виолончелисты не знают. Даже Анна.
У Луизы нет слуха. Луизе нравится наблюдать за Луизой во время концертов. Она так смотрит на музыкантов! Глаза у неё делаются большие, и она перестаёт моргать. На лице улыбка, словно её представили человеку, а она не расслышала его имя. Луиза думает, что Луиза потому и спит с ними, с виолончелистами. Потому что не знает, для чего ещё они нужны. Луиза терпеть не может, когда добро пропадает.

Женщина подходит к их столику взять заказ. Луиза заказывает курицу гриль и фирменный салат, а Луиза берёт лосося с лимонным маслом. Женщина спрашивает Анну, чего она хочет. Анна смотрит на мать.
Луиза говорит:
— Она ест всё, было бы зелёное. Брокколи подойдёт. Зелёный горошек, лимская фасоль, кочанный салат. Лаймовый шербет. Хлебцы. Картофельное пюре.
Женщина смотрит сверху вниз на Анну.
— Посмотрим, что можно сделать, — говорит она.
Анна говорит:
— Картошка не зелёная.
Луиза говорит:
— Подожди — увидишь.
Луиза говорит:
— Был бы у меня ребёнок…
Луиза говорит:
— Но у тебя нет ребёнка. — Луиза говорит это без злобы. Луиза вообще не злая, хотя и не всегда добрая.
Луиза и Анна сверлят друг друга взглядами. Они никогда друг друга не любили. Перед Луизой они вежливы. Унизительно, думает Луиза, ненавидеть кого-то настолько младше себя. Дочку подруги. Нет чтобы взять и пожалеть. Девчонка ведь без отца. И потом, она скоро вырастет. Груди. Прыщи. Мальчики. Увидит свои детские снимки, будет стесняться. Она ведь коротышка и одета, как киблеровский эльф. Она даже читать ещё не умеет!
Луиза говорит:
— По крайней мере, это проще, чем в прошлый раз. Когда она только собачий корм ела.
Анна говорит:
— Когда я была собакой…
Луиза, ненавидя себя, говорит:
— Никогда ты не была собакой.
Анна говорит:
— Откуда ты знаешь?
Луиза говорит:
— Я была рядом, когда ты родилась. Когда твоя мама была беременна. Я знаю тебя вот с таких пор. — Она стискивает кончики пальцев, как раньше метрдотель, только плотнее.
Анна говорит:
— Это было ещё раньше. Когда я была собакой.
Луиза говорит:
— Эй, вы, хватит ссориться. Луиза, Анна была собакой, когда ты уезжала. В Париж. Помнишь?
— Хорошо, — говорит Луиза. — Анна была собакой, когда я уехала в Париж.
Луиза работает в турагентстве. Устраивает групповые поездки для пожилых граждан. Туры для старушек. В Лас-Вегас, Рим, Белиз, круизы по Карибам. Она часто ездит сама и останавливается в трёхзвёздочных отелях. Пытается представить себя старухой. Чего бы ей тогда хотелось.
Мужья этих женщин, как правило, в домах престарелых, или на кладбище, или нашли кого помоложе. Старухи спят в комнатах по двое. Им нравятся отели со шведским столом, сауной, чистыми наволочками, от которых так хорошо пахнет, шоколадками на подушках, упругими матрасами. Иногда Луиза воображает, что она старая и просыпается утром в чужой стране, при незнакомой погоде, в иностранной кровати. А рядом спит Луиза.
Прошлой ночью Луиза проснулась. Было три часа. На полу возле её кровати лежал мужчина. Он был голый. Он лежал на спине, глядя в потолок, его глаза были открыты, и рот открыт, но совершенно беззвучен. Мужчина был лыс. Ни ресниц, ни волос на ногах и руках. Он был крупный — не толстый, но плотный. Вот именно, плотный. Трудно сказать, сколько ему лет. Было темно, но Луизе показалось, что он не обрезан.
— Что вы тут делаете? — громко спросила она у него.
Человека больше не было. Она включила свет. Заглянула под кровать. Она нашла его в ванной: он распластался на потолке, лицом вниз, его руки и ноги были прижаты к потолку, висел только пенис, — видимо, единственная часть его тела, на которую действовала гравитация. Теперь мужчина стал меньше. Точно сдулся. Она не испугалась. Она разозлилась.
— Что вы здесь делаете? — сказала она. Он не ответил. Прекрасно, подумала она. И пошла в кухню за веником. Когда она вернулась, он исчез. Она снова заглянула под кровать, но на этот раз он исчез окончательно. Она заглянула во все комнаты, проверила, заперта ли дверь. Заперта.
По её рукам побежали мурашки. Ей стало холодно. Наполнив горячей водой грелку, она забралась в постель. Свет выключать не стала и заснула сидя. Проснувшись утром, она решила бы, что это был сон, если бы не веник у неё в руках.

Женщина приносит еду. Анна получает тарелочку с зелёным горошком, шариками брюссельской капусты и листовой капустой. Картофельное пюре и хлеб. На зелёной тарелке. Луиза достаёт из сумки флакончик зелёной пищевой краски. Добавляет три капли в картошку.
— Помешай, — велит она Анне.
Анна перемешивает пюре, пока оно не приобретает ядовито-зелёный цвет. Луиза добавляет немного зелёной краски в масло и мажет его на хлеб.
— Когда я была собакой, — говорит Анна, — я жила в доме с бассейном. А в гостиной там было дерево. Оно росло прямо сквозь потолок. На дереве я спала. Но плавать в бассейне мне не разрешали. Я была слишком косматая.
— У меня завёлся призрак, — говорит Луиза. Она не уверена, что хотела это сказать. Но если Анне позволено вспоминать свою собачью жизнь, то почему ей, Луизе, нельзя упомянуть своего призрака?
— Я думаю, это призрак. Он был в моей спальне.
Анна говорит:
— Когда я была собакой, я кусала призраков.
Луиза говорит:
— Анна, помолчи немного. Ешь свою зелёную еду, пока она не остыла. Луиза, ты о чём? Я думала, что у тебя божьи коровки.
— Это было давно, — говорит Луиза. В прошлом месяце она проснулась оттого, что по углам её комнаты шептались люди. Мёртвые листья ползали по её лицу. Стены её комнаты были живые. Они вздыхали и роняли красные капли. «Что?» — сказала она, и ей в рот заползла божья коровка, горькая, как мыло. Пол трещал под её ногами, как красный целлофан. Она открыла окна. Она выметала божьих коровок веником. Собирала их пылесосом. Новые влетали в окна, лезли в дымоход. Она три дня не жила дома. Когда она вернулась, божьи коровки исчезли — в основном, — но она до сих пор находит их в своих туфлях, в складках белья, в мисках и фужерах, между страницами книг.
До того были мотыльки. До мотыльков — опоссум. Он нагадил ей на кровать и шипел на неё, когда она загнала его в угол в кладовке. Она позвонила в приют для животных, приехал человек в джинсовой куртке и толстых перчатках и выстрелил в него дротиком со снотворным. Опоссум чихнул и закрыл глаза. Человек поднял его за хвост. Постоял так с минуту. Может, ждал, что она их сфотографирует. Человека с опоссумом. Она потянула носом воздух. Он не женат. Она не ощущала ничего, кроме запаха опоссума.
— Как он сюда попал? — спросила Луиза.
— А вы давно тут живёте? — спросил мужчина. Коробки с посудой и книгами Луизы ещё стояли одна на другой вдоль стен в комнатах нижнего этажа. Материн обеденный стол ещё не был собран. Он лежал на полу, задрав к потолку культи ампутированных ног.
— Два месяца, — сказала Луиза.
— Ну, он-то, наверное, поселился тут раньше, — сказал мужчина из приюта. Теперь он держал опоссума, как младенца. — Где-нибудь в стене или на чердаке. Может, в дымоходе. Санта-Когтяус. Ха. — Он хохотнул собственной шутке. — Усекли?
— Уберите его из моего дома, — сказала Луиза.
— Вашего дома! — сказал мужчина. Он протянул ей опоссума, как будто предлагал передумать. — А знаете, что он думал? Он думал, что это был его дом.
— А теперь мой, — ответила Луиза.

Луиза говорит:
— Призрак? Луиза, это кто-то знакомый? С твоей мамой всё в порядке?
— С мамой? — говорит Луиза. — Это была не мама. Это был голый мужик. Я его в жизни не видела.
— Насколько голый? — спрашивает Анна. — Чуть-чуть или совсем?
— Без сопливых обойдёмся, — говорит Луиза.
— Он был зелёный? — спрашивает Анна.
— Может, ты с ним дружила в старших классах, — говорит Луиза. — Или вы с ним были когда-то любовниками. Может, он недавно погиб или попал в ужасную аварию. Он был в крови? Говорил что-нибудь? Может, он хочет предостеречь о чём-то?
— Ничего он не говорил, — говорит Луиза. — А потом исчез. Сначала съёжился, потом испарился.
Луиза вздрагивает, и Луиза тоже. Ей впервые становится страшно. Призрак голого мужчины левитировал над её ванной. Он мог быть кем угодно. Может, пока она спала, он летал над её кроватью. Прямо над её носом, смотрел, как она спит. Придётся ей отныне спать с веником.
— Может, он не вернётся, — говорит Луиза, и Луиза кивает. А если вернётся? Кого тогда звать? Того грубияна в толстых перчатках?
Женщина снова подходит к их столику.
— Что-нибудь на десерт? — спрашивает она. — Кофе?
— Если бы у вас завёлся призрак, — спрашивает Луиза, — как бы вы от него избавились?
Луиза пинает Луизу под столом.
Женщина на минуту задумывается.
— Сходила бы к психиатру, — говорит она. — Попросила бы какое-нибудь лекарство. Кофе?
Но Анне пора на кувырки. Она учится стоять на голове. Падать, ничего себе не сломав. Луиза просит женщину упаковать недоеденное зелёное пюре, а сама заворачивает в салфетку булочки и кладёт их в сумку вместе с пакетиками сахара.
Из ресторана они выходят все вместе, Луиза впереди. За её спиной Анна шепчет что-то Луизе.
— Луиза? — говорит Луиза.
— Что? — говорит Луиза, оборачиваясь.
— Иди за мной следом, — говорит Анна. — Ты не можешь идти первой.
— Давай сюда, будем разговаривать, — говорит Луиза, подманивая её рукой. — Анна, скажи «спасибо».
Анна ничего не говорит. Она медленно шагает впереди, и они тоже замедляют шаг.
— Так что мне делать? — спрашивает Луиза.
— С призраком? Не знаю. А он симпатичный? Может, он залезет к тебе в постель. Может, это твой демонический любовник.
— Да ну тебя, — говорит Луиза. — Фу.
Луиза говорит:
— Извини. Тебе надо позвонить матери.
— Когда у меня были проблемы с божьими коровками, — говорит Луиза, — она сказала, что они уйдут, если спеть им детскую песенку. Божья коровка, улети на небо.
— Ну, — говорит Луиза, — они же ушли, разве нет?
— Да, но сначала ушла я, — говорит Луиза.
— Может быть, он жил в доме до тебя. Может, его тело под полом твоей спальни или в какой-нибудь стене.
— Прямо как опоссум, — говорит Луиза. — Может, это Санта-Клаус.

Мать Луизы живёт в общине престарелых через два штата от неё. Луиза привела в порядок её подвал и гараж, сдала на хранение мебель, продала дом. Так хотела мать. Вырученные от продажи деньги она отдала Луизе, чтобы та купила дом для себя. Но приезжать в её новый дом она не хочет. Не хочет, чтобы Луиза отправляла её отдыхать за границу. Иногда притворяется, что не узнаёт Луизу, когда та звонит. А может, и правда не узнаёт. Может, поэтому клиентки Луизы и путешествуют. Осядь на одном месте, и обленишься. Станешь забывать, что надо принять ванну, или имя собственной дочери.
Когда путешествуешь, то всё всегда новое. Не знаешь языка — ничего страшного. Никто и не рассчитывает, что ты будешь понимать каждое слово. Можно каждый день носить одну и ту же одежду, на других путешественников произведёт впечатление твоя экономность. Когда просыпаешься, то не сразу понимаешь, где ты. И неудивительно.
— Привет, мам, — говорит Луиза, когда мать поднимает трубку.
— Кто это? — отвечает мать.
— Луиза, — отвечает Луиза.
— Ах да, — говорит мать. — Луиза, как хорошо, что ты позвонила.
Повисает неловкая пауза, потом мать говорит:
— Если ты звонишь потому, что сегодня твой день рождения, то извини. Я забыла.
— Сегодня не мой день рождения, — говорит Луиза. — Мам, помнишь божьих коровок?
— О, да, — говорит мать. — Ты присылала мне фотографии. Очень милые.
— У меня призрак, — говорит Луиза, — и я подумала, может, ты знаешь, как от него избавиться.
— Призрак! — говорит мать. — Это, случайно, не твой отец?
— Нет! — говорит Луиза. — Мам, этот призрак без одежды. Он голый, и я видела его совсем недолго, а потом он исчез, а потом я снова нашла его в ванне. Ну, почти в ванне.
— А ты уверена, что это призрак? — говорит мать.
— Да, абсолютно, — отвечает Луиза.
— И это не твой отец?
— Нет, это не папа. Он ни на кого из моих знакомых не похож.
Её мать говорит:
— Муж Люси — ты её не знаешь, — муж миссис Питерсон умер две ночи тому назад. Это случайно не толстый коротышка с такими противными усами? Смуглый?
— Это не мистер Питерсон, — говорит Луиза.
— Ты спрашивала его, что ему нужно?
— Мам, какая мне разница, что ему нужно, — говорит Луиза. — Мне нужно, чтобы его не было.
— Ну, — говорит мать. — Попробуй горячую воду с солью. Вымой полы. Потом натри их лимонным маслом, чтобы не осталось полос. Окна тоже помой. Выстирай всё постельное бельё и выбей все ковры. Простыни на кровати выверни наизнанку. И всю свою одежду на плечиках тоже. Прибери в ванной.
— Наизнанку, — говорит Луиза.
— Наизнанку, — отвечает мать. — Это их путает.
— По-моему, он и так уже запутался. В том, что касается одежды, во всяком случае. Ты уверена, что это поможет?
— Абсолютно, — говорит мать. — У нас тут сплошь сверхъестественные явления. Не сразу и поймёшь, кто живой, а кто мёртвый. Если уборка не поможет, попробуй развесить чеснок на верёвочках. Привидения терпеть его не могут. Или наоборот. В общем, то ли одно, то ли другое, то ли любят, то ли нет. А что ещё нового? Когда приедешь меня навестить?
— Я сегодня обедала с Луизой, — говорит Луиза.
— Ты ещё не избавилась от воображаемых друзей? — говорит мать.
— Мам, ты же знаешь Луизу. Помнишь? Летний лагерь? Колледж? У неё ещё дочка маленькая, Анна? Луиза?
— Разумеется, я помню Луизу, — говорит её мать. — Свою собственную дочь. Какая вы грубиянка. — Она кладёт трубку.
Соль, думает Луиза. Соль и горячая вода. Надо бы всё это записать. Может, послать матери магнитофон. Она опускается на кухонный пол и плачет. Тоже солёная вода в своём роде. Потом отмывает полы, выбивает половики, стирает простыни и пододеяльники. Стирает одежду, а потом развешивает её на плечиках наизнанку. Она работает, а призрак тем временем лежит под её кроватью, высунувшись наполовину. Ноги и гениталии укоризненно торчат в ее сторону. Луиза трёт пол вокруг него. Вокруг этого. Его.
Луизе кажется, что она брезглива. Боится трогать призрака. Со злости она хватается за веник. Тычет им в мясистое бедро, призрак шипит под кроватью, как рассерженная кошка. Она отскакивает назад, и он исчезает. Но спать она ложится на диване в гостиной. И нигде не гасит свет.

— Ну? — говорит Луиза.
— Он не ушёл, — говорит Луиза. Она только что вернулась домой с работы. — Я только не знаю, где он. Может, на чердаке. Или стоит у меня за спиной, пока я говорю с тобой по телефону, а когда я поворачиваюсь, он исчезает. Запрыгивает назад в зеркало или куда там ещё он прячется. Я могу в любую минуту завизжать. А когда ты приедешь, всё уже будет кончено.
— Дорогая, — говорит Луиза. — Я уверена, он тебя не обидит.
— Он на меня шипел, — говорит Луиза.
— Просто взял и зашипел, или ты что-то сначала сделала? — говорит Луиза. — Чайники тоже шипят. Когда вода вскипает.
— А как насчёт змей? — говорит Луиза. — По-моему, он шипел скорее как змея, чем как чайник.
— Пригласи священника, пусть придёт и выгонит его. Если ты католичка. Или сходи в библиотеку. Может, у них есть книга «Экзорцизм для «чайников». Придёшь сегодня на симфонию? У меня есть лишние билеты.
— У тебя всегда есть лишние билеты, — говорит Луиза.
— Да, но тебе это пойдёт на пользу, — говорит Луиза. — К тому же мы с тобой два дня уже не виделись.
— Сегодня вечером не могу, — говорит Луиза. — Как насчёт завтра?
— Ну, ладно, — говорит Луиза. — А ты ему Библию пробовала читать?
— Какую часть?
— Как насчёт той, где рассказывается, кто кого родил? Она звучит церемонно, — говорит Луиза.
— А вдруг он решит, что я флиртую? Парень на заправке сказал мне сегодня: если я увижу духа, нужно плюнуть на пол и сказать: «Во имя Господа, чего ты хочешь?»
— Ты уже пробовала?
— Мне что-то не хочется плевать на пол, — говорит Луиза. — Я его только что отмыла. А вдруг он хочет чего-нибудь жуткого, например, мои глаза? Или чтобы я кого-нибудь убила?
— Ну, — говорит Луиза, — тогда смотря кого.

Луиза идёт обедать со своим женатым любовником. После обеда они поедут в какой-нибудь мотель и займутся любовью. Потом он примет душ и отправится домой, а она проведёт ночь в мотеле. Это экономия в стиле Луизы.  Она помогает Луизе чувствовать себя чуть более добродетельной. Призрак будет один дома.
Луиза не рассказывает Луизе о своём любовнике. Он принадлежит ей, и своей жене, разумеется. Чем тут ещё делиться? С ним она познакомилась на работе. До него был другой любовник, тоже женатый. Ей хочется верить, что это прихоть судьбы, вроде кривых ног или привычки спать с виолончелистами. Но это, скорее всего, личный изъян, вроде музыкальной глухоты или отказа от всякой еды, кроме зелёной.
Вот что Луиза сказала бы Луизе, если бы решила рассказать. Я просто беру его взаймы — я не хочу, чтобы он бросал свою жену. Я рада, что он женат. Пусть кто-нибудь другой о нём заботится. Всё дело в его запахе — в запахе женатого мужчины. Я по запаху чувствую, когда в комнату входит мужчина, счастливый в браке, и, по-моему, они меня тоже чувствуют. Их жёны тоже — вот почему он принимает душ, уходя от меня.
Но Луиза не говорит Луизе о своих любовниках. Не хочет, чтобы той показалось, будто она соревнуется с её виолончелистами.
— О чём ты думаешь? — говорит её любовник. От вина у него покраснели зубы.
Это от вины их так развозит. Вина делает их такими нежными, думает Луиза.
— Ты веришь в призраков? — спрашивает она.
Её любовник смеётся.
— Конечно нет.
Будь он её мужем, они каждую ночь спали бы в одной постели. И если бы она проснулась и увидела призрак, то разбудила бы мужа. Они оба увидели бы призрак. И разделили бы ответственность. Она стала бы частью их брака, частью всего того, чего у них нет (и не может быть) сейчас, вроде совместного завтрака, или отпуска на лыжном курорте, или ссор из-за зубной пасты. А то, может, он стал бы её винить. Если она сейчас скажет ему, что видела голого мужчину в своей спальне, он может сказать, что она сама виновата.
— И я нет, — говорит Луиза. — Но если бы ты поверил в призрака. Потому что сам его видел. Что бы ты сделал? Как от него избавился?
Её любовник ненадолго задумывается.
— Я не стал бы от него избавляться, — говорит он. — Я брал бы деньги за вход. Стал бы знаменитым. Меня показали бы у Опры. Про меня бы сняли фильм. Все ведь хотят увидеть призрака.
— А если такая проблема, — говорит Луиза. — К примеру: что, если призрак голый?
Её любовник говорит:
— Да, это проблема. Разве что этим призраком будешь ты. Тогда я бы не возражал, чтобы ты ходила голой всё время.

Но Луизе не спится в комнате мотеля. Её любовник уехал домой, в дом без привидений, к жене, которая не знает о Луизе. Луиза для неё так же нереальна, как привидение. Луиза не спит и думает о своём призраке. Темнота не тёмная, думает она, и здесь, в комнате мотеля, что-то есть. Что-то, оставшееся от её любовника. Что-то касается её лица. Что-то горькое у неё во рту. В комнате за стеной кто-то ходит взад и вперёд. Где-то плачет ребёнок или кричит кот.
Она одевается и едет домой. Ей надо узнать, там ли ещё её призрак, или рецепт матери сработал. Она жалеет, что не попыталась его сфотографировать.
Она осматривает весь дом. Снимает одежду с плечиков в шкафу, выворачивает и вешает обратно. Призрака нигде нет. Она не может его найти. Она даже заглядывает в дымоход.
Призрак лежит, свернувшись, в ящике с её нижним бельём. Он лежит лицом вниз, раскинув расслабленные руки. Он без одежды и весь покрыт пушком, как детёныш обезьяны.
Луиза с облегчением плюёт на пол.
— Во имя Господа, — говорит она, — чего ты хочешь?
Призрак ничего не говорит. Он лежит, маленький, волосатый и заброшенный, ничком в её нижнем белье. Может, он не лучше её знает, чего хочет.
— Одежда? — говорит Луиза. — Хочешь, чтобы я нашла тебе одежду? Было бы проще, если бы ты оставался одного размера.
Призрак молчит.
— Ладно, — говорит Луиза. — Подумай. Потом дашь мне знать. — Она задвигает ящик.

Анна лежит в своей зелёной постели. Горит зелёный свет. Луиза и бебиситтер сидят в гостиной, пока Луиза разговаривает с Анной.
— Когда я была собакой, — говорит Анна, — я ела розы, и сырое мясо, и борщ. И носила шёлковые платья.
— Когда ты была собакой, — слышит Луиза голос Луизы, — у тебя были большие шелковистые уши, четыре широкие лапы и длинный шелковистый хвост, и ты носила шёлковый ошейник и шёлковое платье с дырочкой для хвоста.
— Зелёное платье, — говорит Анна. — Я умела видеть в темноте.
— Спокойной ночи, моя зелёная девочка, — говорит Луиза, — спокойной ночи, спокойной ночи.
Луиза заходит в гостиную.
— Разве Луиза не прелесть, — говорит она, прислоняясь к креслу Луизы и глядя в зеркало. — Мы обе. Луиза и Луиза, Луиза и Луиза. Все четверо.
— «Зеркальце, зеркальце, молви скорей, — говорит бебиситтер, — какая Луиза всех милей?» — Бебиситтер Патрик не позволяет Луизе ему платить. Он берёт билетами на симфонии. Он играет на классической гитаре и сочиняет музыку. Луиза и Луиза с удовольствием послушали бы его сочинения, но он стесняется им играть. Иногда он берёт гитару с собой, поиграть для Анны. Он показывает ей простые аккорды.
— Как твой призрак? — говорит Луиза. — У Луизы есть призрак, — объясняет она Патрику.
— Уменьшился, — говорит Луиза. — Зарос. — Вообще-то Луизе не нравится Патрик. Во-первых, он влюблён в Луизу. Луизу смущают безнадежные взгляды, которые он бросает на Луизу. Поди, ещё и любовные песни ей пишет. Дружит с Анной. Как будто это ему поможет.
— Чеснок пробовала? — говорит Луиза. — На пол плевала? А святую воду? В библиотеку ходила?
— Да, — врёт Луиза.
— А как насчёт кантри? — говорит Патрик. — Джонни Кэш, Пэтси Клайн, Хэнк Уильямс?
— Кантри? — говорит Луиза. — Это что, вроде святой воды?
— Я что-то об этом читал, — говорит Патрик. — В «Нью сайентист», или в журнале «Гитара», или у Марты Стюарт. Что-то насчёт высоты тона, частот. Считается, что йодли тоже помогают. Если подумать, в этом есть смысл.
— Я думала о лагере, — говорит Луиза Луизе. — Помнишь, вожатые рассказывали нам истории о привидениях?
— Ага, — говорит Луиза. — И ещё фонарями всякие штуки делали. Ты будила меня среди ночи, чтобы я пошла с тобой в туалет. Одна идти боялась.
— Я не боялась, — говорит Луиза. — Это ты боялась.

Во время исполнения симфонии Луиза смотрит на виолончелистов, а Луиза смотрит на Луизу. Виолончелисты смотрят на дирижёра и время от времени бросают взгляды мимо него, на Луизу. Луиза чувствует, как они пялятся на Луизу. Музыка проникает повсюду, как свет, и, как свет, она любит Луизу. Луиза не знает, откуда она это знает, — просто чувствует, как музыка льнёт к Луизе, проникает в её красивые ушки, протискивается меж губ, собирается в волосах и впадинке между ног. И что проку от этого Луизе, думает Луиза? Виолончелисты могли бы с таким же успехом играть на ложках или на отбойных молотках.
Хотя это может быть не совсем правда. Пусть у Луизы нет слуха, но как она объясняла Луизе, это не значит, будто она не любит музыку. Она чувствует её костями и где-то позади челюсти. От неё чешется и зудит. Это как кроссворд. Луиза пытается его разгадать, а рядом с ней Луиза пытается разгадать Луизу.
Музыка прекращается, и начинается, и прекращается снова. В перерыве Луиза и Луиза хлопают, потом зажигается свет, и Луиза говорит:
— Я много думала. Об одной вещи. Я хочу ещё ребёнка.
— Как ребёнка? — говорит Луиза, поражённая. — Ещё одного, вроде Анны?
— Не знаю, — говорит Луиза. — Просто ещё ребёнка. И тебе тоже надо родить. Тогда мы будем вместе ходить на курсы Ламаз. Ты назовёшь свою дочку в честь меня, а я свою — в честь тебя. Правда, здорово?
— Анна будет ревновать, — говорит Луиза.
— Наверное, тогда я буду счастлива, — говорит Луиза. — Я была такая счастливая, когда Анна была малюткой. Всё было таким вкусным, даже воздух. Мне даже нравилось быть беременной.
Луиза говорит:
— А сейчас ты разве не счастлива?
Луиза говорит:
— Конечно, счастлива. Но разве ты не понимаешь, о чём я? Что значит — быть вот так счастливой?
— Вроде понимаю, — говорит Луиза. — Это когда мы были маленькими. В лагере гёрлскаутов.
— Ага, — говорит Луиза. — Именно. Только сначала тебе придётся избавиться от призраков. По-моему, они негигиеничные. Могу познакомить с приятным мужчиной. Виолончелистом. Уровень сперматозоидов не слишком, зато сам очень славный.
— Какой номер? — говорит Луиза.
— Только без предубеждения, — говорит Луиза. — Ты его не встречала. И лучше не думай о нём как о номере. Я тебе его покажу. Да, и номер восемь тоже. Ты обязательно должна познакомиться с моим красавцем, номером восемь. Надо нам пообедать вместе, и я тебе о нём расскажу. Он сражён. Я его сразила.
Луиза идёт в туалет, а Луиза остаётся на месте. Она думает о призраке. Почему ей нельзя иметь и призрака, и ребёнка? Почему она всегда должна что-то отдавать? Почему другие не могут поделиться?
И вообще, зачем Луизе другой ребёнок? Что, если он возненавидит Луизу так же, как Анна? Что, если он тоже раньше был собакой? Что, если её ребёнок возненавидит Луизу?
Когда музыканты возвращаются на сцену, Луиза наклоняется и шепчет Луизе:
— Вон он. Тот, с большими ладонями, справа.
Луизе непонятно, о ком именно говорит Луиза. У них у всех большие ладони. И на которого ей глазеть? На приятного виолончелиста, о котором ей лучше не думать как о номере? На номер восемь? Она приглядывается. С того места, где сидит Луиза, все виолончелисты кажутся красивыми. Какие они хрупкие, думает она, в своих строгих чёрных костюмах, как они позволяют музыке стекать по струнам и уходить меж пальцев. Какая беспечность. Ничего нельзя выпускать из рук.
Виолончелистов на сцене шестеро. Возможно, Луиза спала с каждым из них. Луиза думает: если бы я оказалась с ними в постели, с любым из них, то узнала бы, какие они на вкус, что любят и как. Я узнала бы, кто из них какой номер. Но они не узнали бы меня.

Призрак снова вырос. Стал колючим. Ощетинился короткими волосками. Они рыжевато-коричневые и колкие на вид. Луиза думает, что сейчас к нему лучше не прикасаться. Всю ночь он снуёт туда и сюда у её кровати, по-змеиному скользя на брюхе. Пальцами рук он впивается в доски пола, потом толкается пальцами ног. Его рот постоянно раскрыт, как будто он глотает воздух.
Луиза идёт в кухню. Открывает банку консервированной кукурузы, банку груш, финики. Кладёт всё это на тарелку и ставит перед призраком. Он проползает мимо. Может, он, как Анна, — разборчивый. Луиза не знает, что ему нужно. Луиза отказывается снова спать в гостиной. В конце концов, это её спальня. Она лежит без сна и слушает, как призрак всю ночь напролёт ползает туда-сюда вдоль кровати, шурша по натёртым полам.
Наутро призрак оказывается в шкафу: стоит на голове, прислонившись к стенке. Хватит, думает она и едет в торговый центр, где покупает целую стопку дисков. Пэтси Клайн, Эммилу Харрис, Хэнк Уильямс, Джонни Кэш, Лайл Ловет. Она спрашивает продавца, есть ли у них йодли, но он молод и толку от него чуть.
— Ничего, — говорит она. — Я возьму эти.
Пока он прокатывает её кредитку, она говорит:
— Подождите. А вы призрака когда-нибудь видели?
— А это, дамочка, не ваше дело, — говорит он. — Но если бы увидел, то заставил бы его показать, где он зарыл свое сокровище. Тогда я откопал бы его клад, и стал богатым, и не продавал бы вам сейчас это дерьмовое кантри. Конечно, если сокровище не проклято.
— А если никакого клада не окажется? — говорит Луиза.
— Тогда я засунул бы этого призрака в бутылку и сдал в музей, — говорит пацанёнок. — Живой настоящий призрак. Наверняка денег стоит. Купил бы себе мотоцикл и рванул в Калифорнию. И писал бы свою музыку, без всяких грёбаных йодлей.

Призраку, похоже, нравится Пэтси Клайн. Он, конечно, ничего такого не говорит. Но и не исчезает. Он выходит из шкафа. Ложится на пол, так что Луизе приходится его обходить. Он стал толще, плотнее. Может, при жизни он был фанатом Пэтси Клайн. Волосы на его теле поднимаются и мягко колышутся, точно их перебирает ветерок.
Джонни Кэш нравится им обоим. Луиза довольна — теперь у них есть что-то общее.
«I’m onto Jackson! — поёт Луиза. — You big talken man».
Ночью звонит телефон. Луиза садится в постели.
— Что? — говорит она. — Ты что-то сказал?
Где она, в отеле? Она быстро приходит в себя. Призрак опять лежит под кроватью, высунув наружу руку, будто останавливает какое-то спальное такси. Луиза снимает трубку.
— Номер восемь только что сказал мне очень странное, — говорит Луиза. — Ты пробовала кантри-музыку?
— Да, — говорит Луиза. — Но без толку. Ему, кажется, понравилось.
— Уже легче, — говорит Луиза. — Что ты делаешь в пятницу?
— Работаю, — говорит Луиза. — А потом не знаю. Может, возьму в прокате фильм или ещё что. Хочешь зайти, посмотреть призрака?
— Я хочу привести кое-кого, — говорит Луиза. — После репетиции. Виолончелисты тоже хотят его увидеть. Вообще-то, они хотят для него сыграть. Всё сложно. Приготовишь нам чего? Например, спагетти. Ну, ещё какой-нибудь салат, хлеба чесночного. Я принесу вино.
— Сколько виолончелистов? — говорит Луиза.
— Восемь, — говорит Луиза. — И Патрик занят. Так что я могу привести Анну. В образовательных целях. Твой призрак всё ещё голый?
— Да, — говорит Луиза. — Но ничего. Он оброс шерстью. Можешь сказать ей, что это собака. Так чего ждать?
— Всё зависит от призрака, — говорит Луиза. — Если ему понравятся виолончелисты, он уйдёт с одним из них. Залезет в какую-нибудь виолончель. Говорят, для музыки это очень хорошо. И для призраков тоже. Они как маленькие рыбки, которые живут на больших рыбах. Прилипалы. Номер восемь как раз мне это объясняет. Он сказал, что инструменты с привидениями — не просто инструменты. У них как будто есть душа. Музыкант больше не играет на инструменте. Он — или она — играет на духе.
— Не знаю, как он туда поместится, — говорит Луиза. — Он довольно большой. Не всегда, правда.
Луиза говорит:
— По-видимому, виолончели внутри куда больше, чем кажутся снаружи. И потом, тебе-то он всё равно не нужен.
— Да вроде нет, — говорит Луиза.
— Если слух разойдётся, музыканты начнут стучать в твою дверь с утра до ночи и с ночи до утра, — говорит Луиза. — И попытаются его украсть. Никому не говори.

Глория и Мери приходят навестить Луизу на работе. Через неделю они с группой уезжают в Грецию. Объездят все острова. Вместе с Луизой они заказывали отели, экскурсии, автобусы и паспорта. Луиза им нравится. Они рассказывают ей о своих сыновьях, показывают фото. Они считают, что ей надо выйти замуж и родить ребёнка.
Луиза говорит:
— Кто-нибудь из вас видел призрак?
Глория трясёт головой. Мери говорит:
— Дорогая моя, да постоянно, пока не выросла. Это наследственное, призраки и всё такое. Сейчас, конечно, вижу их меньше. Зрение уже не то.
— И что вы с ними делаете? — говорит Луиза.
— Да ничего, — говорит Мери. — На хлеб их не намажешь, поговорить с ними — вряд ли, да и денег на них не заработаешь.
— Я однажды баловалась со спиритической доской, — говорит Глория. — С другими девчонками. Мы спросили, за кого выйдем замуж, и она назвала имена. Я забыла какие. По-моему, она не угадала. Потом мы испугались. Мы спросили, с кем мы говорим, и она написала З-Е-В-С. А потом пошла какая-то мешанина из букв. Чушь.
— А как насчёт музыки? — говорит Луиза.
— Я люблю музыку, — говорит Глория. — Иногда плачу, если песня хорошая. Раз я видела выступление Фрэнка Синатры. Ничего особенного.
— Музыка потревожит привидение, — говорит Мэри. — Одна музыка их пробуждает. Другая успокаивает. Мы раньше ловили духов в скрипку моего брата. Это как рыбу удить или собирать светлячков в банку. Но мама всегда говорила, чтобы мы их не трогали.
— У меня есть призрак, — сознаётся Луиза.
— Ты не могла бы кое-что у него спросить? — говорит Глория. — На что похожа смерть? Я всегда хочу побольше узнать о том месте, куда отправляюсь. Я-то не против перемены мест, но хочется знать, как там будет. Иметь какое-то представление.

Луиза спрашивает призрака, но он ничего не говорит. Может, он уже не помнит, что такое жизнь. Может, забыл язык. Он просто лежит на полу в спальне, на спине, раздвинув ноги, и смотрит на неё так, как будто увидел что-то особенное. Или, может, думает об Англии.

Луиза готовит спагетти. Луиза разговаривает по телефону с поставщиками.
— Значит, по-вашему, мы мало заказали шампанского, — говорит она. — Я знаю, что это гала-концерт, но я не хочу, чтобы гости надрались. Просто пусть будут чуть навеселе. Весёлые люди легче подписывают чеки. А от пьяных мне никакого толку. Сколько ещё, по-вашему, нам нужно?
Анна сидит на полу в кухне и наблюдает, как Луиза режет помидоры.
— Приготовь мне что-то зелёное, — говорит она.
— Съешь свой карандаш, — говорит Луиза. — У твоей мамы не будет времени готовить зелёную еду, когда появится второй ребёнок. Придётся тебе есть обычную еду, как все, или жевать траву, как коровы.
— Я сама буду себе готовить зелёную еду, — говорит Анна.
— У тебя будет сестрёнка или братик, — говорит Луиза. — Придётся тебе следить за своим поведением. Отвечать за свои поступки. Делиться своей комнатой и игрушками — не только простыми, но и зелёными тоже.
— Не будет у меня никакой сестры, — говорит Анна. — У меня будет собака.
— Ты ведь знаешь, как это бывает, а? — говорит Луиза, сталкивая капающие соком помидоры в кастрюлю. — Мужчина и женщина влюбляются, целуются, и у женщины получается ребёнок. Сначала она толстеет, потом едет в больницу. Домой возвращается с ребёнком.
— Всё ты врёшь, — говорит Анна. — Мужчина и женщина вместе идут в приют. Выбирают собаку. Приводят её домой и кормят детской едой. И потом однажды у собаки выпадает вся шерсть, и она становится розовой. И она учится говорить, и носит одежду. И ей дают новое имя, не собачье. Ей дают детское имя, а собачье забирают.
— Как хочешь, — говорит Луиза. — У меня тоже будет ребёнок. И у него будет такое же имя, как у твоей мамы и у меня. Луиза. И ребёнка твоей мамы будут звать так же. И только ты одна будешь Анной.
— Моё собачье имя было Луиза, — говорит Анна. — Но тебе нельзя так меня называть.
Луиза входит в кухню.
— Хватит с меня поставщиков, — говорит она. — Ну, и где оно?
— Что где? — говорит Луиза.
— Ну, оно самое, — говорит Луиза, — ты знаешь что.
— Я его сегодня не видела, — говорит Луиза. — Может, ничего и не получится. Может, он захочет остаться здесь. — Она весь день не выключала радио, настроенное на волну кантри. Может, призрак поймёт намёк и спрячется где-нибудь, пока все не уйдут.
Приезжают виолончелисты. Семеро мужчин и одна женщина. Луиза даже не пытается запомнить, кто из них кто. Женщина высокая и худая. У неё длинные руки и длинный нос. Она съедает три тарелки спагетти. Виолончелисты говорят друг с другом. Они не говорят о призраке. Они говорят о музыке. Ругают акустику. Хвалят спагетти Луизы. Луиза только улыбается. Она смотрит на женщину-виолончелистку, видит, как рассматривает её Луиза. Луиза пожимает плечами, кивает. Она поднимает вверх пятерню.
Луиза и виолончелисты, похоже, чувствуют себя как дома. Поддразнивают друг друга. Рассказывают анекдоты. Знают ли они? Говорят ли они о Луизе? Хвалятся ли? Сравнивают впечатления? Как они могут знать Луизу лучше, чем Луиза знает её? Внезапно Луиза чувствует, что это вовсе не её дом. Он принадлежит Луизе и виолончелистам. Это их призрак, а не её. Они здесь живут. После обеда они останутся, а она уйдёт.
Луиза помнит, что номер пятый любит импортное кино. У него золотые рыбки. И потрясающее чувство юмора, как говорила Луиза.
Луиза встаёт и идёт на кухню, чтобы принести ещё вина, а Луизу оставляет с виолончелистами. Сосед по столу говорит Луизе:
— У вас очень красивые глаза. Мне кажется, я видел вас как-то в зрительном зале.
— Возможно, — говорит Луиза.
— Луиза только о вас и рассказывает, — говорит виолончелист. Он молод, ему лет двадцать пять или двадцать четыре. Луиза спрашивает себя, не тот ли это, с большими руками. У него тоже красивые глаза. Она говорит ему об этом.
— Луиза не всё обо мне знает, — кокетничает Луиза.
Анна прячется под столом. Она рычит и притворяется, что хочет укусить виолончелиста. Он знает Анну. Они все к ней привыкли. Наверное, даже считают её милой. Дают ей кусочки брокколи, салат.
Гостиная полна виолончелей в чёрных футлярах — точь-в-точь саркофаги на колёсиках. Саркофаски. Коляски для мёртвых младенцев. После обеда виолончелисты несут стулья в гостиную. Там они достают виолончели и настраивают их. Анна протискивается между виолончелями, виснет на спинках стульев. Дом наполняется звуками.
Луиза и Луиза сидят в холле на стульях и смотрят внутрь. Говорить они не могут. Слишком шумно. Луиза открывает сумочку, вытаскивает пакетик берушей. Даёт две Анне, две Луизе, две оставляет себе. Луиза вставляет беруши. Теперь виолончели звучат как из-под земли, как будто они играют в подземном озере или в пещере. Луиза ёрзает.
Виолончелисты играют почти час. Когда они делают перерыв, Луиза ощущает такую ломоту во всём теле, как будто виолончелисты всё это время швыряли в неё комочки звука. Она почти удивлена, что на её руках нет синяков.
Виолончелисты идут на улицу покурить. Луиза отводит Луизу в сторону.
— Скажи мне прямо сейчас, если никакого призрака у тебя нет, — говорит она. — Я отправлю их по домам. Честное слово, я не буду сердиться.
— Призрак есть, — говорит Луиза. — Правда. — Но она и не старается, чтобы это прозвучало убедительно. Вот чего Луиза не знает: Луиза сунула в свой шкаф плеер. Поставила на повтор диск Пэтси Клайн и приглушила звук.
Луиза говорит:
— Он разговаривал с тобой за обедом. Что ты думаешь?
— Кто? — говорит Луиза. — Он? Он очень милый.
Луиза вздыхает.
— Ага. Я тоже думаю, что он очень милый.
Виолончелисты возвращаются в дом. Молодой виолончелист в очках и с большими руками смотрит на них обеих и улыбается им широкой радостной улыбкой. Может, они курили не сигареты.
Анна заснула в чьём-то футляре, похожая на крупную зелёную горошину в гробу.
Луиза пытается представить виолончелистов без одежды. Она пытается представить, как они, голые, трахают Луизу. Нет, Луизу,  её саму. Который из них номер четыре? Вон тот, с бородой? Номер четвёртый, вспомнила она, любит, чтобы Луиза сидела на нём и подпрыгивала, как мяч. Она делает всю работу, а он размахивает руками. Дирижирует. Луиза считает, что это забавно.
Луиза представляет всех виолончелистов голыми в одной постели. Себя в постели с ними. Сначала тот, с бородой. Ложись на спину, приказывает она ему. Закрой глаза. Не двигайся. Я тут главная. Я дирижирую. Ещё один, с тощими ногами и выпученным животом. Молодой с чёрными кудрями, который так нагибается над своей виолончелью, что того гляди провалится внутрь. Который флиртовал с ней. Давай, командует она одному виолончелисту. Давай, командует другому. Что делать с женщиной, она не знает. Номер пять. Она даже не знает, как взяться за одежду пятой виолончелистки. Номер пять сидит на краю кровати, сунув ладони под ягодицы. Она ещё в лифчике и трусиках.
На мгновение Луиза задумывается о трусиках. На них мелкие цветочки. Барвинки. Номер пять хочет сказать Луизе, что именно ей делать. Но Луиза занята — выясняет, чем заняты остальные. Чей-то рот присосался к её груди. Кто-то тянет её за волосы. В руках у неё чей-то член, другой трётся об её промежность. Члены повсюду. В очередь, в очередь, думает Луиза. Имейте терпение.
Номер пять достала из трусов виолончель. И играет на ней тихую грустную мелодию. Это отвлекает. Это совсем не сексуально. Другой виолончелист встаёт на постели и начинает прыгать вверх-вниз. Скоро к нему присоединяются и другие. Кровать скрипит и стонет, а женщина пиликает всё быстрее. Перестань, думает Луиза, ты же разбудишь призрака.
— Чёрт! — говорит Луиза (она выдернула затычки из ушей Луизы, бросила их ей на колени). — Вон он, под твоим стулом. Гляди. Луиза, у тебя и правда есть призрак.
Виолончелисты не смотрят. Сидят, как воды в рот набрали. Только трахают пальцами свои виолончели, заставляют их стонать, соблазняют призрака йодлями, Пэтси Клайн, похоронными маршами, целыми городами из музыки, обещают ему, что он будет музыку есть, музыку пить и в музыку одеваться. Прежде Луиза ничего подобного не слыхала. Музыка звучит как колыбельная, потом как стая волков, потом как бойня, а потом она звучит, как комната в мотеле, где женатый мужчина говорит «я люблю тебя» и в то же время льётся вода из душа. У неё ломит зубы и колотится сердце.
Звук похож на зелёный цвет. Анна просыпается. Она садится в футляре, зажимая ладонями уши.
Слишком громко, думает Луиза. Соседи будут жаловаться. Она нагибается и видит призрака, который лежит под её стулом, маленький и симпатичный, как собачонка. Ой, бедняжка, думает она. Не дай себя одурачить. Не верь этим «ля-ля-ля». Обещаний не исполнят.
Но с призраком что-то происходит. Он дрожит, крутится, разевает рот. Он выползает из-под стула. Шерсть спадает с него и аккуратной кучкой остаётся лежать на полу. Сильными красивыми руками он тащит себя по полу, а ногами стрижёт, как пловец. Он хочет стать другим, бросить её и уйти. Луиза вытаскивает из уха вторую затычку. Протягивает их обе призраку.
— Останься, — говорит она вслух, — останься здесь, со мной и настоящей Пэтси Клайн. Не уходи. — Она не слышит своего голоса. Виолончели ревут, как пленённые львы и языки пламени. Луиза открывает рот, чтобы заговорить громче, но призрак уходит. Ну и ладно, ну и чеши отсюда. Плевать.
Луиза и Луиза и Анна смотрят, как призрак влезает в виолончель. Он подтягивается, стряхивая с себя воздух, как капли. Он уменьшается. Истончается. Он просачивается в виолончель, словно вода в землю. Остальные виолончелисты замолкают. Тот, который поймал призрака Луизы, играет гамму.
— Вот, — говорит он. Луиза не слышит никакой разницы, но остальные виолончелисты вздыхают.
Её духа поймал бородач. Он держится за свою виолончель так, точно боится, что у неё вот-вот отрастут ноги и она убежит. Вид у него, как будто он открыл Америку. Он играет что-то ещё. Какую-то старую песню, думает Луиза, красивую старую песню, и ей хочется плакать. Она снова вставляет в уши затычки. Играя, виолончелист смотрит на Луизу и улыбается. За тобой должок, думает она.
Но остаётся не он, а молодой виолончелист, тот, который сказал, что у Луизы красивые глаза. Луиза сама не знает, как это произошло. Она не уверена, что ей достался правильный виолончелист. Она не уверена, что призрак влез в правильную виолончель. Но виолончелисты уже упаковывают свои инструменты, благодарят её и уезжают, оставив полную раковину грязной посуды, которую Луизе придётся перемыть.
Младший виолончелист всё ещё сидит в её гостиной.
— Я думал, он достанется мне, — говорит он. — Я был уверен, что духа заиграю я.
— Я ухожу, — говорит Луиза. Но не уходит.
— Спокойной ночи, — говорит Луиза.
— Тебя подбросить? — говорит Луиза виолончелисту.
Он говорит:
— Наверное, я ещё задержусь. Вдруг здесь найдется еще один призрак Если Луиза не возражает.
Луиза пожимает плечами.
— Спокойной ночи, — говорит она Луизе.
— Что ж, — говорит Луиза, — спокойной ночи. — Она поднимает Анну, которая уснула на кушетке. Анну дух не впечатлил. Он был не собака и не зелёный.
— Спокойной ночи, — говорит виолончелист, и дверь за Луизой и Анной захлопывается.
Луиза втягивает носом воздух. Он не женат, это не тот запах. Но что-то он ей напоминает.
— Как тебя зовут? — спрашивает она, но прежде, чем он успевает ответить, вставляет затычки в уши. Они занимаются любовью в стенном шкафу, потом в ванне, а потом он лежит на полу в спальне и Луиза сидит на нём верхом. Чтобы изгнать духа, думает Луиза. Горячее только брюссельская капуста в соусе чили.
Губы виолончелиста двигаются, когда он кончает. Похоже, он повторяет «Луиза, Луиза», но она не оскорбляет его уверенностью. Может, он произносит её имя.
Она поощрительно кивает.
— Всё правильно, — говорит она. — Луиза.
Виолончелист засыпает на полу. Луиза набрасывает на него одеяло. Смотрит, как он дышит. Давненько она не наблюдала за спящим мужчиной. Она принимает душ и перемывает посуду. Убирает стулья из гостиной. Достаёт конверт и поднимает с пола горстку волос призрака. Кладёт их в конверт, остальное сметает. Вытаскивает из ушей затычки, но не выбрасывает их.
Утром виолончелист печёт ей блинчики. Он сидит за столом, а она стоит. Она подходит и нюхает его шею. Теперь она узнаёт его запах. Он пахнет Луизой. Жжёный сахар, апельсиновый сок и тальк. Она понимает, что совершила страшную ошибку.

Луиза в ярости. Луиза не знала, что Луиза умеет сердиться. Луиза бросает трубку, когда звонит Луиза Луиза приезжает к ней домой, но никто не подходит к двери. Хотя Луиза видит в окне Анну.
Луиза пишет письмо Луизе. «Прости меня, — пишет она. — Мне следовало знать. Почему ты мне не сказала? Он меня не любит. Просто он был пьян. Может, он запутался. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня. Не обязательно прямо сейчас. Скажи мне, что я должна сделать».
Внизу страницы она приписала: «P.S. Я не беременна».

Три недели спустя, Луиза водит компанию спонсоров по сцене. Все только что пообедали. Выпили вина. Она обращает их внимание на архитектурные детали, ряды дорогих прожекторов. Она стоит спиной к зрительному залу. Она разговаривает, она показывает наверх, она делает шаг назад, в пустоту. Она падает со сцены.
Мужчина — юрист — звонит Луизе на работу. Сначала она думает, что это, наверное, её мать упала. Юрист объясняет. Умерла Луиза. Сломала шею.
Пока Луиза старается осознать новость, юрист, мистер Бостик, говорит что-то ещё. Луиза теперь опекун Анны.
— Подождите, подождите, — говорит Луиза. — Что вы говорите? Луиза в больнице? Я должна присмотреть за Анной?
Нет, говорит мистер Бостик. Луиза умерла.
— Луиза хотела, чтобы, в случае её смерти, вы удочерили её ребёнка, Анну Гири. Я полагал, что моя клиентка, Луиза Гири, обсудила это с вами. Родственников у неё не осталось. Луиза говорила мне, что вы — её семья.
— Но я же переспала с её виолончелистом, — говорит Луиза. — Я не хотела. Я просто не поняла, какой он был номер. Я не знала его имени. Я и сейчас не знаю. Луиза на меня так злится.
Но Луиза больше не злится на Луизу. Или, наоборот, теперь она будет злиться на неё всегда.
Луиза забирает Анну из школы. Анна сидит на стуле в школьном кабинете. Она не смотрит, когда Луиза открывает дверь. Луиза подходит и останавливается перед ней. Она смотрит на Анну сверху вниз и думает: вот всё, что осталось от Луизы. Всё, что у меня теперь есть. Маленькая девочка, которая ест только зелёное, которая раньше была собакой.
— Пойдём, Анна, — говорит Луиза. — Теперь ты будешь жить у меня.
Луиза и Анна живут вместе уже неделю. На работе Луиза избегает своего женатого любовника. Она не знает, как ему всё объяснить. Сначала призрак, теперь маленькая девочка. С комнатами в мотелях покончено.
Луиза и Анна приходят на похороны Луизы и бросают комочки грязи на Луизин гроб. Анна мечет свой резко, словно в цель. Луиза слишком крепко сжимает свой. Когда она отпускает его, под ногтями грязь. Она засовывает палец в рот.
Все виолончелисты тоже пришли. Без виолончелей они выглядят обрубленными, мелкими, как дети. Анна в зелёном похоронном костюме выглядит старше, чем они. Она нехотя держит Луизу за руку. Луиза пообещала Анне завести собаку. Так что теперь уж точно никаких мотелей. Придётся купить дом побольше, думает Луиза, с задним двором. Она продаст свой дом и дом Луизы, а деньги положит в опекунский фонд для Анны. Так она поступила с деньгами матери, так полагается поступать с деньгами родственников.
Пока священник продолжает говорить, номер восемь ложится на землю возле могилы. Виолончелисты подхватывают его с двух сторон и снова ставят на ноги. Луиза видит, что у него течёт из носа. На неё он не смотрит и нос не вытирает. Когда двое виолончелистов уводят его прочь, на его штанах сзади виден отпечаток могильной земли.
Патрик тоже пришёл. У него красные глаза. Он приветственно машет ладонью, увидев Анну, но не подходит. Горе заразно — он предпочитает держаться подальше.
Виолончелистка, номер пятый, подходит к Луизе после похорон. Она обнимает Луизу, Анну. Рассказывает, что организован мемориальный концерт. На него собирают деньги. Один из концертных залов, поменьше, будет назван именем Луизы Гири. Луиза соглашается, что Луиза была бы довольна. Они с Анной уезжают прежде, чем другие виолончелисты успевают сказать, как они сожалеют и как им будет не хватать Луизы.
Вечером Луиза звонит матери и говорит ей, что Луиза умерла.
— Солнышко, — говорит её мать. — Как мне жаль. Такая хорошая девочка. Мне так нравилось слушать, как она смеётся.
— Она на меня злилась, — говорит Луиза. — Её дочь, Анна, живёт теперь у меня.
— А что с её отцом? — спрашивает мать. — Ты избавилась от того привидения? По-моему, это как-то нехорошо — поселить ребёнка в одном доме с призраком.
— Призрак ушёл, — говорит Луиза.
На линии раздаётся щелчок.
— Нас подслушивают, — говорит мать. — Молчи — нас могут записывать. Перезвони мне с другого телефона.
Анна входит в комнату. Встаёт за спиной Луизы. Она говорит:
— Я хочу жить с папой.
— Пора спать, — говорит Луиза. Ей хочется снять одежду, в которой она ходила на похороны, и лечь в постель. — Поговорим об этом утром.
Анна чистит зубы и надевает зелёную пижаму. Она не хочет, чтобы Луиза ей читала. Стакан воды ей тоже не нужен. Луиза говорит:
— Когда я была собакой…
Анна говорит:
— Ты никогда не была собакой… — и натягивает на голову одеяло, не зелёное, и больше ничего не говорит.

Мистер Бостик знает, кто отец Анны.
— Он ничего не знает об Анне, — говорит он Луизе. — Его зовут Джордж Кэндл, живёт он в Орегоне. Женат, двое детей. У него есть фирма — то ли производство органических продуктов, то ли строительство.
— По-моему, для Анны будет лучше, если она будет жить с одним из родителей, — говорит Луиза. — Легче. С тем, кто знает хоть что-то о детях. Я для этого не гожусь.
Мистер Бостик соглашается связаться с отцом Анны.
— Возможно, он даже не признается, что был знаком с Луизой, — говорит он. — Может, и не захочет.
— Скажите ему, что она замечательный ребёнок, — говорит Луиза. — Скажите, что она очень похожа на Луизу.
В конце концов Джордж Кэндл приезжает и забирает Анну. Луиза заказывает ему билеты на самолёт и номер в отеле. В обратный рейс на Портленд она заказывает два билета — для Анны и её отца — и убеждается, что Анна будет сидеть у окна.
— Орегон тебе понравится, — говорит она Анне. — Он зелёный.
— Думаешь, ты умнее меня, — говорит Анна. — Думаешь, ты всё обо мне знаешь. Когда я была собакой, то была в десять раз умнее тебя. Я узнавала своих друзей по запаху. Я знаю то, чего ты не знаешь.
Но не говорит что. Луиза не спрашивает.
Джордж Кэндл плачет, когда видит свою дочь. Он почти такой же волосатый, как призрак. Луиза чувствует запах его брака. И спрашивает себя, что, интересно, чувствует Анна.
— Я так любил твою мать, — говорит Джордж Кэндл Анне. — Она была совсем особенная. Прекрасная душа.
Они идут на Луизину могилу. Трава на ней зеленее, чем вокруг. Видно, где её наложили поверх, как экслибрис. Луиза мгновенно представляет собственные похороны, свою могилу и своего женатого любовника рядом. Она знает, что сразу после он пойдёт домой и примет душ. Если вообще придёт на похороны.
Дом без Анны кажется непривычно пустым. Луиза не ожидала, что будет скучать по ней. Теперь у Луизы нет ни лучшей подруги, ни призрака, ни даже приёмной бывшей собаки. Её любовник дома, с женой, дуется, а теперь и Джордж Кэндл летит домой к своей жене. Как она примет Анну? Может, Анна будет немного скучать по Луизе.
Той ночью Луиза видит сон, в котором Луиза без конца падает со сцены. Падает, падает и падает. И понемногу рассыпается на части. Крошечные кусочки отлетают от неё. Она вся состоит из божьих коровок.
Анна приходит и садится на кровать Луизы. Она волосатее, чем была, когда жила с Луизой.
— Ты не собака, — говорит Луиза.
Анна скалит на Луизу мелкие острые зубки. В руках у неё кусочек охры.
— Мир сверхъестественного обладает определёнными характеристиками, — говорит Анна. — Его можно опознать по цвету, зелёному, и по текстуре, ворсистой. Таковы его внешние качества. В мире сверхъестественного всё становится липким, но ты никогда не доходишь до внутренней сути вещей, Луиза. Ты знала, что Джордж Кэндл — вервольф? Остерегайся волосатых мужчин, Луиза. Или я хотела сказать — женатых? К числу прочих аспектов зелёного мира принадлежат музыка и запах.
Анна стягивает с себя штаны и садится на корточки. Она писает на постель, пуская длинную едкую струю, от которой у Луизы слезятся глаза.
Луиза просыпается в слезах.
— Луиза, — шепчет Луиза. — Пожалуйста, приди и полежи у меня на полу. Пожалуйста, приди и напугай меня. Я включу тебе Пэтси Клайн и расчешу волосы. Пожалуйста, не уходи.
Она не спит три ночи. Слушает Пэтси Клайн. Не отходит от телефона — вдруг Луиза сможет позвонить. Не было такого, чтобы Луиза не звонила, да ещё так долго. Если Луиза её не простила, то пусть приходит и будет злым привидением. Пусть бьёт посуду и заставляет розетки кровоточить. Пусть посылает Луизе дурные сны. Луиза с благодарностью примет и то, и другое, и третье. Вся одежда Луизы висит на вешалках невывернутая. Луиза повсюду расставляет горшочки с цветами, вазочки с конфетами и шоколадом. Она звонит матери, чтобы узнать, как вызвать духа, но мать отказывается говорить. Линию могут прослушивать. Пусть Луиза приедет, тогда она объяснит ей лично.

Луиза в том же платье, которое надевала на похороны. Она сидит на балконе. Громадные фотографии Луизы висят над сценой. Влиятельные люди поднимаются на сцену и рассказывают забавные истории о Луизе. Оркестранты говорят о Луизе. О её очаровании, красоте, о её любви к музыке. Луиза смотрит в театральный бинокль на виолончелистов. Вот он, молодой, номер восемь, из-за которого случилась беда. Вот бородатый виолончелист, который поймал духа. Она рассматривает его виолончель. Её призрак резво бегает вверх и вниз по грифу. Он обвивается вокруг струн, свешивается головой вниз с колков.
Она долго вглядывается в лицо номера пять. Почему ты, думает Луиза. Если она хотела спать с женщиной, то почему с тобой? Может, ты рассказывала ей смешные анекдоты? Может, вы вместе ходили по магазинам за тряпками? Когда ты видела её голой, замечала ли ты, что у неё кривые ноги? Считала ли ты её красивой?
Виолончелист рядом с номером пять очень осторожно держит свою виолончель. Пальцами он проводит сверху вниз по струнам так, словно они покрылись пылью, а он её смахивает. Луиза вглядывается через бинокль. Внутри его виолончели что-то есть. Что-то маленькое и бесцветное смотрит на неё из-за струн. Луиза смотрит на Луизу, а потом как рыбка ныряет в f-образную щель.

Они в лесу. Костёр почти догорел. Ночь. Все маленькие девочки лежат в спальных мешках. Они почистили зубы, пополоскали рты, умылись водой из чайника, застегнули молнии спальников.
Вожатая по имени Чарли говорит:
— Я призрак с чёрным глазом, я призрак с чёрным глазом.
Чарли подставляет к своему подбородку фонарик. Её глаза превращаются в чёрные дыры. Рот зияет, луч фонаря просвечивает сквозь зубы. Её тень пожирает ствол поваленного дерева, на котором Чарли сидит.
Днём Чарли учит верховой езде. Она не намного старше Луизы и Луизы. Она хорошенькая и иногда позволяет им ездить на лошади без седла. Но это дневная Чарли. Ночная Чарли сидит ближе всех к костру. Ночная Чарли рассказывает истории.
— Ты боишься? — говорит Луиза.
— Нет, — говорит Луиза.
Они держатся за руки. Они не глядят друг на друга. Они не сводят глаз с Чарли.
Луиза говорит:
— А ты боишься?
— Нет, — говорит Луиза. — Не боюсь, пока ты рядом.

Джонатан Кэрролл

Родившись в Нью-Йорке, Джонатан Кэрролл живёт в Вене с 1974 года, не считая двух лет, проведённых — в Голливуде. Его творчество определяют как «литературное фэнтези» с элементами сюрреалистического хоррора. Его первый роман, «Страна смеха», вышел в 1980 г.; за ним последовали романы из условного цикла «Рондуа»: «Кости Луны» (1987), «Сон в пламени» (1988) и «Дитя в небе» (1989); лауреат Британской премии фэнтези «За стенами собачьего музея» (1991); «Свадьба палочек» (1999), «Деревянное море» (2001), «Белые яблоки» (2002), «Стеклянный суп» (2005). Среди множества номинированных на разные премии его рассказов и книг — лауреат Всемирной премии фэнтези «Шафер друга» (1987), и сборник «Рука Паники» (1995), отмеченный премией Брэма Стокера.
Печаль подробностей

Я любила проводить время в кафе «Бремен». Кофе там восхитительно горький, а синие, как чирки, бархатные сиденья уютны, как старые друзья. А широкие окна радушны к утреннему свету, как герр Риттер, здешний официант, радушен ко всякому входящему.
Здесь не нужно заказывать много: достаточно чашки чаю или бокала вина. Круассаны из пекарни по соседству доставляют два раза в день. Поздно вечером прямо в кафе пекут фирменные блюда для посетителей-сов — «тяжеловесы», особый сорт сладких пончиков размером с карманные часы. Непередаваемое удовольствие — зайти туда поздним зимним вечером и взять целую теплую тарелку таких «тяжеловесов».
«Бремен» открыт девятнадцать часов в сутки. Двадцать четвертое декабря — единственный день в году, когда кафе закрыто, но на Рождество оно открывается снова, нарядившись в красно-зеленые скатерти, там полно народу в ярких новых свитерах и холостяков, выглядящих не так одиноко в день, когда людям полагается быть дома.
В жизни есть маленькие истинные удовольствия — последний выпуск вашего любимого журнала, новая пачка сигарет, запах выпечки. Все их можно получить в этом кафе, но там можно ощутить счастье и без них.
Я часто заходила туда посидеть, посмотреть в окно, мурлыча себе под нос. Мой тайный порок. Мой муж потихоньку таскает леденцы, моя мать читает журналы про кинофильмы, а я мурлычу под нос. Дайте мне час свободного времени, когда нечем заняться, хорошее окно, чтобы поглазеть, и я с радостью промурлычу вам всю Пятую симфонию Малера или любую вещь из «Белого альбома» Битлз. Я сама первой же признаю, что не очень хорошо их исполняю, но мурлыканье предназначено для одного слушателя — меня самой, и всякий подслушивающий делает это на свой страх и риск, под свою полную ответственность.

Это случилось однажды в конце ноября, когда весь город казался единой жидкой пеленой отраженного света и дождя. Это был день поздней осени, когда дождь холоднее снега, и все ощущается противнее и абстрактнее. День, когда лучше сидеть дома, читать книжку и прихлебывать из толстой белой чашки горячий суп.
Я решила угостить себя «Бременом», потому что люблю отлынивать. Споры с детьми, поход к зубному, потом бесконечная толкотня в магазинах, чтобы купить что-то невидимое — туалетную бумагу, клей, соль. Вещи, которых никто не замечает, пока они не кончаются, и тогда становятся отчаянно нужными. Невидимый день, когда доводишь себя до изнеможения, бегая по кругу, и выполняя неблагодарные поручения, необходимые, но бессмысленные (оксюморон домохозяек).
Зайдя в кафе, вся мокрая и увешанная мешками, я, наверное, застонала от радости, увидев, что мой любимый столик свободен. Я порхнула к нему, как усталая малиновка к своему гнездышку.
Тут же подошел герр Риттер, весь элегантный, как из девятнадцатого века, в черном костюме и галстуке-бабочке и, как всегда, с аккуратным белым полотенцем на руке.
— У вас очень усталый вид. Тяжелый день?
— Пропащий день, герр Риттер.
Он предложил мне кусок кремового торта, черт бы побрал калории, но я вместо этого заказала бокал красного вина. Оставался еще час, прежде чем дети придут домой. Час, чтобы потихоньку распустить внутренние узлы, глядя в окно и созерцая дождь, ставший вдруг романтичным.
Сколько это могло продолжаться, две минуты? Три? Почти не сознавая этого, я начала мурлыкать, но потом из кабинки где-то сзади раздалось громкое долгое «Ш-ш-ш!».
Смущенная, я обернулась и увидела старика с очень розовым лицом, который уставился на меня.
— Знаете, не все любят Нейла Даймонда!
Прекрасное завершение прекрасного дня: теперь меня осуждают за мурлыканье «Holly Holy».
Я состроила извиняющееся лицо и хотела было снова отвернуться, когда краем глаза заметила множество фотографий, которые он разложил перед собой на мраморном столике. На большинстве из них была я и моя семья.
— Откуда вы их взяли?
Не глядя, он выбрал одну, протянул мне и, по-прежнему не смотря на нее, сказал:
— Это ваш сын через девять лет. У него повязка, потому что он потерял глаз в автомобильной катастрофе. Как вам известно, он хотел стать летчиком, но для этого нужно иметь хорошее зрение, и поэтому он работает маляром и сильно пьет. Девочка на фото выросла, и он живет с ней. У нее пристрастие к героину.
Моему сыну Адаму сейчас девять лет, и для него на свете ничего не существует кроме самолетов. Мы прозвали его комнату ангаром, потому что все стены там заклеены изображениями пилотажных команд — «Синих Ангелов», британских «Красных Стрел» и итальянских «Tricolore». В его комнате полно моделей и журналов, и так много всего авиационного, что это просто ошарашивает. Недавно он потратил неделю на то, чтобы переписать всех крупнейших авиаперевозчиков (включая «Эйр Марок» и «Таром», румынскую государственную компанию) и спрашивал, что нужно сделать, чтобы стать пилотом в такой компании. И мне, и моему мужу всегда нравилось это увлечение Адама, мы гордились им и всегда воспринимали не иначе как будущего летчика.
Однако на фотографии наш мальчик со стрижкой ежиком и смышлеными зелеными глазами напоминал изможденного восемнадцатилетнего попрошайку.
На его лице смешались скука, горечь и безнадежность. Очевидно это был Адам через несколько лет, но это был конченный молодой человек, которому вы либо усмехнетесь в лицо, либо уклонитесь от встречи, увидев на улице, что он приближается к вам.
И повязка на глазу! Представить увечье своего ребенка всегда тяжело и даже непостижимо, как и подумать о его смерти. Это… недопустимо. Этого не может быть.  И если, к несчастью, такое случается, то это всегда наша вина, каков бы ни был их возраст и обстоятельства случившегося. Наши родительские крылья всегда должны быть достаточно широки, чтобы накрыть и защитить детей от ран и боли. Этим мы отличаемся от Бога, когда берем на себя ответственность за жизнь своих детей. Я четко помню персонажа из «Макбета», который, узнав о смерти всех своих детей, начинает называть их «цыплятами». «Где все мои цыплятки? Где они?» От вида моего сына с повязкой на глазу я ощутила во рту вкус крови.
— Кто вы?
— А вот здесь ваш муж после развода. Он думает, что отросшие усы ему очень к лицу. А по-моему, он выглядит туповатым.
Мой муж Уилли годами так и сяк старался отрастить усы. И всегда выглядел хуже, чем в прошлый раз. Однажды в разгаре отвратительной ссоры я сказала ему, что он всегда начинает эти свои попытки, заводя новый роман. После этого попытки прекратились.
На фотографии, не считая усов, он еще напялил одну из этих идиотских футболок в стиле «heavy metal» (с пламенем и молниями) группы «BrainDead». Я с ужасом вспомнила, что недавно он принес домой альбом «BrainDead» и говорил, что они «жуткие».
— Меня зовут Четверг, фрау Беккер…
— Сегодня четверг.
— Верно. Если бы мы встретились в среду, меня бы звали Средой.
— Кто вы? Что это за фотографии?
— Это ваше будущее. Или, точнее, одно из них. Будущее — это непостоянная, хитрая штуковина. Оно зависит от различных факторов.
Исходя из того, как вы ведете себя теперь, как управляетесь со своей жизнью, вот это и случится. — Он указал на фотографию у меня в руках и поднял ладони в жесте, словно говорившем «Что я могу поделать? Так получается».
— Я не верю. Отстаньте от меня! — Я хотела отвернуться, но он прикоснулся к моему плечу.
— Ваш любимый запах — запах горящих дров. Вы всегда лжете, что первым мужчиной, с кем вы переспали, был Джо Ньюман. На самом же деле это был работник ваших родителей Леон Белл.
Этого не знал никто.  Ни мой муж, ни моя сестра — никто.  Леон Белл! Я так редко думала о нем. Он был довольно нежен, но меня до сих пор это ранит, и я так боялась, что кто-то придет домой и увидит нас в постели.
— Что вам нужно?
Он взял у меня из руки фотографию и положил обратно на стол к остальным.
— Будущее можно изменить. Это как линии на руке. С судьбой можно договориться. Для того я и здесь — для переговоров.
— У меня есть что-то нужное вам?
— Ваш талант. Помните рисунок, который вы сделали недавно вечером, когда нарисовали ребенка под деревом? Мне нужен он. Принесите мне этот рисунок, и ваш сын будет спасен.
— Тот  рисунок? Но это же просто набросок! Он занял у меня десять минут. Я сделала его, пока смотрела телевизор!
— Принесите мне его завтра точно в это же время.
— Почему я должна вам верить?
Он вытащил одну фотографию из-под прочих и протянул мне. Моя старая спальня. Леон Белл и я.
— Я вас даже не знаю. Зачем вы делаете это со мной?
Он сложил фотографии вместе, как колоду карт, словно собираясь перетасовать ее.
— Ступайте домой и найдите тот рисунок.

Когда-то я неплохо рисовала. Ходила в художественную школу и получала стипендию, и некоторые мои учителя говорили, что у меня задатки настоящего художника. И знаете, как я реагировала на это? Пугалась. Я занималась живописью, потому что мне это нравилось. А когда люди начали смотреть на мои картины и доставать чековые книжки, я сбежала и вышла замуж. Потому что замужество (с его обязанностями) — прекрасная скала, за которой можно укрыться, когда враг (родители, зрелость, успех) открывает по тебе огонь. Сожмись в комочек за ней, и практически ничто тебя не достанет. Для меня счастье не означает быть преуспевающим художником. Я понимала успех как давление и требования чего-то такого, что никогда не смогу выполнить, а лишь разочарую верящих, будто я лучше, чем на самом деле.
Совсем недавно, когда дети достаточно выросли, чтобы сами могли поесть, я купила дорогие английские масляные краски и два холста на подрамниках. Но мне было неловко пользоваться ими, так как единственным художеством, каким я занималась в последние годы, были смешные рисунки для детей или фигурки в конце письма подруге.
И еще блокнот, мой старый друг. Мне всегда хотелось вести дневник, но всегда не хватало известной настойчивости, необходимой для письменного рассказа об обычном дне своей жизни. Мой блокнот не такой, потому что в тот день, когда начала его, в семнадцать лет, я дала себе обет делать в нем рисунки, только когда мне захочется, или когда будет какое-нибудь действительно важное событие (например, рождение детей, или день, когда я обнаружила, что Уилли завел роман), и мне нужно  что-то «сказать» о нем. Старушкой я отдам блокнот моим детям и скажу: «Вот о чем вы не знали. Теперь все это не важно — разве что он может рассказать что-то обо мне, если вам интересно». Или, возможно, я лишь сама посмотрю на рисунки, вздохну и выброшу их.
Иногда я просматриваю мой блокнот, но в основном он меня удручает — даже хорошие листы, приятные воспоминания. Потому что в подробностях таится столько печали: какой современной и очаровательной я себя считала в расклешенных полосатых брюках на первом большом сборище после нашей свадьбы. Или вот Уилли за письменным столом с сигарой во рту, такой довольный, что закончил статью о Фишере фон Эрлахе, которая, как он считал, обеспечит ему карьеру, но которая так и не была опубликована.
Я рисовала все это тщательно, вырисовывая подробности, но теперь видела лишь дурацкие брюки или возбужденно растопыренные пальцы Уилли на пишущей машинке.
Впрочем, если это угнетает меня, зачем же я продолжаю рисовать в своем блокноте? Да просто потому, что только это и есть моя жизнь, и я не претендую на то, что теперь, став старше, знаю ответы на многие вопросы. Я по-прежнему надеюсь, что когда взгляну на эти рисунки через тридцать или сорок лет, на меня снизойдет некое откровение и прояснит для меня некоторые части моей жизни.
Но тот рисунок, что требовал Четверг, я найти не смогла. Я искала везде: в ящиках стола, в мусорных корзинах, в старых детских тетрадках. Как быстро в душе вздымается паника, когда не можешь чего-то отыскать! То, что ищешь, как бы незначительно оно ни было — ключ от чемодана, старая квитанция за газ — становится самой важной вещью в мире. А ваша квартира становится вашим врагом, сознательно скрывая то, что вам нужно, равнодушная к вашим мольбам.
Рисунка не было ни в моем блокноте, ни на телефонном столике, ни в кармане пальто. Ничего не предложили ни серые прерии под кроватью, ни запахи искусственной сосны и химикатов в кухонном шкафу. Неужели мой сын в самом деле потеряет глаз,  если я не найду дурацкий маленький рисунок? Да, старик так и сказал. И я поверила ему, увидев свою фотографию с Леоном.
Вечер был ужасен. Я старалась оставаться для семьи обычной «мамой», в то же время бешено обследуя каждый уголок квартиры в поисках рисунка. За ужином я как бы невзначай спросила, не натыкался ли кто-нибудь на него. Никто не натыкался. Все привыкли к моим рисункам, разбросанным по всему дому. Время от времени кто-нибудь брал понравившийся и уносил к себе в комнату, но с этим мне не повезло.
Весь вечер я поглядывала на Адама, который и являлся главной причиной моих поисков. Глаза у него были ясные, но смышленые и дружелюбные. При разговоре он смотрел прямо на тебя и направлял на тебя все внимание.
В полночь уже не оставалось мест, где искать. Рисунок пропал. Сидя за кухонным столом со стаканом апельсинового сока я поняла, что при встрече с Четвергом в «Бремене» на следующий день у меня два выхода: рассказать правду или постараться воссоздать требующийся набросок по памяти. Он был таким простым, что мне не казалось сложной задачей нарисовать нечто похожее. Но то же самое ? Нет, невозможно.
Я пошла в комнату и взяла планшет. По крайней мере, бумага будет та же. Уилли купил целую пачку, потому что она была дешевой и прочной, и мы оба любили ей пользоваться. Не чувствуешь вины, когда комкаешь лист, сделав какую-нибудь ошибку. Я запросто могла сама смять и выбросить чертов рисунок и больше не вспоминать о нем.
Ребенок под деревом. Девочка в джинсах. Под каштаном. Ничего больше. Что в нем особенного?
Потребовалось пять минут нарисовать, пять минут — убедиться, что он такой же, пять минут подержать его на коленях, поняв, что надежды нет. Всего от начала до конца — пятнадцать минут.

На следующий день, еще не успела я войти и сесть, а Четверг уже нетерпеливо барабанил пальцем по мраморному столику.
— Нашли? Он у вас с собой?
— Да, у меня в сумке.
Все в старике расслабилось. Его лицо обвисло, палец вместе с ладонью успокоился на столе, а сам он откинулся на спинку бархатного кресла.
— Прекрасно. Дайте его мне, пожалуйста.
Ему стало легче, но мне — нет. Собрав все свое хладнокровие, я вытащила из сумки измятый лист бумаги.
Прежде чем выйти из квартиры я скомкала рисунок в плотный комок, возможно, чтобы слегка одурачить старика. Если он не станет всматриваться, я, может быть, спасусь. А может быть, и нет. Шансов на удачу было не много, но на что еще оставалось мне надеяться?
И все же глядя, как он тщательно разглаживает бумагу и пристально разглядывает рисунок, словно это какой-то уникальный, бесценный документ, я поняла, что он вот-вот заметит отличие, и тогда все полетит к черту. Сняв пальто, я скользнула в кабинку.
Он оторвался от рисунка.
— Если хотите, можете помурлыкать. Я должен все тщательно осмотреть.
Я так любила это кафе, но сегодня странный человек превратил его в неприятное, зловещее место, где мне хотелось лишь поскорее разделаться со всем этим и уйти. Даже вид герра Риттера, стоявшего у стойки в углу и читавшего газету, раздражал. Как жизнь могла течь так обычно, когда в воздухе, густая, как сигарный дым, витала самая зловещая магия?
— У вас хорошая память.
— Что вы хотите этим сказать?
Он вытащил из нагрудного кармана лист бумаги и, развернув его, протянул мне. Это был мой изначальный рисунок девочки под деревом.
— Он был у вас !
Четверг кивнул.
— Мы оба хитрили. Я сказал, что он у вас, а вы попытались всучить мне копию, выдав ее за оригинал. Кто больше жульничал?
— Но я не могла его найти, потому что он был у вас! Зачем вы это сделали?
— Затем, что нам нужно было узнать, как хорошо вы все запоминаете. Это очень важно.
— А как же мой сын? С ним будет все хорошо?
— Это я вам гарантирую. Могу вам показать его фотографию в будущем, но может быть лучше просто знать, что с ним все будет хорошо, и он проживет вполне счастливую жизнь. Благодаря тому, что вы сделали ему вот этим. — Он указал на мой второй рисунок. — Хотите увидеть его фотографию?
Я ощутила искушение, но в конце концов отказалась.
— Просто скажите мне, что он станет летчиком.
Четверг скрестил руки на груди.
— Он будет командиром «Конкорда» на линии Париж — Каракас. Однажды его самолет захватят террористы, но ваш сын Адам проявит такую сообразительность и мужество, что сам спасет самолет и пассажиров. Поистине героический поступок. На обложке журнала «Тайм» даже будет статья о нем под заголовком «Возможно, герои еще не перевелись».
— Мой сын?
Он поднял рисунок.
— Ваш сын. Благодаря вот этому.
— А что насчет нашего с Уилли развода?
— Вы действительно хотите знать?
— Да, хочу.
Он вынул из кармана другой сложенный лист и огрызок карандаша.
— Нарисуйте грушу.
— Грушу?
— Да. Нарисуйте грушу, и тогда я вам скажу.
Я взяла карандаш и разгладила бумагу на столе.
— Я ничего не понимаю, мистер Четверг.
Груша. Толстый низ и вдвое тоньше верх. Черенок. Небольшая штриховка, чтобы нанести тени и придать объем. Одна груша.
Я протянула рисунок Четвергу, едва взглянув, он тут же сложил его и положил в другой карман.
— Развод состоится, потому что вы сами бросите своего мужа, фрау Беккер, а не наоборот, как вы боитесь.
— Почему я это сделаю?
— Потому что сойдетесь с Фрэнком Элкином.
Наверное, если бы я вышла за Фрэнка Элкина, у меня все было бы хорошо. Я определенно его любила. Но загвоздка в том, что кроме взаимной любви ко мне он еще питал любовь к прыжкам с парашютом. И вот, прыгнув однажды, он потянул за кольцо, но ничего не произошло. Сколько времени прошло с тех пор? Двадцать лет? Двадцать четыре?
— Фрэнк Элкин мертв.
— Сейчас да, но в будущем это будет не так. Мы можем изменить и это.

Когда мы вернулись, в квартире было пусто. Четверг сказал, что обеспечит нам уединение, пока мы не закончим со всем, что нам предстоит сделать.
В спальне со столика у кровати я взяла свой блокнот. Эта знакомая серо-красная обложка. Мне вспомнился день, когда я купила его и заплатила новенькими монетками. Почему-то каждая монетка, когда я протягивала их продавщице, сверкала новеньким золотом и серебром. Тогда я была довольно романтична и сочла это хорошей приметой.
В комнате я протянула блокнот мистеру Четвергу, который взял его без каких-либо комментариев.
— Садитесь.
— Но если я разведусь, что будет с моими детьми?
— Если захотите, суд отдаст их вам. Вы сможете доказать, что ваш муж — алкоголик и не способен позаботиться о них.
— Но Уилли не пьет!
— Вы можете исправить и это.
— Как? Как я могу изменять такие вещи? Вы постоянно это говорите, но что вы имеете в виду?
Он открыл мой блокнот и быстренько пролистал его, нигде не останавливаясь и не задерживаясь, а закончив, взглянул на меня.
— Где-то в этом блокноте вы сделали несколько рисунков Бога, фрау Беккер. Не могу сказать, какие именно, но они здесь есть.  Некоторые люди обладают таким талантом. Одни умеют написать Бога в словах, другие — создать Его в музыке. Я говорю не о людях вроде Толстого или Бетховена, нет. Они были всего лишь великими художниками.
А вам знакома печаль подробностей, используя ваши же слова. Это-то и дает вам ваше преимущество.
Всю вашу оставшуюся жизнь, если захотите, я буду иногда приходить и просить вас порисовать. Как вы рисовали сегодня грушу. Я буду просить о чем-то подобном, или же попрошу сделать копии некоторых рисунков из вашего блокнота. Могу сказать, что ваш блокнот полон изумительных рисунков. Там по крайней мере три разных образа Бога, один из которых я никогда  еще не видел. И другие вещи. Нам нужен ваш блокнот, и нужны вы, но, к сожалению, большего я вам сказать не могу. Даже если бы я показал вам, какой из рисунков… божественный, вы бы не поняли, о чем я говорю.
Вы можете делать то, чего не можем мы, и наоборот. Для нас не проблема — вернуть из мертвых Фрэнка Элкина. Или спасти вашего сына. — Он двумя руками держал мой блокнот. — Но мы не можем сделать этого.  Вот почему вы нужны нам.
— А что, если я откажусь?
— Мы держим наше слово. Ваш сын все равно станет летчиком, но вы еще глубже погрязнете в своей ограниченной жизни, пока не ощутите еще сильнее, чем сейчас, что много лет задыхаетесь в ней.
— А если я отдам вам мой блокнот и буду для вас рисовать?
— Вы сможете получить Фрэнка Элкина и все, что захотите.
— Вы сошли с небес?
Мистер Четверг впервые улыбнулся.
— Честно сказать не могу, потому что сам не знаю. Вот почему нам нужны ваши рисунки, миссис Беккер. Потому что даже Бог уже мало что знает или помнит. У Него как будто прогрессирует амнезия. Сказать проще — Он все забывает. Единственный способ напомнить Ему — показать Его портреты, вроде ваших. Или сыграть определенную музыку, прочесть отрывки из книг… Только тогда Он вспоминает и рассказывает о том, что нам нужно знать. Мы записываем все, что он говорит, но периоды прояснения случаются все реже и реже. Его ум с течением времени все больше и больше теряет точку опоры.
Видите ли, самое печальное заключается в том, что даже Он начинает забывать подробности. А когда Он забывает, вещи изменяются и пропадают. Пока что это лишь мелочи — определенные запахи, кто-то забыл дать ребенку руку, а какому-то мужчине — свободу, которой он заслуживает. Некоторые из нас, работающие на Бога, не знают, откуда мы взялись, и правильно ли мы все делаем. Мы знаем лишь одно: что Его состояние все ухудшается, и надо быстро что-то предпринимать.
Увидев ваши рисунки, Он вспоминает кое-что, а иногда даже снова становится самим собой. Тогда мы можем с Ним работать. Но без вашей работы, когда мы не можем показать Ему Его самого, некогда созданные Им образы или сказанные Им слова, тогда Он просто старик с увядающей памятью. А когда Его память пропадет, не останется ничего.

Я больше не хожу в кафе «Бремен». Я испытала там страшное переживание, после которого невзлюбила это место. Через несколько дней после последней встречи с Четвергом я сидела в кафе, рисуя по его просьбе поросенка, Гибралтарскую скалу и древнюю испанскую монету.
Закончив с монетой, я подняла глаза и увидела герра Риттера, внимательно наблюдавшего за мной со своего места за стойкой. Слишком внимательно. Мне следует быть осторожнее с теми, кому я позволяю увидеть мои рисунки. Четверг говорил, что вокруг множество всяких, кому ничего так не хочется, как навсегда стереть определенные воспоминания.

М. Риккерт

М. Риккерт выросла во Фредонии, Висконсин. В восемнадцать перебралась в Калифорнию. Там через много лет (и в результате «странного сцепления событий», каковое представляет собой вся её жизнь) получила место воспитателя в небольшом частном саду для одарённых детей. Отдав детям без малого десять лет, она ушла писать рассказы, попутно берясь за разные подработки для поддержания этой причуды. (Стоит ли говорить, что именно в таинственных пробелах, которыми изобилует наш отчёт, и происходило всё самое интересное.) Её сборник рассказов «Карта снов», опубликованный издательством «Голден Грифон» в 2006 г., был удостоен Всемирной премии фэнтези.
Леда

Разбивая яйцо, я думаю о ней. Как могла она так поступить со мной, прекрасная Леда, как могла ты так поступить со мной? Каждый день я начинаю с омлета из трёх яиц. Я беру хрупкую сферу и вспоминаю её вульву. Потом ударяю яйцом о чашку. Оно трескается. Несколько кусочков скорлупы прилипают к клейкому белку, стекают с ним, и я гоняю их вилкой, пытаясь подцепить зубчиками, но они остаются недосягаемыми — прямо как она. Но не совсем. Недосягаемая Леда.
Как надо любить красивую женщину? Я думал, что знаю. Думал, что моей любви хватит. Хватит преданности. Помню, когда она была повёрнута на стрекозах, и носила серёжки в виде стрекоз, и у нас были простыни со стрекозами, абажуры со стрекозами, пижамы со стрекозами, так что меня уже тошнило от них, разве я сказал ей хоть слово? Разве я сказал — Леда, меня тошнит от чёртовых стрекоз? Нет. Я молчал. Я даже послал за стрекозиными яйцами. Можете себе представить, какой издёвкой звучит это для меня сейчас! Я тщательно следовал всем инструкциям и сберегал от неё секрет — страшно думать, что она поняла благодаря моему подарку: господи боже, да я стал настоящей стрекозихой. Я держал их в прудовой воде. Следил, чтобы они не замерзали. Наконец они вылупились, или вышли из коконов, называйте, как хотите, а я всё продолжал нянчиться с ними, втайне, и наконец почти тысяча молодых стрекоз явилась на свет, и тогда я поднёс их в коробке, а когда Леда открыла её (быстро, иначе сюрприз мог не получиться), стрекозы вылетели — серебряные и голубые, желтые, зелёные, пурпурные. Тысяча стрекоз для неё, а она посмотрела своими фиалковыми глазами на меня, потом на них, порхавших вокруг, и сказала — никогда я не забуду её слов: «А на пижамах они совсем другие».
О, Леда! Моя Леда в саду, склонилась над летними розами, на ней шёлковое стрекозиное кимоно на голое тело, тут появляюсь я и застаю её, видение, мою жену, она поднимает глаза, видит, что я смотрю на неё, спокойно развязывает поясок, кимоно соскальзывает на землю, а она отворачивается, наклоняется и начинает подстригать розы! Ха! В грязи, на солнце, в ночи. Леда во всём. Во всём. Кроме одного.
Она входит в кухню. Под глазами тёмные круги, босые ноги опухли, живот торчит. С минуту она просто стоит и смотрит, как я разбиваю яйца, потом кашляет и шлёпает к кофеварке, наливает себе чашку кофе и ложку за ложкой кладёт в неё сахар, а я сначала борюсь с искушением, но наконец не выдерживаю — разве я не любил её когда-то? — и говорю:
— Он с кофеином.
Я знаю, что она смотрит на меня усталыми фиалковыми глазами, но не хочу возвращать ей любезность и, совершая вращательные движения запястьем, — о, как много Леда знала о движениях запястья! — взбиваю омлет.
— Сколько раз тебе повторять, — говорит она, — это не такие роды.
Я пожимаю плечами. Разве я что-нибудь о ней знаю? Лебедь, твердит она. Яйцо.

Ага, он провернул эту штуку со стрекозиными яйцами и с тех пор все уши мне ими прожужжал. «Разве ты не знаешь, как я люблю тебя? — талдычит. — Разве ты не помнишь тех стрекоз?»
Помню, как же. Помню стрекоз в сахарнице, стрекоз в банке с мёдом. Помню, как стрекозы застревали между стеклом и москитной сеткой, путались у меня в волосах, ползали по моей голой спине своими липкими лапками, пугали меня до смерти.
Но лучше всего я помню то, что он с этими стрекозами просто не въехал. Он считает, что должен давать мне всё больше. Такая у него любовь. Я это знаю, и тогда знала, только это не имело значения, потому что с ним было хорошо в постели, и в грязи, и на кухонном столе, вот я и подумала, ну, не въехал человек, ну и что, ведь мы же с ним друзья? Ну, подарил бы пару серёжек в виде стрекоз или ожерелье со стрекозами, и хватит. Были бы мне нужны эти твари живьём, разве бы я их носила? Короче, так я раньше думала и не обращала внимания на то, что он не семи пядей во лбу, а теперь обращаю.
Он и яйца бьёт так, как будто это что-то значит. А я устала отгадывать его загадки. Я наливаю себе кофе, а он, нарочно не глядя на меня, бормочет — оно, мол, с кофеином, и мне хочется вылить всю чашку ему прямо на голову, но я сдерживаюсь и иду в гостиную, посидеть в зелёном кресле с откидной спинкой, где я сбила себе гнёздышко из одеял, и посмотреть на птиц. Всё тело болит. Надо его бросить. Он меня предал. Я делаю глоток кофе. Стараюсь не вспоминать. Крылья, о, невозможные крылья. Запах перьев. Острый клюв. Крик. Ритмичное биение. Я прижимаю ладони к животу. Надо кого-нибудь позвать, но после той ночи и того звонка у меня нет сил. У меня началась другая жизнь. Я больше не прекрасная и любимая. Я чужая и одинокая.

— Горячая линия для жертв насилия.
— Я… я…
— Так, сделайте глубокий вдох.
— Он… он…
— Да?
— Он…
— Да?
— Изнасиловал.
— Так. Так. Я вам сочувствую. Вы правильно сделали, что позвонили. Мы здесь, чтобы вам помочь. Он ушёл?
— Да?
— Вы в безопасности?
— Что?
— С вами кто-нибудь есть?
— Мой муж, но…
— Ваш муж сейчас с вами?
— Да, но…
— Если вы дадите мне свой адрес, я к вам сейчас же кого-нибудь пошлю.
— Я…
— Так, вы плачете?
— Он…
— Да?
— Изнасиловал меня.
— Ваш муж?
— Нет, нет. Он не верит…
— Мне жаль, мне правда очень жаль.
— Это было.
— Я знаю. Знаю. Итак, вы можете дать мне ваш адрес?
— Лебедь.
— Что?
— Ужас.
— Вы сказали лебедь?
— Я всегда думала, что они такие красивые.
— Лебеди?
— Да.
— При чём тут лебеди, ну, то есть…
— Я просто гуляла в нашем дворе, луна сегодня такая красивая, и тут он налетел на меня.
— Лебедь?
— О… господи… да. Это было ужасно.
— Мадам, вы утверждаете, что вас изнасиловал лебедь?
— Да. Я бы его на опознании узнала.
— Вы не могли бы передать трубочку эээ… мужу?
— Он мне не верит.
— Мне бы хотелось с ним поговорить.
— Я показывала ему перья, следы от когтей. У меня красные рубцы по всему телу и укусы, а он, знаете, что он думает?
— Мадам…
— Он думает, что я его обманула. Что я всё выдумала.
— Мадам, кажется, вы набрали не тот номер. Есть другие горячие линии.
— Вы тоже мне не верите.
— Думаю, вы пережили сильное потрясение.
— Вы не верите, что меня изнасиловал лебедь, так?
— Мадам, вам могут помочь другие люди.
— Нет, вряд ли. Все ведь так любят птиц. Ну, не ворон, конечно, и не соек, про них все знают, что они воруют яйца, а мелким птичкам выклёвывают мозги, но лебедей, лебедей-то все любят, верно?
— Позвольте, я дам вам другой номер, позвоните, пожалуйста, туда.
— Нет, спасибо.

Да, я хорошо помню тот звонок. Он меня тревожит. Что с ней стряслось на самом деле? Или это была шутка? Бывает, люди звонят просто так, из озорства, но я не могу представить, что творится в мозгах у человека, который считает, что позвонить на горячую линию для изнасилованных — это весело. Ну, то есть, пока я разговариваю с таким шутником, та, кому на самом деле нужна моя помощь, не может до меня дозвониться.
Что? А, нет, других звонков в ту ночь не было. У нас же тут не Нью-Йорк, слава богу; два-три изнасилования в год — наша норма.
Значит, она сказала, что её изнасиловал лебедь. Похоже это на правду? Не очень, скажу я вам. Но, знаете… я всё думаю, что мог бы справиться с тем звонком лучше, понимаете? У меня ведь диплом по психологии, вот я и ломаю себе голову, что же там на самом деле произошло? Что символизировал этот лебедь? Ну, то есть птица просто классически красивая, сказки, невинность, всё такое. Иногда я думаю, может, её и вправду изнасиловали?
Что? Нет. Конечно, я не думаю, что это сделала птица. У меня диплом по психологии, а не по сказкам. Ну, то есть я умею отличать воображение от реальности. Это мой хлеб. Женщин насилуют не птицы. Но их насилуют. Иногда я думаю — а что, если так всё и было, понимаете, если её изнасиловали, и это было так ужасно, что она сошла с ума и уцепилась за этот крылатый символ невинности, лебедя. Не хочу вдаваться в скабрезные подробности, но, в конце концов, разве у лебедя такой большой пенис?
Что-что, простите? Нет, разумеется, я вовсе не хочу сказать, что ужас от изнасилования как-то связан с размерами инструмента. Так из какой вы газеты? Мне кажется, я уже достаточно отвечал на ваши вопросы, а вот что вы можете мне сказать об этой девушке, то есть женщине?

ЖЕНЩИНА ОТКЛАДЫВАЕТ ЯЙЦО!
Врачи приёмного покоя «Скорой помощи» потрясены яйцом весом в двадцать футов, которое снесла женщина, доставленная в больницу мужем в ночь с четверга на пятницу.
— Выглядела она обыкновенно, как все беременные, — говорит Х. О. Маккил, больничная уборщица. — Не хуже, не лучше других рожениц, ну, может, чуть психованнее, всё кричала что-то про яйцо, которое выходит, но на неё никто не обращал внимания. Пока рожают, чего только не наслушаешься. И вдруг я слышу, доктор Стивенс говорит, позовите доктора Хогана, это, мол, городской ветеринар, ну, тогда уж я подхожу поближе, смотрю, и правда, из этой леди не ребёнок идёт. Яйцо, точно. Но тут сестра Хайет задёргивает шторы, а я стою рядом с мужем и ему говорю: «Вы-то можете туда пройти, это сестра Хайет от меня закрыла. Вы ведь муж, нет?» Вид у него, бедняги, был неважный, да и то сказать, не каждый день жена яйцо сносит.
Администрация отказывается комментировать слухи о том, что женщина ещё находится в частной палате больницы, где постоянно сидит на своём яйце, за исключением небольших промежутков, когда её сменяет муж.
Анонимный источник сообщает:
— Вообще-то нам нельзя об этом говорить. Я могу потерять работу. Но, если честно, то да, она всё ещё там, пытается высидеть эту штуку, и вот ещё что я вам скажу: по-моему, не очень-то она счастлива, эта леди, и хочет уйти с яйцом домой, потому что доктора от нее просто не отходят и вовсе не из-за неё самой. Понимаете, о чём я? Ну, помните ту овцу, которую клонировали? Так это же ещё интереснее: женщина откладывает яйца! По-моему, её будут уговаривать проделать то же самое ещё раз. А это неправильно. Она ведь женщина. Будущая мама. А не какая-нибудь самка в зоопарке. Только имя моё не называйте, ладно? Мне ещё нужна моя работа.

Иногда она засыпает прямо на яйце. Моя Леда, некогда столь прекрасная. Почему это случилось с ней? Почему это случилось с нами? Я беру её на руки. Она снова стала лёгкой с тех пор, как снесла эту штуку. Я кладу её на кровать. Веки, дрожа, поднимаются над фиалковыми глазами.
— Моё яйцо, — говорит она, отталкивая меня, — мой ребёнок.
— Шшш, — отвечаю я, — спи. Я посижу на нём, — и сажусь. Я сижу на яйце, ещё хранящем тепло похожего на перевёрнутое сердечко лединого задика, который я, бывало, сжимал в ладонях и называл своей любимой валентинкой, и думаю, какой непонятной кажется мне теперь жизнь, как перепуталось в ней всё знакомое.
Леда спит, чуть похрапывая. Я меняю позу. На яйце не слишком удобно. Даже во сне вид у неё измученный. Я замечаю синеву прожилок, новые морщинки на её лице. Я никогда не верил в то, что её изнасиловали. Тем более — лебедь. И вот, откуда ни возьмись, эта непостижимая штука. Значит, она ничего не выдумала? Если так, то я предал её. И как мне загладить вину? Если нет, и Леда всё же наставила мне рога — старомодное, но такое подходящее в данных обстоятельствах выражение, — то она просто делает из меня посмешище. Слышали бы вы, что говорят парни на работе. Женщины, те просто смотрят и ничего не говорят.
Мне снится ружьё, которого у меня нет. Я целюсь из него туда и сюда. Иногда я охотник в красно-чёрном костюме и подстерегаю лебедей. Иногда я прихожу с ружьём на работу и поливаю пулями офис. Иногда целюсь в зеркало. Иногда я вижу фиалковый глаз Леды. Она не кричит. Её теперь вообще ничего не волнует. Кроме яйца.

Он снимает меня с яйца и несёт к кровати.
— Моё яйцо. Мой ребёнок. — Я посижу на нём, говорит он и садится. Я проваливаюсь в сон. Мне снятся перья, которые падают, как снег. Росчерк крыльев в небе. Бледная белая луна. Розы в моём саду, закрывшиеся на ночь. Свист крыльев. Огромная белая птица. Белая. Мне снится белое. Молчание и пустота. Внутренности яйца. Идеальный мир.
Когда я просыпаюсь, он всё ещё сидит на яйце.
— Ты что, плачешь? — спрашиваю я.
— Да, — отвечает он, точно это подвиг какой.
— Слазь, — говорю я, — теперь я на нём буду сидеть.
— А ты не хочешь знать, почему я плачу? — говорит он.
— Слазь. Не хочу, чтобы ты портил ребёнку настроение своей негативной энергетикой, ему и так уже досталось.
— Леда, прости меня, — продолжает он.
— Слазь! — кричу я. — Слазь! Слазь!
Он встаёт.
В комнату влетает кучка медперсонала.
— Оставьте нас в покое! — ору я.
Он поворачивается к этим медикам, по щекам слёзы катятся, и говорит:
— Нам надо побыть одним.
— Нет! — ору я. — Ты тоже проваливай! Оставьте меня и моего ребёнка в покое! — Тут я хватаю яйцо.
Все так и ахнули.
Яйцо очень тяжёлое. Я прижимаю его к груди.
— Забудьте, что я сказала. Я сама уйду, — говорю я.
Тут эта сестра Хайет делает ко мне шаг, но доктор Хоган, ветеринар, поднимает руку, вроде школьного учителя, который помогает детям переходить дорогу, и она останавливается.
— Мы не хотим, чтобы она повредила яйцо, — говорит он.
Сразу видно, что он ничего не понимает. Повредить яйцо? С какой бы стати? Это же мой ребёнок. Что бы ни натворил его отец, ребёнок за него не отвечает.
Все пятятся назад. Даже мой муж, а значит, его хвалёная любовь была не ко мне. Он любил ту, которую выдумал. Ту гадину, которая могла бы уничтожить ребёнка, чтобы кому-то что-то доказать. Я очень крепко держу яйцо. Выхожу из больницы. Я не ждала, что на улице будут фотографы.

ЖЕНЩИНА-КУРИЦА УБЕГАЕТ ИЗ ГОСПИТАЛЯ С ЯЙЦОМ! ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ ФОТО

Я-то думала, они художники или кто-то в этом роде. И очень удивилась, узнав, что он просто страховой агент. Вообще-то я мало что могу сказать наверняка. Дом у них стоит на отшибе, в стороне от дороги, и большую часть года скрыт листвой. Зимой я его видела, издали. Уютненький такой, похож на бунгало. У меня есть подруга, так вот её знакомая ходила туда на вечеринку ещё до того, как они его купили, и рассказывала, что там очень мило. Сама я с ними не сталкивалась, не считая того случая, две весны тому назад, когда я зашла в цветочный магазин Флормин, и она была там, рассматривала розы. Я так ясно это помню, потому что таких красавиц, как она, мне редко видеть доводилось. У неё глаза — фиолетовые, очень необычные, кожа бледная, волосы светлые, потрясающая фигура. На неё все обращали внимание. Когда я гляжу на эти фотографии, мне трудно поверить, что на них та же женщина. Что с ней случилось? Она как будто испугана, правда? Про яйцо я говорить не буду. Это же очевидно. Не знаю, как она одурачила докторов, но снести его она точно не могла. Она ведь обыкновенная женщина. И, судя по всему, ей нужна помощь. Лучше бы все забыли поскорее эту чушь и просто помогли ей.

Когда он явился домой, мне пришлось впустить его, ведь я иной раз так устаю, что засыпаю, а когда просыпаюсь, то наполовину сползаю с яйца, вот я и впустила его, чтобы он сидел на нём иногда вместо меня, а он заладил своё: «Леда, я люблю тебя», но это я уже слышала, болтовня одна. «Леда, прости меня, пожалуйста», твердит. А я ему: «Садись на яйцо. У меня нет сил тебя прощать, и не знаю, будут ли когда-нибудь». Поднимаюсь на второй этаж и смотрю из окна на сад, который теперь совсем зарос, и думаю, что одного «прости» мало.
Мы с ним занимались любовью, а потом он уснул, как всегда, а я подумала, что хорошо бы пройтись среди роз под огромной бледной луной, и надела своё кимоно со стрекозами, оно шёлковое и такое приятное коже, и ночь была такая красивая, розами пахло совсем чуть-чуть, и я подумала, что счастлива, и тут появился лебедь, и я только подумала, что это добрый знак, ведь я никогда раньше не видела лебедя в своём саду, вообще не видела, как они летают, и тут он сел прямо на меня. Он был куда тяжелее, чем казался, и когда врезался в меня, я упала, и я представить себе не могла, кругом были перья, крылья, когти, клюв, и я колотила по нему, пыталась вырваться, и в то же самое время думала, с чего это птица на меня напала, и я не хотела сделать ему больно, только вырваться и убежать, и вдруг, о, Господи, я почувствовала это, ну, понимаете, и я не могла, у меня в голове не укладывалось… лебедь делал со мной это. Я била его, царапала, и он клевал и царапал меня, и всё время хлопал крыльями и… И вот теперь люди насмехаются над этим, надо мной. Я не дура. Я знаю. И не рассказывайте мне про женщину, которой так жаль меня, потому что она на самом деле не верит в то, что это случилось. Мне плевать.
И на кой мне все извинения от мужа? Со мной это случилось, и когда его помощь была мне всего нужнее, он делал себе омлеты из трёх яиц и прикидывал, с кем я его обманула. А теперь ему, значит, жаль? Вот и посмотрим, как он с этим справится. Мне за ним ходить некогда. Мне и на себя с ребёнком едва сил хватает.
Да, и вот ещё что. Раз уж мы говорим начистоту. Мне действительно пару раз хотелось разбить это яйцо, ну, то есть сначала. Что делать, если из него вылупится лебедь? Господа благодарить, вот именно. Да, иногда мне приходят в голову такие мысли, и не надо вздыхать и отводить глаза. Я не злая. Я обыкновенная женщина, с которой случилась беда, и когда это произошло, я узнала о мире и о себе кое-что такое, чего, может, предпочла бы и не знать. Но это ничего не меняет. Я стою у окна спальни и смотрю на свой умирающий сад. Во что я верю теперь? Не знаю.

Я не знаю, что ещё сделать для неё. Сидя на яйце, я вспоминаю хорошие времена. Смеющаяся Леда. Леда в саду. Танцующая Леда. Леда нагая. Прекрасная, прекрасная Леда. Подо мной что-то шевелится, я слышу звук. Я притихаю и вслушиваюсь. Вот опять.
— Леда! — ору я. — Леда! — Она сбегает по лестнице вниз. Откуда у неё этот халат? Я даже не знал, что у неё есть такой. Синяя ворсистая ткань в пятнах кофе. Она смотрит на меня, испуганно таращит обведённые тёмными кругами глаза.
— Что? — спрашивает она.
— Ребёнок, — говорю я и сползаю с яйца.

Стоя бок о бок, мы смотрим, как качается яйцо. Я едва дышу. Осколок яичной скорлупы падает на одеяло. Я вдруг ловлю себя на том, что молюсь. Одним словом. Пожалуйста.
Пожалуйста, пусть мой ребёнок будет не лебедем.
Он берёт меня за руку. Я не сопротивляюсь. Это первое человеческое прикосновение — ну, кроме докторов, их я не считаю, — после той ночи, когда всё произошло. Странно, когда тебя так трогают. Я чувствую его тепло, ощущаю пульс. Непривычно и приятно. Не плохо. Не знаю только, как долго я позволю этому продолжаться.
Мы смотрим, как яйцо дрожит, идёт трещинами, и у меня такое чувство, как будто я стою на краю чего-то большого, как та белизна из моего сна. В ней всё. Вся моя жизнь. Вся моя любовь. То, что выйдет из этого яйца, либо утопит меня в белизне, либо освободит от неё. Я хочу на свободу, но у меня нет сил шевельнуть пальцем.
И тут я вижу крохотный кулачок.
Я вырываю ладонь из его руки и прижимаю ко рту. Не надо крыльев, молюсь я, пожалуйста.
Фиалковый глаз!
Я стою так тихо, как будто, если я шевельнусь, мы упадём в другую реальность.
Не надо клюва, думаю я, и тут же, как по заказу, вижу рот и начинаю смеяться, но останавливаюсь, потому что отваливается ещё один кусок скорлупы, и прямо рядом с первым ртом появляется второй, и я уже не знаю, в чём тут дело.
Пожалуйста, думаю я, пожалуйста.

Я не знаю, что думать. Честно говоря, насчёт яйца я с самого начала сомневался. То есть я только ради неё вызвался его высиживать. Но, когда всё началось, я обрадовался, потом занервничал. Думал — что творится, вообще? У нас что, вместо ребёнка будет птенец? И что я должен чувствовать? Но, не задумываясь, протянул руку и взял её ладонь в свою. Я сделал это так, как будто между нами ничего не случилось, а когда до меня дошло, что мы стоим и держимся за руки, то так обрадовался, что даже забыл о яйце.
Думаю, нам обоим стало легче, когда показался маленький кулачок. Конечно, мы знали, что это ещё не всё. Не исключено, что мы высидели оперённого младенца или кого-нибудь в этом роде.
Смогу ли я любить этого ребёнка? Да, такое приходило мне в голову. Смогу ли я любить ребёнка, зачатого во время того ужаса? Честно говоря, я в этом сомневался.
Она отняла свою руку. Мне немедленно до боли захотелось взять её снова. Мы увидели глаз, фиалковый, как у неё, и я подумал, что наверняка полюблю ребёнка, если он будет похож на неё, и тут мы увидели рот, а миг спустя ещё один, и я подумал УРОД. Знаю, не следовало мне так думать, но я подумал. Подумал, что нам придётся воспитывать этого урода.
Я уже видел, как нянчусь, с уродом, у которого два рта, и во время полового созревания у него отрастут перья. Слышал все эти разговоры о внутренней красоте. Я всё просчитал заранее. И тогда я понял. Даже если у него будет два рта и перья с головы до ног, я всё равно буду любить его.
Я взглянул на Леду. Что-то важное произошло со мной, а она даже не заметила. Она стояла рядом в старом синем халате с кофейными пятнами по всему переду, с нечёсаными волосами, с округлившимися от страха фиалковыми глазами, с искажённым лицом, с прижатыми ко рту кулаками, и мне захотелось сказать ей: «Ш-шш, не волнуйся. Всё будет хорошо. Неважно, какой он». Но я промолчал, ведь я, наконец, понял, что не мне учить её любви. Её, Леду, которая выносила его, снесла, а потом забрала у равнодушных, любопытных докторов и принесла домой, где высиживала его, жертвуя ради него всем, даже своей красотой. Я ничему не могу её научить. Я могу только учиться.

Потом-то я поняла, в чём дело. Когда яйцо стало разваливаться. Два рта. Четыре кулачка. Четыре ножки. Две головы. И, слава богу, два совершенно раздельных очаровательных тельца. Две малышки, измученные и плачущие. Я подошла к ним, встала на колени, смахнула с них скорлупу и эту липкую дрянь, и у одной глазки оказались фиалковые, а другая похожа на моего мужа, и я поняла, что в ту ночь я забеременела дважды. Первый раз от мужа, второй — от того лебедя, и хотя обе малышки хорошенькие, всё же та, которая похожа на меня прежнюю, вырастет настоящей красоткой, и потому я прижимаю её к себе крепче, потому что знаю, как это иногда тяжело — быть красивой.
Муж наклоняется и помогает мне стряхивать скорлупу и белок, потом мы переносим близняшек на диван, я ложусь с ними, распахиваю халат и слышу, как громко вздыхает муж, — от радости или грусти, не знаю. Моё тело здорово изменилось. Я лежу, а малышки сосут каждая свою грудь.

О, Леда, простишь ли ты меня когда-нибудь? Доверишь ли мне наших малюток? Неужели я их тоже предам? Неужели в этом смысл любви? В тяжкой ноше зла, которое мы причиняем друг другу? Почему я не могу любить безупречно? Как бог, а не как человек. Прости меня. Разреши мне любить тебя и наших детей. Пожалуйста.
Впервые за несколько месяцев она улыбается, зевает и закрывает свои прекрасные глаза, но тут же распахивает их, на её лице испуг. Она смотрит на меня, но не знаю, видит ли, и говорит «лебедь». Или «нелюдь»? Я не знаю. Я уверен лишь в том, что люблю её и всегда буду любить. Леда. Вечная, вечная Леда. В грубом синем халате с кофейными пятнами на груди, когда дремлют малышки и ты вместе с ними, а солнце освещает морщинки на твоём лице; когда ты выходишь в сад, насторожённая и неуверенная; когда ты пропалываешь розы, Леда, я всегда буду любить тебя, на солнце, в грязи, когда ты, прикрыв рукой глаза, вглядываешься в прошлое и видишь причинённое тебе зло, я всегда буду любить тебя, всегда, моя Леда.

Томас Тессье

Томас Тессье  родился и учился в Коннектикуте, завершил образование в Дублине. Тринадцать лет жил в Дублине и Лондоне, опубликовав за это время три книги стихов и поставив на профессиональной сцене три свои пьесы. Несколько лет вёл ежемесячную музыкальную рубрику в журнале «Vogue» (Великобритания). Его рассказы публиковали различные журналы и антологии, в том числе «Граньтаун», «Кладбищенский танец», «Изначальное зло», «Тёмные ужасы», «Лучшее за год» и «Ужасы. Замкнутый круг». Его первый сборник, «Музыка духов и другие рассказы», удостоился премии Международной гильдии хоррора. Его перу принадлежит ряд романов в жанрах хоррор и саспенс, включая «Ходящего по ночам», «Фантом», «Последние штрихи» и «Наслаждение», по которому был снят фильм с Карен Аллен и Майклом Онткином в главных ролях. Его роман «Сердце тумана» был отмечен премией Международной гильдии хоррора за лучший роман, а «Publishers Weekly» назвал его одной из лучших книг года. Его последний роман, «Дурные вещи», был опубликован в июне 2007 года в мягкой обложке издательством «Лейжер Бук», выход книги в твёрдом переплёте готовит издательство «Семетери Дэнс». Писатель живёт в Коннектикуте, где в данный момент пишет новый роман и завершает второй сборник рассказов.
Причуды ради

Гвину Хедли и Ивонне Сили

Он ехал на север в комфорте кондиционированного салона, дорожная карта лежала на соседнем сиденье, в динамиках стереосистемы приятно плескалась фортепианная музыка Сати. Благодарение Богу за все эти маленькие штучки, которые делают жизнь человека более сносной, когда лето садится ему на шею.
Был август. Жаркое безветрие и влажность стояли так долго, что уже казались не атмосферным феноменом, а густым, удушливым желатином. Люди двигались медленно, но больше сидели на месте, словно одурманенные твари в глубинах раствора.
Наверху, в Адирондаках, наверняка будет легче, прохладнее и суше. Но Роланд Тёрнер был не рядовым туристом в поисках отдыха. Ему предстояло сделать открытие, как он надеялся, и ехал он в одиночную экспедицию в поисках настоящей причуды.
Роланд был одним из немногих американских членов Общества причуд — организации, которая базировалась в Лондоне и имела своей целью «охрану и пропаганду причуд и наслаждения ими… защиту одиночных и никем не любимых зданий неясного предназначения… необычайных, интригующих или просто странных построек и мест». Роланд узнал о нём двумя годами ранее, когда наткнулся на выпуск ежеквартального журнала в одном из коннектикутских книжных магазинов. Фотографии его заворожили, статьи очаровали своим остроумием.
Типичная английская эксцентричность, подумал тогда Тёрнер, продержится год-другой и умрёт, как только кончатся энтузиазм и деньги. Он написал письмо, чтобы узнать, существует ли ещё это общество, и был очень удивлён, получив ответ от самого президента и главного редактора, некоего Гвина Хедли. Общество не просто существовало, оно процветало, насчитывая более пятисот членов по всему миру (но больше всего, конечно, в Соединённом Королевстве).
Роланд немедленно отправил им банковский чек, покрывающий членские взносы, подшивку журнала, набор цветных открыток и экземпляр основополагающего труда Хедли: «Причуды: справочник Национального фонда» (издательство «Кейп», 1986 год).
В памятниках старины, замках и руинах были свои романтика и тайна, которые притягивали Роланда. В них он видел прошлое, и ему нравилось представлять, какой была жизнь много лет назад. Может быть, потому, что его собственное существование оставалось неприметным и заурядным Роланд был владельцем типографской компании, скромного предприятия, печатавшего торговые бюллетени и флаеры для супермаркетов всего округа Вестчестер. Много лет он упорно трудился, создавая надёжный бизнес, и теперь руководил солидной фирмой с хорошей репутацией. Плохо было то, что бизнес почти заменил Роланду личную жизнь.
Он не раз заводил интимные знакомства, но ни одно из них даже близко не подошло к браку. Теперь, в середине жизни, Роланду оставалось только смириться и принять всё как есть. Он любил хорошие книги, в основном исторические романы или исследования, а также классическую музыку, и ещё у него была страсть к причудам.
Настоящая причуда — это здание, грот, сад или любое другое архитектурное сооружение, задуманное и созданное с намеренным пренебрежением к норме. Причуда — это то, от чего в буквальном смысле «захватывает дух», как выразился в своём увесистом труде Хедли. Работа пока не позволяла Роланду выбраться в Британию, зато он отыскал несколько причуд в Америке, вроде Святой Земли в Уотербери или Башен Уоттса в Лос-Анджелесе. Кроме того, он посетил полностью пригодный для жилья дом из пивных бутылок в Виргинии, четыре акра Сахары в лесах Мэна, и дом — Ноев ковчег в холмах Теннесси. Американским причудам обычно не хватало атмосферы утраченного великолепия, которая отличала классические образцы причуд британских, зато им нередко бывало присуще нечто вроде героического сумасбродства, делавшего их неотразимыми.
Роланду оставалось только ждать, когда выпадут два-три свободных месяца, чтобы поездить в своё удовольствие по Англии, Шотландии и Уэльсу, неспешно осматривая те исключительные места, о которых он сейчас мог лишь читать, — например, ракета в Айсгарте, «дом в облаках» в Торпенессе, Башню Клавелла и Портмейрион, не говоря уже о тех изумительных причудах, что находятся вблизи великого города Лондона и в нём самом.
«Причуды — это путаное, безумное кружево на гигантском гобелене человеческой жизни» — так писал Роланд в послании журналу Общества причуд, которое мистер Хедли по неизвестной причине не счёл пока возможным опубликовать. Но Роланд продолжал в свободное время оттачивать мысль и перо в заметках о причудах Америки, которые ему довелось повидать.

Но вот две недели назад из Лондона пришло письмо. «Довольно эффектная» причуда, как слышно, существует на землях старого летнего коттеджа Йоргенсонов в Глен Аллене, штат Нью-Йорк. Не сможет ли мистер Тёрнер проверить этот слух и прислать отчёт? Если место окажется стоящим, то фотографии и заметки приветствуются. Роланд немедленно послал ответный факс «Разумеется».
Найти Глен Аллен на карте удалось не сразу. Судя по всему, ехать до этой дыры надо было миль двести, сначала до Большого Лосиного озера, что в Адирондаках, а потом дальше, на север. Дело на весь уик-энд.
Приехать туда в пятницу вечером, заночевать в деревенской гостинице, субботу посвятить знакомству с собственностью Йоргенсонов, а в воскресенье вернуться в Рай. После полудня Роланд ушёл из офиса, а немного погодя уже мчался в машине по автостраде.
Всем он сказал, что едет за город проветриться. Роланд лишь однажды поделился своим интересом к причудам с другим человеком, — это была Патти Бреннан, энергичная разведёнка, которая работала у него с год назад. Роланду казалось, что ему нравится Патти, однако дальше разговоров дело у них так и не зашло.
— А, это как Кони-Айленд, или Мавзолей Гранта, — заметила она, когда он рассказал ей о причудах.
— Ну, нет, не совсем…
Возможно, Роланд плохо объяснил. Но в тот момент он решил отныне и навсегда держать свой мир причуд в тайне от всех. Патти скоро влюбилась в человека, который чистил головки её видеомагнитофона, и перестала работать у Роланда. Оно и к лучшему, убедил он себя. Когда делишься своим сокровищем с другими, оно перестаёт быть чем-то особенным; часть его волшебной ауры неизбежно исчезает.
Роланд ехал довольно быстро, однако дорога на деле оказалась не короче трёхсот миль, и он прибыл в Глен Аллен лишь после шести вечера. На въезде в город он миновал Глен-мотель и, не найдя других мест для ночлега, развернулся и поехал туда. Тарелка спутникового телевидения, зал торговых автоматов, три автомобиля на парковке. Не деревенская гостиница, конечно, но ничего не поделаешь. Роланд вошёл в офис и заплатал за комнату.
Дежурная средних лет взяла у него деньги, дала ему ключ и какие-то брошюры, прославляющие местную рыбалку и греблю.
— Где тут у вас можно хорошо поесть? — спросил её Роланд.
— В «Гриле у дружелюбного Билла», прямо на Главной, — ответила она. — Кстати, сегодня вечером обещали грозу. Если свет отключат, у вас в шкафу есть свечи.
— Благодарю. Я планировал взглянуть на поместье Йоргенсона завтра с утра. Трудно его найти?
— Поместье Йоргенсона, — медленно повторила она за ним, точно задумавшись. Женщина была крупной, с пустым, невыразительным лицом. — Нет, найти его не трудно, а вот добраться может быть трудновато. Поместье в паре миль от города, вверх по долине, но там уже лет тридцать никто не жил, так что частная дорога совсем заросла. Придётся идти пешком. — Потом добавила: — Говорят, смотреть там уже не на что.
— О.
— А вы агент по недвижимости?
— Нет, нет, я представляю… э-э-э… одно британское общество, которое интересуется разными заброшенными местами, где есть архитектурные достопримечательности.
Собственная нерешительность, а потом и отказ от слова «причуда» огорчили его, но какой смысл объяснять что-то этой особе. В ответ она издала какой-то неопределённый звук и больше ничего не спросила.
— Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, вы там вообще никакой архитектуры не найдёте.
— Совсем никакой? — недоверчиво переспросил Роланд. До сих пор ему не приходило в голову, что он мог забраться в такую даль понапрасну. — Совсем ничего не осталось?
Женщина жизнерадостно пожала плечами, словно радуясь его разочарованию.
— Дом давным-давно сгорел. — Она снова взялась за свою книгу — мягкая обложка, детальный отчёт о жутких убийствах где-то в Техасе, — и вернулась к чтению.
— A-а. Понятно…
Номер, в общем, дотягивал до гостиничных стандартов, — ну, почти. На занавеске в душе была плесень, пахло затхлой сыростью — что большинство горожан считает неотъемлемой принадлежностью деревни, — но простыни были чистые и кондиционер в порядке. Снаружи влажность и жара ничуть не уступали погоде в Рае.
Роланд решил не задерживаться. Он был голоден, а гроза приближалась. Бросив нераскрытую дорожную сумку на кленовое кресло и заперев фотоаппарат в багажнике машины, он пустился на поиски дружелюбного Билла и его гриля.
Весь городок Глен Аллен — а он был невелик — имел вид обшарпанный и старомодный, точно застрял где-то в пятидесятых-сороковых годах. Ничего плохого в этом не было — потемневшие от времени дома в дощатой обшивке, старые бензоколонки с эмблемой «Красного крылатого коня», ржавые автомобили и видавшие виды пикапы, универсальный магазин, перед витриной которого вилась стайка ребятишек, — любопытная смесь настоящей старины с обыкновенной дешёвкой.
Но главное не в том, что тут есть, подумал Роланд, въезжая на парковку. Главное в том, чего тут нет: никаких модных бутиков, видеопрокатов, прилавков с футболками, сетей фастфуда, ревущих бумбоксов и даже ни единого благоуханного китайского ресторана, торгующего на вынос, — и это почему-то радовало. Современность ещё не прибыла в Глен Аллен — по крайней мере, не во всей своей мощи и мишурном великолепии.
Роланд сидел у барной стойки и ел чизбургер-делюкс, в меру жирный и довольно вкусный. Картошка была чуть сыровата, зато салат из капусты с майонезом был острый и восхитительный. Всё это Рональд запивал большой кружкой холодного пива — первой, но не последней за вечер.
Кроме него в баре было ещё несколько посетителей, завсегдатаев, по-видимому, которые грели в руках стаканы, одним глазом поглядывали в телевизор, где играли «Янки», и непринуждённо болтали друг с другом. Роландом они нисколько не интересовались, и его это вполне устраивало. Всё равно они ещё слишком молоды и вряд ли что знают о поместье Йоргенсона из первых рук.
Зато Роланду удалось расспросить Билла, пожилого хозяина заведения, который собственной персоной стоял за стойкой бара.
— Старый Йоргенсон крупно нажился на стали, не хуже Карнеги. Кучу денег заработал. Мой отец строил ему дом, в двадцатые это было. Да уж, дом был красивый. Дерево из Южной Америки, мрамор из Италии, чего в нём только не было. Французская мебель, огромные картины на стенах. За расходами не постояли. А жили в нём два месяца в году, летом. И называли его коттеджем, ведь в нём всего двадцать комнат было, понимаете?
Роланд, улыбаясь, кивнул. У Билла была такая манера — сказав что-нибудь, он легонько ударял ладонью по стойке, как будто показывал, что кончил. Потом поворачивался и неспешно уходил к другим клиентам, но рано или поздно возвращался к Роланду и так, в несколько приёмов, рассказал всю историю до конца.
Клан Йоргенсонов год за годом приезжал в эти места. Держались они особняком. Всё было в порядке, как вдруг зимой 1959 года дом неизвестно почему сгорел дотла. Всё нутро выгорело, ничего не осталось. Дом тогда стоял пустой, кроме смотрителя и его жены, в нём никого не было, и они погибли в пламени. Одни считали, что это просто случайность, другие винили местных хулиганов — богатым ведь всегда завидуют. Происшествие долго расследовали, но окончательного вердикта так и не вынесли.
Участок забросили, Йоргенсоны на него не вернулись. И вот несколько лет назад об их поместье снова заговорили в новостях. Новое поколение семьи сочло возможным — из налоговых соображений, надо полагать, — передать сто с лишним акров земли в дар штату Нью-Йорк. Собственно, окружающий территорию адирондакский лес уже давно предъявил на неё свои права, а теперь это было подтверждено формально.
— А не было ли там ещё чего-нибудь, кроме дома? — взволнованно спросил Роланд. — Каких-нибудь построек?
— Были, разумеется, — сказал Билл. — Был большой гараж, бельведер, пара сараев и ледник. А, ну ещё Маленькая Италия.
— Что? — Надежды Роланда воспарили снова. — Маленькая Италия?
— Да, мои ребятишки играли там в детстве, в шестидесятых. Чистое сумасшествие.
Это была причуда, вне всякого сомнения. Оказалось, что старик был просто помешан на Италии, до такой степени, что решил разбить в своём поместье сад и украсить его уменьшенными копиями главных итальянских достопримечательностей, в том числе фонтана Треви, Везувия и Помпей, Синего грота на Капри и Колизея.
Без малого три десятка лет Йоргенсен добавлял к своей коллекции то одну, то другую фигуру, так что, когда случился пожар, итальянский сад, по слухам, покрывал уже четыре гектара.
Роланд и обрадовался, и приуныл. Да, речь шла о настоящей причуде, но она с пятьдесят девятого года была предоставлена самой себе и разрушалась под действием жаркого солнца, морозных зим и непредсказуемой жестокости ребятни. А то, что уцелело, вне всякого сомнения, давно задушил в своих объятьях лес. Это было печально, и Роланд подумал, что ему ещё повезёт, если удастся сделать хоть одно приличное фото. Но написать о ней, а тем более опубликовать записки, стоило, — ведь это будет дебют Роланда Тёрнера на страницах журнала Общества.
Было почти одиннадцать, когда он, наконец, покинул бар. Жара заметно спала, и город обдувал ветерок. Близилась гроза. Роланду оставалось только надеяться, что она пройдёт к тому времени, когда наступит пора отправляться на поиски поместья Йоргенсона. Он заметил в небе краткую вспышку молнии, но она была так далеко, что раскатов даже не было слышно.
Главная улица совсем опустела, и Рональд подумал, что она похожа на заброшенную декорацию к фильму. Вывески раскачивались, окна дребезжали, ветер гнал пыль и листву, и надо всем этим тускло горели редко расставленные уличные фонари. Яркая неоновая вывеска Генеси в заведении Билла приятно контрастировала с их жёлтым светом.
Роланд как раз собирался сесть в машину, когда вдруг услышал какой-то звук и замер, прислушиваясь. Репетиция хора? Нет, это не музыка, ничего похожего на структуру; да, кажется, звук и не человеческого происхождения. Роланд медленно поворачивал голову, пытаясь понять, откуда он исходит, но звук был слишком рассеян, и шелест деревьев часто заглушал его.
Вернувшись в мотель и выйдя из машины, Роланд снова услышал тот же звук. Здесь он был сильнее и чище, но, как и в городе, неуловим. Словно целый хор эоловых арф пел в ночи, то повышая голос, то опускаясь до шёпота, то стеная, то визжа. Ветер был составляющей этого звука, но было и что-то ещё, какая-то местная черта, которая производила столь необычайный эффект. Роланду он даже нравился. Он напоминал ему изысканные пассажи из Вогана Уильямса и Дебюсси. В комнате он отключил кондиционер, распахнул окно и ещё некоторое время слушал.
Гроза прошла в нескольких милях к северу от города, гремя и полыхая, точно краткая война, и на Глен Ален обрушились потоки дождя. Но через четверть часа прошёл и он, оставив по себе влажную тишину, наполненную звуками падающих капель.
Утром, перед тем, как отправиться на поиски имения Йоргенсонов, Роланд отыскал женщину, которая работала в мотеле. Она как раз выходила из зала торговых автоматов с полным мешком мусора. Роланд пересёк парковку и спросил её о ночных звуках.
— Это ветер несётся по долине, — сказала она. — Когда он дует в определённом направлении, то получается такой звук.
— Да, но отчего?
— Ветер несётся по долине, — повторила она, словно тупому. — Зимой не так слышно.
— А-а.
По пути он сделал остановку возле универсального магазина Колберта, в паре домов от Билла на Главной, — купить бутербродов и сока на ланч. Через минуту он чуть не проскочил мимо бывшего въезда на территорию летнего поместья Йоргенсонов. Как и говорил Билл, найти его оказалось не сложно: две мили вверх по Норт-стрит, единственному выезду на север из города, а там ищи по левой стороне. Две каменные колонны отмечали съезд на однопутку. Роланд сдал назад и некоторое время разглядывал их.
Мертвенные сине-зелёные пятна лишая покрывали колонны, их навершия потрескались и выщербились. Ворота кованого железа исчезли давным-давно — остались только насквозь проржавевшие петли. Потом Роланд понял, что Йоргенсон засадил обе стороны дороги сплошной живой изгородью. Её остатки ещё угадывались, хотя с трудом. Когда-то её высота достигала двадцати-тридцати футов, но теперь деревья засохли, и сквозь их скелеты росла сорная трава, пробивались молодые клёны и ползучая вишня, дикий виноград и другие лианы и вьюнки обвивали их мёртвые ветки. Сам въезд так густо порос кустарником, что Роланду негде было даже припарковаться; пришлось проехать по улице ещё метров пятьдесят, пока справа не показался травянистый пятачок. Он повесил на шею фотоаппарат, взял термос с ланчем, запер машину и зашагал обратно.
Грунтовая дорога, которая вела когда-то к дому, сплошь заросла сорняками и полевой травой, однако идти по ней было не сложно. Роланд только дважды сбивался с пути, но оба раза возвращался обратно, едва ощутив, как твёрдая гравийная подсыпка под ногами уступала место более упругой земле.
Он шёл по туннелю между деревьями — эффект, который некогда, возможно, придавал пейзажу очарование; но теперь растительность разрушила его первоначальную форму и сделала его неопрятным, тёмным и мрачным. Туннель привёл его на край большой вырубки, и он понял, что приближается к месту, где стоял дом. Вырубка, разумеется, давно заросла, однако куда более высокие сосны окружающего леса ясно обозначали былой периметр.
Штаны Роланда пропитались водой. Небо скрывали облака, а значит, все заросли, сквозь которые он прокладывал себе путь, были мокры после ночного дождя. Но Роланд предпочитал терпеть сырость, чем жариться под палящим солнцем. Он шёл по дороге, которая некруто поднималась, а потом снова шла ровно. Да, подумал он взволнованно, наверняка это было здесь. Где ещё тут строить дом? С приподнятой площадки размером в три-четыре акра, на которой он стоял, открывался превосходный вид на юг.
Роланд вглядывался в пространство старой вырубки, ища хоть каких-нибудь следов человека. Вот крохотное озерцо — может быть, его вырыли по приказу Йоргенсона, — а вот сваи от старого деревянного причала. Заросшее водорослями и камышом, занесённое илом озеро казалось почти мёртвым, но когда-то оно было прекрасно.
Роланд с лёгкостью представил себе, как дети Йоргенсона катаются по озеру на лодке или прыгают с причала в воду. Семья, наверное, устраивала пикники в тени вон того большого сахарного клёна, одиноко стоящего недалеко от воды. Картинка из прошлого. Жизнь, мечты, силы потрачены на создание своего маленького мира. Какими людьми были Йоргенсоны: надменными и невыносимыми или приличными и достойными всего, что имели? Но какая разница, ведь их здешний мир рухнул и сами они ушли вместе с ним.
Повернувшись, Роланд зацепился ногой за камень. Он оказался частью фундамента. Роланд прошёл вдоль него, оставляя за собой след из примятой травы и диких цветов. Огонь и время не оставили ничего, кроме каменного прямоугольника, едва видимого над землёй. Дворовые постройки тоже исчезли; местные жители могли растащить их на доски и всякую мелочь.
Роланд сфотографировал участок, на котором стоял когда-то дом, а потом вырубку вместе с озером. Торопливо сжевал свой ланч, не переставая шарить вокруг глазами в поисках знака, ключа. Если итальянская причуда спрятана где-нибудь в лесу, её не найдёшь и за неделю. Но есть ещё одна возможность — поискать выше по склону, за домом. Метрах в ста позади него в невысоких скалах открывался проход, образованный двумя крутыми стенами. Он вёл на север. Здесь начиналась долина — или заканчивалась.
Роланд, пыхтя, одолел подъём и ахнул. Перед ним была Маленькая Италия, причуда Йоргенсона. От возбуждения он едва не бросился к ней бегом, но удержался и сделал несколько общих снимков.
Тут были всевозможные строения — деревенские виллы, крестьянские домики, приземистые городские кварталы, — разбросанные большими и маленькими группами. Статуи, много статуй, фонтаны, аркады, площади, башни, церкви, конюшни, амбары и многое другое. И всё это уходило далеко в долину, сколько хватало глаз.
Причуда стояла на делянке, в основном плоской, но усеянной множеством холмиков, которые только усиливали эффект. К тому же склоны долины то раздвигались, то снова сужались, образуя ниши, расщелины и впадины разной глубины и размера. Всякая эксцентричная деталь производила своё впечатление, так что иллюзия, которую они создавали вместе, при первом взгляде была исключительно сильной.
Вообще-то издалека она выглядела лучше всего. Когда Роланд спустился по склону холма и пошёл по узким проходам, упадок неприятно поразил его. Большинство построек были сложены из шлаковых блоков или сделаны из гипса на проволочном каркасе, а сверху покрашены или побелены. Красновато-коричневая краска на жестяных крышах издали смотрелась как черепица. Удивительная дешёвка для такого состоятельного человека, да и сказывались следы времени, небрежения и нерегулярного вандализма. Местами целые стены рухнули или были обрушены. Жесть на крышах почти везде проржавела, краска вспучилась и висела ошмётками — там, где она вообще оставалась. Статуи лишились рук или голов, а иногда того и другого. Сколы и трещины покрывали всё.
Колючки и лианы заполонили делянку, зачастую мешая Роланду ходить. Но тут причуде повезло: будь земля потучнее, растительность уже давно не оставила бы здесь камня на камне.
Роланд медленно продвигался вперёд, делая снимки. Он мало что знал об Италии, однако опознал почти все достопримечательности, которые Йоргенсон воспроизвёл в своём саду. Особое впечатление на него произвела секция акведука в пятьдесят футов длиной, достаточно высокая, чтобы человек мог пройти под ней, не нагибаясь. Проломленная всего в трёх местах, она ещё хранила остатки вчерашнего дождя. Роланд невольно улыбнулся, заметив, что гипсовый акведук снабжён стальным дренажным желобом.
Но что производило наибольшее впечатление, так это сумасшедшие пропорции, вернее, полное отсутствие пропорций. Дом высотой в два фута стоял бок о бок со статуей собаки высотой в три фута. Гора Этна была почему-то меньше флорентийского собора, а Испанская лестница оказалась больше, чем вся Венеция целиком. Ничего ничему не соответствовало.
Пропорции, да ещё какая-то ушлость. Имея на пополнение коллекции лишь два месяца в году, Йоргенсон, вероятно, считал необходимым приобретать для своего маленького мирка что-нибудь готовое. Статуи, например. Но особенно Роланду понравилась ванночка для птиц — обыкновенная садовая ванночка — занимавшая всю площадь Святого Петра. Были там и другие ванночки, а также птичьи домики из тех, которые и сегодня можно купить в любом магазине для садоводов или питомнике; возможно, Йоргенсон, дойдя в своей одержимости до предела, видел Италию населённой одними птицами. Пару минут спустя Роланд усмехнулся, набредя на статую святого Франциска Ассизского в окружении домиков для птиц, поставленных на обрезки свинцовых труб, и всё это по соседству с тратторией и причудливым маленьким лабиринтом, задуманным, очевидно, как катакомбы.
Роланд вышел на небольшую площадку с каменной скамьёй. Может, здесь сиживал старый Йоргенсон, созерцая своё необычайное творение и выдумывая к нему новые добавления. Роланд присел, чтобы дать отдых ногам и заменить плёнку в фотоаппарате.
Составить представление о размерах причуды было непросто. Одни её компоненты достигали всего трёх футов в вышину, зато другие были не ниже человеческого роста, а небольшие перепады уровня почвы не давали возможности заглянуть так далеко вперёд, чтобы увидеть, где же кончается странная экспозиция. Но и заблудиться в ней тоже было нельзя, ведь стены долины всё время оставались видимыми.
Роланду надо было двигаться. Небо потемнело: еще не смеркалось, просто наползли грозовые тучи. Роланд не слышал прогноз погоды накануне и не знал, надвигается ли новая гроза или возвращается вчерашняя. Ему отнюдь не улыбалось возвращаться к машине под проливным дождём, но, похоже, к этому всё шло. Он останется здесь, пока не осмотрит и не сфотографирует каждый уголок причуды.
Но самый поразительный взлёт своего воображения Йоргенсен приберёг под конец. Роланд шагнул через пролом в стене, и ему показалось, будто он очутился на мощёном дворе. Площадку футов в сто покрывали крупные плиты, покосившиеся и вспученные от времени. В щели меж ними проросли пучки каких-то тёмно-зелёных сорняков вперемешку с диким стелющимся плющом.
Вдоль обоих краев площадки, левого и правого, стояли ряды колонн. В высоту они были футов десять-двенадцать, иные уже лежали на земле, но общее впечатление было неожиданно сильным. Роланду припомнился Пантеон, но слишком смутно, чтобы сравнить.
Однако всё это было второстепенным в сравнении с группой фигур впереди. Там, где кончались плиты, почва плавно приподнималась, а затем выравнивалась, образуя естественное возвышение. По ширине оно было равно площадке, и сплошь заставлено статуями. Их были десятки. Спотыкаясь, Роланд устремился к ним.
Занятно, занятно, думал он, как в бреду. Все статуи стояли лицом к центру долины. Руки у всех были подняты, а головы запрокинуты так, словно они приветствовали богов или взывали к их милосердной помощи. Ладони отсутствовали. Рты были открыты, но другие черты внешности стёрты: на всю компанию не было ни уха, ни носа, ни глаза. Ступней тоже не было, или они полностью заросли землёй, из которой торчали лишь ноги, переходящие в толстые, похожие на стволы торсы. Грубые примитивные статуи обладали тем не менее потрясающей выразительностью.
Это были не римляне в тогах и мантиях. Не боги, не мифические существа, даже не гондольеры Венеции. Они походили на каменных големов. Чтобы рассмотреть их поближе, Роланд взобрался на возвышение. Поверхность статуй оказалась бурой, шероховатой и твёрдой на ощупь, как частично прокалённый песок. Возможно, внутри была основа из гипса или цемента. Ничего подобного в Маленькой Италии Йоргенсона Роланд не видел. Это был явный шаг вперёд; статуи не носили и следа эрозии.
Но какое безумие!
Роланд отснял половину своей последней плёнки, фотографируя средние планы изумительной коллекции статуй, когда первая рука схватила его за ремень посредине поясницы. Потом он почувствовал другие — из-за спины его тянули вниз. Что-то ударило его по голове, ненадолго лишив сознания.
Сколько времени прошло? Перед глазами у Роланда всё плыло, взгляд не фокусировался. В голове пульсировала боль. Было темно, воздух немного изменился. Может, его перенесли в пещеру? Он видел только отблески костра и деловитое копошение захвативших его существ. Шевелиться Роланд не мог. Его привязали к земле, вытянув руки за голову.
Они походили на детей — невысокие, с неразборчивыми голосами. Он насчитал их примерно полдюжины. Что с ним происходит, он не имел ни малейшего представления, и ничего не понимал. Неестественная тишина тревожила его.
Роланд пытался с ними заговорить, но они уселись ему на ноги и на грудь, прижали его голову к земле и начали заталкивать ему в рот тряпки. Потом он увидел, как над тем местом, где должна была лежать его крепко привязанная к земле левая кисть, описало тускло блеснувшую дугу лезвие топора. То же несколько секунд спустя повторилось и с правой, но Роланд был уже без сознания.
Жгучая боль привела его в чувство; боль и ещё, быть может, остатки воли к жизни. Рядом с ним никого не было, но он слышал скрипучий шёпот и тревожный скребущий и хлюпающий звук.
Полоумные тинейджеры. А может, какая-нибудь жуткая секта или культ. Или безумный, выродившийся от постоянных инцестов деревенский клан, охотящийся на всякого, кто по глупости забредёт на их территорию. Как такое могло произойти? Неужели весь город знает? И что им может быть нужно? Наверное, занятый исследованием и съёмками Маленькой Италии Йоргенсона он, сам того не зная, вторгся на священную для них землю. И всё-таки он склонялся к мысли, что они просто-напросто сумасшедшие.
Роланд по-прежнему не мог пошевелиться. Обрубки его запястий были забинтованы. Ублюдки в самом деле оттяпали ему обе руки. Поняв это, он едва опять не потерял сознание, но поборол панику. Надо сохранять ясную голову, иначе он пропал. Всё его тело от шеи до пят было укутано чем-то вроде мелкоячеистой проволочной сетки. Отвратительные тряпки забили рот, и дышать приходилось носом. Языком он попытался отодвинуть тряпки в сторону или вытолкнуть их изо рта, чтобы заговорить, но тут за него взялись опять.
Его куда-то поволокли, и Роланду стало ясно, что чудовищная боль, которую он испытывал, частично исходила оттуда, где когда-то были его ступни. Его швырнули на залитую светом факелов поляну. Выпрямили ноги, вытянули руки над головой и начали облеплять его какой-то густой, клейкой массой. Роланд забился, как пойманная рыба по дну лодки, но удар дубинки оглушил его снова.
Свежий воздух, сумеречный свет.
Тот же день? Вряд ли. Но небо покрыто облаками, ветер громко воет — и откуда-то доносится хорал, который Роланд слышал в первую ночь в городе. Его вынесли из пещеры, и скулящий звук заполонил его мозг. Он был центром этого звука, и это было невыносимо.
Всё его тело превратилось в камень, на свободе осталась лишь голова. Камень жёстким воротником охватывал его шею и поддерживал голову запрокинутой под болезненным углом. Роланд разглядел их, пока его устанавливали в третьем ряду собрания статуй. Это были не дети, вряд ли это вообще были люди, — узкие маленькие мордочки, короткие обрубочки пальцев, маниакальная суетливость движений, и неразборчивое, как речь насекомых, бормотание, почти целиком поглощённое клокочущим ветром.
Словно карикатурные учёные, они вертели его так и эдак, наклоняя, подталкивая, поправляя. Наконец из его рта выдернули кляп. Роланд попытался что-то сказать, но его язык пересох. Последняя тайна разрешилась, когда ему в рот сунули странное приспособление. Он успел его разглядеть — это была проволочная клетка, в которой болтались несколько деревянных шаров. Они были разного размера, и Роланду показалось, будто он видит просверленные в них бороздки и дырочки. Клетка вошла в его рот так точно, что полностью обездвижила язык. Вокруг его головы обернули пару полос из сыромятной кожи, чтобы ещё плотнее зафиксировать приспособление.
Последний толчок, и вот уже за дело взялся ветер, который заставил плясать и греметь деревянные шары. Новый голос присоединился к хору. Удовлетворённые, существа принялись завершать работу, покрывая его голову липким цементом и нанося последние штрихи. Не заделанным остался только открытый рот.
Роланд думал о насекомых, которые поселятся в нём. Его воображению рисовался тёплый парок, который будет подниматься из отверстия холодными утрами, пока он будет гнить внутри. И ещё он размышлял о том, сколько времени потребуется ему, чтобы умереть. Придётся им заняться ремонтом, когда его плоть истлеет и клетка провалится внутрь. В бешеном водовороте отчаяния эта мысль почему-то показалась ему утешительной.
Ветер порывами устремлялся в долину. Воздев обрубки рук и подняв лишённое черт лицо к слепому небу, он запел.

Дэвид Дж. Шоу

Дэвид Дж. Шоу  — новеллист, романист, автор сценариев теле- и кинофильмов, колумнист, эссеист, редактор, фотограф и лауреат Всемирной премии фэнтези (рассказ, 1987) и премии Международной гильдии хоррора (публицистика, 2001). Между делом он сочинял абсолютно всё, от текстов к вкладышам для компакт-дисков до предисловий к каталогам игрушечных чудовищ. Как очевидец со стажем, появляется во многих документальных фильмах, так или иначе связанных с жанровыми традициями, в связи с чем объехал весь свет от Новой Зеландии до Шанхая и Мехико, где участвовал в съёмках. Живёт в доме на холме в Лос-Анджелесе. Веб-сайт: www.davidjschow.com.
Поворот сюжета

Утром пятого дня Донни объявил, что он всё понял. Не в первый раз.
— Значит, так, — сказал он. — Миллионы лет назад прилетают на Землю пришельцы и находят здесь медленно развивающиеся микросподии. Может, они диплом пишут, вроде наших студентов. И тогда они берут и заселяют нашу планету бактериями, из которых со временем вырастает человеческое общество, — получается, что наша культура, она в буквальном смысле культура, ясно? Только мы — не то, что они планировали. Формула была засоренная или ещё что-нибудь в этом роде. И вот через миллионы лет они возвращаются — а для них это как летние каникулы — и видят, что их лабораторный препарат загнил прямо в пробирке. Мы — худшее, что могло произойти. Все их планы рухнули, работа пошла прахом, остаётся только объявить первый эксперимент неудавшимся, помыть посуду и начать сначала. Но, приглядевшись, они думают: эй, а может, тут есть что-нибудь стоящее? Такое, что поможет им спасти свои ленивые задницы от полного провала на зачёте? И вот они решают взять крошечный образец — скажем, одну клетку — и посмотреть, а не вытворяет ли она что-нибудь интересное. Вот почему мы здесь.
Вера сказала:
— Твой прежний бред этому в подмётки не годится, но, по-моему, с меня уже хватит.
Зак не сказал ничего, потому что в этот момент потерянно разглядывал последние остатки еды — один энергетический батончик, обречённый быть разрезанным на три части, одна банка венских сосисок (всего восемь штук) и пинта воды в бутылке, к которой кто-то уже основательно приложился.
— Жду не дождусь вашего блистательного объяснения, — кисло ответил Донни. Его настоящее имя было Деметриус, но он его ненавидел. Настоящее имя Веры было Эллен, но она сменила его официально. Зака от рождения звали Кевин, далее см. выше.
— Я пас, — сказала Вера, устав от этой игры. — Хватит с меня. Надоело. — Она поглядела в алеющее рассветное небо и закричала: — Эй, вы, там! Слышите меня? Я выхожу. К чёрту вас всех. Инопланетяне, или кто там наверху с нами играет, можете поцеловать меня в анал!
Донни вздрогнул, как будто правда думал, что пришельцы из космоса могут материализоваться и наказать их. По крайней мере, хоть какой-то финал.
— Не вопи, — сказал Зак, переключаясь на неё и по-прежнему строя из себя лидера. — Горло пересохнет. Кто подбирался к воде, пока я спал?
Донни и Вера свою вину отрицали; ситуация, как всегда, зашла в тупик. Зак этого ждал и спустил дело на тормозах, зная, что бонусный глоток достался ему самому.
— Солнце встаёт, — зачем-то сказал Донни. — Похоже, нет ничего более постоянного, чем борьба мужчины с природой.
— Ты это и вчера говорил, сексистская задница, — бросила Вера.
— Оглядитесь, — сказал Зак, тыча во все стороны света поочерёдно. — Пустыня. Дорога. Пустыня. Снова дорога. Снова пустыня. И так далее. Может, кто-нибудь видит, к примеру, обломки самолёта, которые мы могли бы превратить в хитроумное спасательное средство? Нет. Или какой-нибудь проблеск на горизонте, выдающий близость цивилизации? Ничего подобного. Не вызревает ли в нашем крошечном обществе из двух мужчин и одной женщины некая динамика, которая приведёт нас в конце концов к спасительному откровению? Ответ отрицательный. — Он снова ткнул пальцем. — Дорога. Пустыня. Вставайте, пошли.
— Зачем? — сказала Вера, наблюдая за своей укорачивающейся тенью.
— Потому что, когда мы в первый раз оторвали от земли свои задницы и стали двигаться, мы нашли пищу, верно?
— Это единственная причина?
— Может, найдём что-нибудь ещё.
Она порозовела от гнева, хотя, быть может, всё дело было в упавшем на неё под необычным углом рассветном луче.
— Значит, надо просто идти, идти, и всё тут?
— Если протянем ещё день, может, что-нибудь придумаем.
— Например, «почему»? — сказал Донни. — Точнее, «почему мы»?
— Нет, я хотел сказать, придумаем, как вернуться к нормальной жизни, а если будем просиживать тут задницы и дожидаться, когда кончатся припасы, у нас точно ничего не получится.
Всеобъемлющее величие слова «припасы» в применении к имевшемуся у них съестному, которого и на перекус не набиралось, насмешило Веру.
— Мне нужен ответ, — сказал Донни. — Я хочу знать почему.
— В этом и есть самая большая твоя проблема, Дон-О. — Зак протянул руку Вере, которая потянулась к нему, как растение вслед за солнцем. — Давай, детка, пойдём.
Повернувшись к солнцу спиной, они зашагали туда же, куда шли уже… ну, в общем, в вечность.

Почти весь четвёртый день прошёл в том же бестолковом теоретизировании.
— Я понял, — сказал Донни, отчего Вера закатила глаза. У неё уже выработалась комическая привычка реагировать так на всякое предложение Донни. Донни был безнадёжный идиот.
— Значит, так, мы — персонажи фильма, или романа, или чего там ещё. И мы не понимаем, ни кто мы, ни где мы, а всякая дрянь всё происходит и происходит, а мы всё держимся и держимся, но, хотя мы этого не замечаем, наши воспоминания и наши характеры начинают меняться. Это потому, что мы — вымышленные персонажи, только мы этого не знаем. А парни в киностудии всё требуют изменений, или редактор в издательстве всё время спрашивает «в чём смысл этой сюжетной линии?» или «в чём заключается их внутреннее развитие?». А мы не знаем, потому что нас выдумал какой-то автор, который представления не имеет о том, что мы можем чувствовать и страдать.
— Как жаль, что в этих кустах нет большого, блестящего новенького унитаза, — сказала Вера.
— А что? — спросил Донни, которому надоело отправлять естественные потребности организма на свежем воздухе.
— А то, что я не знаю, с чего бы начала, — ответила Вера. — То ли напилась бы сперва из бачка, то ли засунула бы твою башку в дырку и нажала на слив.
— Дети, дети, — вмешался Зак. — Перестаньте. Нам ведь повезло вчера, правда? С едой.
— Ага, — подхватил Донни. — Поворот сюжета, понимаете? Никто ведь не ожидал, что мы найдём еду, как раз когда она понадобится. В рассказах всё должно быть разъяснено; всё должно иметь последствия.
— Твоё определение еды резко отличается от моего, — сказала Вера. — Мне нужна хорошая кварта грёбаной сельтерской, а потом чизбургер с беконом и чёртов шоколадный коктейль с грёбаной вишенкой, и пошёл ты со своей корявой ебучей историей к чёрту.
— Здорово, просто великолепно, — отозвался Донни. — Спасибо за твой безмерный вклад в дело поисков выхода из нашего затруднительного положения. Ты нам нисколько не помогаешь.
— Я — хаотический фактор, — сказала Вера. — Я здесь именно для того, чтобы сводить на нет все твои аккуратненькие объяснения.
— А я — пятое колесо, — сказал Донни. — Сначала вы вдвоём убьёте меня, потому что у вас это, ну, отношения.
— Да, так мы далеко уйдём, — сказал Зак, но его попытка пошутить провалилась. Было слишком жарко для приколов.
Они ориентировались по солнцу и старались не отклоняться от прямой, заданной их предыдущим маршем. Ветер сдувал вчерашние следы, стоило им скрыться из виду. Пустыня походила на Сахару — разлинованные ветром барханы и растительность, столь редкая, словно её добавили уже потом, в качестве запоздалой дизайнерской идеи или необязательных декораций. Они были изумлены, повстречав одинокий кактус, и удивились ещё больше, когда Зак показал им, как извлечь из него годную для питья влагу.
— Великолепный пример, — сказал Донни. — Откуда ты это узнал?
— Понятия не имею, — ответил Зак. — Я всегда это знал.
— Прочёл в какой-нибудь брошюре? Видел в документалке про природу? Или, наверное, тебя снабдили этими сведениями по какой-то причине.
— Нет никакой причины, — сказал Зак и облизнул губы, пытаясь смочить рот слюной, но у него ничего не вышло. В горле пересохло. Мозги поджаривались. — Просто я знаю, и всё.
— Так не годится, — сказал Донни, покачал головой и с презрением фыркнул. — Должна быть какая-то причина.
— Какая ещё причина? — У Веры, похоже, слюны было предостаточно. — С нами произошёл несчастный случай! Какое же ты дерьмо.
— А может, это был не случай, — сказал Донни. Он постарался придать своему голосу зловещее выражение, но ни Зак, ни Вера не оценили его актёрского чутья.

К середине третьего дня их кожа обгорела и шелушилась, тела страдали от обезвоживания. Они походили на заблудившихся солдат иностранного легиона, пропылившихся дочерна, с белыми безумными глазами Лоуренса Аравийского, пытающихся длинными рукавами и самодельными бурнусами прикрыть свою иссушенную плоть от солнечной казни.
— Если ты ещё раз вспомнишь при мне о Боге, я выбью тебе парочку зубов, и ты напьёшься собственной крови, — предупредил Зак.
— Я только хотел сказать, что всё это сильно напоминает какое-нибудь библейское испытание, — сдержанно ответил Донни. — В Библии такое на каждом шагу, и в Коране, и в даосизме, и в фольклоре — и всё это притчи. Люди там и сям проходят чрезвычайные испытания, а в конце их ждёт откровение. И это называется походом за видением.
— Поход за видениями — это когда моришь себя голодом, пока не начнутся галлюцинации, — сказала Вера. — Мы это и делаем. Только никакого откровения я пока не замечаю.
— Значит, мы еще недалеко зашли, вот и всё.
— Тогда, может, объяснишь, почему мы не видели ни намёка на движение на этой чёртовой дороге, сколько по ней идём? Да мимо нас уже тысячи машин должны были проехать, в Вегас и обратно. Мы должны были миновать десятки торговых центров и заправок с чудесными, кондиционированными туалетами. Но нет, всё, что мы видим с тех самых пор, как ушли от нашей машины — кстати, единственной на дороге, — это жара, жара и ещё раз жара, да ещё миллиард белых разделительных полосок, которые плавятся вместе с асфальтом на этом чёртовом шоссе, которое ведёт прямо к чёрту на рога!
— Альтернативное измерение, — сказал Донни.
Зак даже остановился и, повернув шею, с отвращением взглянул на него.
— Что? 
— Альтернативное измерение, существующее одновременно с нашей реальностью. Нас выбило из колеи. И мы застряли в каком-то месте, похожем на то, где мы были, — на мир, из которого пришли, — с той разницей, что здесь ничего больше нет, и никого тоже, и нам надо найти точку разрыва или совмещения, подождать, пока два мира синхронизируются, и опа! — мы снова на месте.
— Ты сам его придушишь или я этим займусь? — сказала Вера.
— Мне больше нравится другое объяснение, про Бога, — сказал Зак. Он шутил, но никто не оценил его юмор.
— Мы же взрослые люди! — сказала Вера. — Рационально мыслящие существа! Может, оставим уже всю эту брехню про Бога, Библию и прочий старомодный вздор в двадцатом веке, где им самое место? Блин, да уже двести лет назад от них не было никакого толку, они только оболванивали людей, превращали их в овец, которые обожествляют мясника. Призрачная надежда для идиотов. Помирай — и сразу в рай, только прежде в гроб сыграй! Заезженная, выдохшаяся, прогнившая чушь.
— Не питаем ли мы призрачных надежд? — спросил Донни.
— Нет, Донни, — сказал Зак. — Мы балансируем на тонкой грани между крошечной, жалкой надеждой и полным отсутствием таковой. Смотри на вещи шире. Ты сам ограничиваешь своё мышление и загоняешь себя в ловушку — хочешь организовать всё так, чтобы получился хеппи-энд, эдакий щелчок, от которого все идиоты взвоют «у-у-у». Тебе нужны причины, но никаких причин нет, а хочешь узнать, что есть? Слушай, пока я жив: настоящая свобода — это всегда полное отсутствие надежды.
— Это глубоко, — ответил Донни, не врубаясь.
Вера ладонью прикрыла глаза от солнца и попыталась заглянуть в будущее.
— Забудьте про машины и торговые центры, — сказала она. — Мы здесь животных не видели. Животные пустыни днём прячутся, но мы никого не видели. Ни одной птицы. Даже грифа.
— Это не жизнь, а прозябание, — пошутил Зак.
— Солнце меня изжарило, — сказала Вера. — Скоро мы все покроемся хрустящей золотисто-коричневой корочкой. — Она снова загородила ладонями глаза, предъявляя обвинение пылающему шару наверху, который поджаривал их на медленном огне, словно какая-то копуша-комета. На небе не было ни облачка.
— Если это солнце, — сказал Донни.
У Зака и Веры не было сил жаловаться. Они просто встали, как вкопанные, синхронно повернулись и вздохнули, глядя на неистощимого Донни. А тот сразу решил, что можно продолжать.
— Я хочу сказать, что это мы считаем, будто идём по траектории восток-запад. На самом деле мы можем вполне идти и на север. Что, если это не солнце? Что, если блуждающий огненный шар просто забавляется с нами?
— Значит, мы снова целый день шли не туда, — сказал Зак.
— А что, если это не день? — возразил Донни. Он выудил из кармана свои наручные часы. Они оказались там днём раньше, когда на жаре начали припекать запястье. Теперь он заметил, что часы стоят.
— Пять тридцать пять, — сказал он. — Странно.
Зак и Вера медленно повернулись (экономя энергию), не сказали ни слова (экономя слюну) и уставились на Донни с таким выражением, которое он про себя окрестил Тот Самый Взгляд. Когда люди смотрят на вас Тем Самым Взглядом, они ждут соли шутки, которая им явно придётся не по душе.
— Именно в это время вчера остановилась машина, — сказал он. — Я это запомнил, потому что обратил внимание.
— Вот как? — сказала Вера. — Теперь последует теорийка о том, как все мы соскользнули в другое пространство в промежутке от тик до так?
— Донни, когда ты в последний раз глядел на свои часы до вчерашнего дня? Может, они у тебя вообще стоят, а ты посмотрел вчера на них и решил, что время пять тридцать пять?
Вот так, стоило отвлечься, и Зак взял на себя роль лидера в их маленькой команде.
— Ребята, вы меня совсем не слушаете, — сказал Донни несколько уязвлённо. — Часы встали одновременно с машиной.
Но Вера уже разошлась и мчалась на всех парусах:
— И это, разумеется, должно что-то значить? Уволь от подробностей.
И Донни уволил, в последний момент проглотив фразу, которая едва не сорвалась у него с губ: «А я думал, что вы мои друзья». Так и остановился с пустым лицом и вытаращенными глазами, точно слушал радио пришельцев.
— Эй.
Зак что-то нашёл. Тема закрылась.
Чёрная нейлоновая петля торчала из песка чуть в стороне от правой обочины дороги. Когда Зак потянул, у него в руках оказался маленький чёрный рюкзачок, точно такой, как тот, который уже несла Вера. Оба ждали, почти обречённо, что скажет по этому поводу Донни.
Тот протянул руки ладонями вперёд, точно успокаивая.
— Я не скажу ни слова, если вам так легче.
В рюкзаке они нашли два солодовых энергетических батончика, две пинты воды в бутылке, две банки венских сосисок и два пакетика солёных чипсов — всё такое раскалённое, что едва можно прикоснуться.
— Прямо страшно даже, — сказала Вера, осматривая рюкзак. — Он совсем как мой.
— О, чёрт, — не стерпел Донни. — Может, это повтор.
Вера едва удержалась, чтобы не дать ему оплеуху.
— Ну вот, опять, — сказала она с глубоким вздохом, выпуская горячий воздух, который никак нельзя было терять.
— Мы застряли внутри ленты Мёбиуса, и она всё время повторяет наши действия. Наверняка. Вы только посмотрите на этот рюкзак. Он не просто такой, как Верин, — он и есть Верин. Лежит тут с тех пор, как мы прошли здесь в последний раз. А мы ничего не помним потому, что цель, которая стоит за всем этим, ещё не достигнута. Что бы ни произошло в прошлый раз, мы всё продули. Продуем снова — и опять найдём точно такой же рюкзачок.
— Будешь жевать свою треть или продолжишь лекцию? — Зак вытащил складной нож, чтобы разделить один из батонов, но клейкая протеиновая субстанция так нагрелась, что батончик практически растёкся на части.
— Нет, вы только посмотрите. — Донни даже вспыхнул от страха и злости. — Всего по два. Только два. Почему только по два? Кто здесь лишний? Я. Что со мной, чёрт возьми, происходит?
— Заткнись, Донни! — сказала Вера. — Загляни в эту дурацкую штуку: там нет моего бумажника, моего удостоверения, моей щётки, тампонов и прочей хрени, которую я ношу в своём рюкзаке. Это просто грёбаное совпадение!
— Нет. Что-то происходит. Что-то меняется. Один из нас должен уйти.
— Донни, у тебя сосуд лопнет, парень. — Зак с треском откупорил банку и осторожно пригубил жидкость, в которой томились мини-сосиски.
— А я и не голоден, — продолжал Донни. — Вот я гляжу на это всё, на еду, и умирать должен с голоду, а мне не хочется. Мы шли вчера весь день, и сегодня весь день, так что должны бы кобеля в шерсти съесть… но я чувствую, что голод и жажда только подступают. Ровно чтобы поддерживать во мне безумие.
— Вот насчёт безумия я с тобой полностью согласна, — сказала Вера.
— Всё равно поешь, — сказал Зак. — Прибереги силы для следующего объяснения того, что с нами случилось.
— Да, завтра похохочем, — добавила Вера, методично наполняя водой колпачок от бутылки и опрокидывая его в себя так ловко, что ни разу не поперхнулась и не пролила ни капли, удивительно размеренно и точно.
— Кто-нибудь желает послушать альтернативную точку зрения? — спросил Зак, с удовольствием посасывая солёные чипсы, хотя от них ещё больше хотелось пить. — Рюкзак — это указатель. Кто-то уже шёл здесь до нас. А бросили его потому, что они выбрались, их спасли, и он им больше не понадобился.
— Да, наверное, потому, что они умерли. — Донни был всё ещё не в духе и отводил глаза. Про себя он счёл предположение Зака слишком жизнерадостным и к тому же не выдерживающим критики. Может, Зак просто играл в оптимиста, чтобы ободрить Веру. В книге, на телешоу или в кино такое объяснение не прокатило бы, слишком многое пришлось бы объяснять.
— Если бы тот, кто бросил это здесь, просто умер, мы бы нашли тело, — сказала Вера. Она всегда была заодно с Заком.
— Не нашли бы: его занесло песком, — возразил Донни.
— О Господи, что с тобой спорить, — сказала она. — Ты же всё равно всегда прав.
После этого несколько долгих минут они молча поглощали свою жалкую добычу. Донни смотрел вдаль, в сторону… куда угодно, только не на своих друзей, всё более его раздражавших. Вера и Зак прижались друг к дружке и о чём-то шептались, начисто забыв о его присутствии, пока он не вернул их к реальности.
— Гляньте, — резко сказал он.
— Что? — Зак приподнялся и, щурясь, стал вглядываться в горизонт.
Донни протянул руку.
— По-моему, я что-то вижу. Вон там.
— Значит, пора израсходовать ещё чуток энергии. Если нам повезёт, закопаем рюкзак в песок для следующего ублюдка. Детка?
Вера отряхнула джинсы и встала.
— Ага. Шагом марш, раз-два. — Ей хотелось сострить что-нибудь насчёт Дороти и дороги из жёлтого кирпича, или дикой банды минус один, но из-за чёртовой жары ничего не шло в голову.
Донни вёл их, как будто взял след. Обычно он предпочитал держаться в двух шагах позади Зака и Веры, потому что ему нравилось смотреть, как движется Верин зад. Может быть, теперь, если его спутники окажутся сзади, в один прекрасный момент их просто не станет. Может, их похитят. Бывает же такое. В книжках, в кино.
Они дошли до места, но там ничего не было.

Почти весь второй день они провели в ожидании возле машины, под дугой солнца. В ожидании спасения. В ожидании ответов, прохожих, проезжих, кого угодно, кроме самих себя. Тогда-то Донни и начал лепить свои теории.
— О’кей, мы все пьяные, — сказал он, зная, что это чушь. — Напились в стельку. А это всё сон. Видите машину? Мы её разбили и умерли, а здесь ад или ещё что-нибудь. Чистилище.
— Мне нравится такая идея, — сказал Зак. — Ад или что-нибудь.
— Кувшин с водой пуст, — сказала Вера. Перед выездом они сунули на заднее сиденье галлонную канистру с водой. Её хватило на день активного восполнения жидкости. Тщательный макияж Веры расплылся, потёк, размазался по лицу и испарился.
Зак повязал голову футболкой, чтобы уберечь свой скальп от поджаривания.
— Нам надо сидеть тихо и не потеть, — пошутил он. — Кто-нибудь появится. Мы же появились.
— Раньше Лас-Вегас был самым большим психологическим искушением в стране, — сказал Донни. — Чтобы поехать туда и сделать ставку, требовалось усилие воли, помогающее пилигриму преодолеть барьер безжизненной пустыни. В Вегас нельзя попасть случайно; чтобы туда добраться, надо принять решение и пересечь пустое пространство. Это не то же самое, что в магазин сходить, тут не подумаешь: «А не сыграть ли мне по маленькой, раз уж я здесь». Тут нужно предпринять марш-бросок, а когда попадёшь на место, то выбора нет, остаётся только сделать то, зачем ты, собственно, и приехал. Здесь такая тонкая стратегия, что большинству людей и не понять. Никто об этом и не думает.
— И ты хочешь сказать, — сказала Вера, — что?..
— Только то, что это интересно, как, по-твоему?
— По-моему, здесь дьявольски жарко, и я хочу куда-нибудь подальше. — Она принялась обмахиваться, и Донни был внезапно вознаграждён промелькнувшим видением соска, покрытого бисеринками пота и безупречного, как леденец.
— Воду из радиатора пить нельзя, — сказал Зак, выныривая из-за открытого капота и вытирая испачканные маслом руки.
— Зачем вообще об этом думать? — сказала Вера. — Мы же не на необитаемом острове. Мы посреди большого шоссе, даже если оно и ведёт хрен знает в какую глушь. Скоро появится какая-нибудь деревенщина на грузовике-пикапе. А как насчёт всех остальных, кто едет в Вегас? Мы же не запутались в карте и не на просёлке заблудились. Нам же не придётся сидеть здесь до тех пор, пока мы не выпьем всю воду из радиатора или не съедим эту дурацкую машину.
— В Нью-Гемпшире один мужик так и сделал, — сказал Донни. — Распилил свой «Шевроле» на маленькие кубики и съел. Переварил их и выкакал. Мужик съел машину.
— Заткнись, Донни! — Вера доказывала свой тезис, и неудача, которую она потерпела по милости внутреннего отрывного календаря Донни, её обидела. Донни коллекционировал подобную ерунду. Ему казалось, что это придаёт утонченность. Он и вправду был незаменим на вечеринках, а ещё его хорошо было посылать с разными поручениями, тем более что он всегда сам вызывался. Но теперь Вера заподозрила, что его собачья искренность и готовность быть полезным была не более чем жестоким трюком, уловкой, помогавшей ему держаться поближе к тем, кто хотя бы делал вид, будто интересуется дерьмом, которое сыплется у него изо рта.
Зак, всегда готовый выступить в роли посредника, попытался её успокоить.
— Вера, на что ты намекаешь?
— Вы так говорите, как будто мы на край света заехали. Просто машина встала, вот и всё. Нам не придётся копать колодец, чтобы добыть питьевой воды из-за того, что у нас встала машина, да и встала-то она всего пару часов назад, кто-нибудь скоро проедет, нам надо потерпеть, и, может, придётся нанять другую машину или заночевать в какой-нибудь сраной дыре вроде Барстоу, но это просто неудобство, а Донни уже такие страдания развёл, как будто нас на другую планету занесло.
— Да я вообще молчу, — сказал Донни. — Только много машин ты видела за те пять-шесть часов, что мы тут торчим?
— Дети, дети, — вмешался Зак. — Прекратите ругаться, или мы сейчас же поедем назад.
Его слова насмешили Веру. О, если бы. Затем Зак не торопясь направился к раскидистому кактусу, за которым они приспособились справлять нужду.
— Может, тебе лучше в канистру пописать, — предложил Донни. — Тогда мы могли бы кипятить свою мочу и пить её.
— Лучше умереть, — сказала Вера. — О, у меня идея: мы убьём тебя и будем питаться жидкостью из твоего тела, если ты не заткнёшься.
Когда Зак застегнул штаны и вернулся к машине, он опять был властным и решительным.
— Итак, дело сводится вот к чему: остаёмся мы или идём?
— Остаёмся, — ответила Вера. — В машине хотя бы от солнца можно спрятаться. Да и кто знает, насколько холоднее станет ночью. Это же пустыня, в конце концов, а одеял у нас нет.
— Идём, — сказал Донни. — Вегас, может, за следующим холмом, а мы тут сидим, как жертвы космической шутки.
— Солнце садится, — сказал Зак. — Я предпочитаю ночью идти. У нас есть два фонаря, спички, мягкий шоколадный батончик и полбутылки выдохшейся содовой — её я нашёл под пассажирским сиденьем. Возьмём с собой запасную одежду, чтобы прикрыться от солнца днём. И не будем уходить с дороги — вдруг кто-нибудь проедет; по-моему, это лучше, чем сидеть здесь и ждать, пока нас найдут.
— Но и утомительнее, — сказала Вера. — Вся эта природная дрянь — совсем не для меня. Я не такая. Природа — это то, через что проходишь между лимузином и дверями отеля.
— Ну, хватит, Вера, — сказал Донни. — Где твоя тяга к приключениям?
— Мне сейчас одного приключения не хватает — джакузи в номере с обслуживанием.
— Ах-х, — поддакнул Донни. — Порнушка по кабельному и холодное-прехолодное пиво.
— Блек-джек в три часа ночи и дармовые коктейли, — сказал Зак. — Горячий душ и холодные простыни. О Господи, надо остановиться, а то у меня уже стояк.
— Да, Донни, ты пока иди, а мы с Заком останемся здесь и попытаемся сохранить жидкость. — Вера плотоядно улыбнулась. По крайней мере, начали шутить, как нормальные люди. Вера всё-таки взяла с заднего сиденья машины свой рюкзак, будто надеялась, что их прогулка будет короткой и плодотворной.
Несколько часов они шагали сквозь густеющие сумерки, пока солнце совсем не скрылось. Дорога оставалась прямой и ровной, не считая регулярных пригорков, из-за которых определить расстояние было невозможно, настолько всё таяло в жарком мареве. С вершины каждого холмика открывался вид на длинный отрезок дороги, упиравшийся в следующий холм вдали.
— Скорость пешехода, идущего быстрым шагом, от четырёх до шести миль в час, — сообщил Донни. Его голос срывался в статистическое бормотание. — Мы тащимся примерно вполовину медленнее.
— Экономим жидкость, — напомнила ему Вера.
— Судя по положению солнца, мы занимаемся этим уже часа четыре. Значит, между нами и машиной сейчас от двенадцати до пятнадцати миль. А я по-прежнему ничего не вижу.
— Это потому, что темно, — сказал Зак. Он знал, на что намекает Донни. Ночью зарево над Лас-Вегасом видно за сотни миль. Никакого зарева не было.
— Да, и если ночь продолжается часов, скажем, восемь, а солнце встаёт вон там, то у нас впереди ещё миль двадцать.
— Я не собираюсь шагать двадцать миль, — сказала Вера. — Мне надо сесть и остыть.
— Хорошая мысль, — поддержал её Зак. — Когда замёрзнем, пойдём, чтобы согреться.
Вера тяжело плюхнулась на песок и попыталась размять ноги.
— А вы, парни, ещё кое-что заметили?
Оба смотрели, как она стягивает свои богатырские туфли.
— Всё время, пока мы шли и шли? С тех пор, как мы вышли, нам не попалось ни одного дорожного знака.

Поездку предложила Вера, это было в её духе: прыг в машину и поехали. Спонтанность помогала ей сохранять видимость свободы от обязательств и ответственности, а это, в свою очередь, позволяло думать, будто ей нет ещё тридцати, и всё ещё впереди, и не о чем жалеть.
Зак поворчал и согласился, главным образом потому, что любил азартные игры. Двухдневная поездка в Вегас поможет ему проветрить мозги и разобраться со своей жизнью, которая грозила стать слишком унылой от нередких приступов отчаяния, этого змея, пожирающего собственный хвост.
Решение отправиться в путь навстречу приключениям давало им иллюзию контроля над своей жизнью. Мол, мы ещё живы, рано нас со счетов списывать. Но их друзья почти все отказались, предложив на выбор целый шведский стол разных причин — работа, дети, долги, обязательства, — и всё в таких умиротворяющих выражениях, от которых за версту несло желанием не оскорбить. Отличный способ испытать так называемых союзников: кинуть внезапно дикий клич и посмотреть, кто на него отзовётся.
— Как насчёт Донни? — спросила Вера.
— Наверняка слоняется сейчас по своей квартире и ждёт, когда же зазвонит телефон, — сказал Зак. — Под его болтовню дорога пройдёт быстрее, и потом, ты же знаешь, ради того, чтобы повидать новые места, он всегда готов скинуться на бензин.
— Напомни мне, почему он наш друг? — Вера была голой. Не доверяя зеркалу на туалетном столе, она выискивала видимые недостатки и работала над их уничтожением. Никаких полосок от купальника. Знакомых у них с Заком было множество, и каждый подходил для одной конкретной темы для разговора, с которыми к ним и обращались по мере необходимости. Донни занимал середину списка.
Зак тряхнул головой, чувствуя своё превосходство над несовершенными друзьями. Никого из них не ждёт отличный секс прямо сейчас.
— Потому, что мы оба знаем: у Донни никого, в сущности, больше нет. Он наш воскресный сиротка, наше дружеское плечо, наш оруженосец. Пушечное мясо. И потом, не так уж он и плох. Если на нас нападут в пустыне, мы с ним встанем спина к спине и защитим твою честь.
Она повернулась к зеркалу боком и, сидя в кресле, как амазонка в седле, сграбастала его набухающий член и заговорила в него, как в микрофон.
— Ты предлагаешь любовный сандвич? А? Один сверху и один снизу? Вы — ломтики хлеба, а я — кусочек мяса?
— Нет, — процедил он сквозь сжатые зубы и со свистом втянул воздух. Член стоял, как каменный.
— Отлично. — Она ласкала ручную зверушку. — Донни всё равно не в моём вкусе.
Он появился так быстро, что Зак и Вера едва успели принять душ, аура секса ещё витала вокруг обоих. Вера только влезла в укороченные джинсы и топ с узлом на груди, а Зак с трудом натягивал на мокрые ноги неподатливые джинсы. Вера чувствовала, как Донни обшаривает её взглядом, сверху вниз, от ещё не просохшей гривы чёрных волос по всей длине стройных ног до больших ступней. Округлости её грудей были приятно приподняты, твёрдые соски беззастенчиво заявляли о своём присутствии сквозь тонкую ткань топа. Она застукала Донни, когда он, встретив её неожиданный взгляд, отвёл глаза. Не её тип.
Донни был ухоженный, но хрупкий, не то чтобы хорошо сохранившийся, но как будто залакированный. Он всегда жил одним днём, едва сводил концы с концами, дотягивал до зарплаты; когда человек уже в годах, а перспективы не видно, ничего хорошего в этом нет. Он честно отбывал свой срок в роли удручённого философа, оставался вечным студентом, который не упускает приятных возможностей, вечно шагает немного невпопад, но остаётся открытым для любой шалости или развлечения.
Зак вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем и притворяясь, будто не занимался сексом только что. Он был лет на десять старше Веры; Донни удивился, с чего вдруг об этом подумал. Сейчас его куда сильнее беспокоило то, что через какой-нибудь десяток лет и он не уйдёт дальше Зака. Ну, будет у него квартира получше, машина почище, секс регулярнее… а дальше-то что? У Зака два диплома, он работает в авиакомпании бог знает кем. У него есть Вера. И он ведёт себя так, словно постиг устройство мира, как будто он понимает вещи, недоступные сенсорному аппарату Донни. Но разве это прогресс? Донни любил подразнить себя мыслями о том, что будет, когда он догонит своего покровительственно настроенного друга; может быть, даже перегонит. Для этого ему не хватало только одного — удачной возможности. Всю свою жизнь он провёл, готовясь к тому моменту, когда судьба, наконец, постучит в его дверь.
Дружба с Заком была для него по крайней мере удобна.
— Ладно, мы уже слишком далеко зашли, чтобы ты надувал меня в самом главном, — проорал Зак с пилотского места своего мускулистого авто. Ветер, сухой и горячий, как из промышленного фена, дул в салон с такой силой, словно хотел обеззаразить сидевших в нём пассажиров. — Давай без ерунды. Только серьёзно. Ты с кем-нибудь встречаешься?
— Не-а. — Донни старался, чтобы это прозвучало небрежно, вроде «сегодня нет», а вышло «никогда не встречался, и ты это знаешь».
Вера, выгнувшись назад, положила руку на спинку, в её глазах загорелись огоньки.
— Да неужели никто и не смотрит в твою сторону? Ой, не верю.
— Просто я не спешу, вот и всё, — отозвался Донни с заднего сиденья.
Он видел, как двое амигос обменялись быстрым понимающим взглядом Зак уже не раз поднимал эту тему, убеждённый, что Донни просто предъявляет к девушкам такие высокие требования, что любая кандидатка в его подружки заранее оказывается обречена на провал. Донни обычно возражал, что глубоко травмирован своим последним опытом серьёзных отношений. Тут Вера обычно совершала коварный обходной манёвр и накидывалась на него с фланга, обвиняя в том, что он просто выдумал эту таинственную последнюю подружку — которую они с Заком никогда не видели, — чтобы облегчить себе жизнь, прикрываясь романтической катастрофой. Идеальная возлюбленная Донни была настолько идеальна, что просто не могла существовать в действительности, говорила обычно Вера. Или: настолько идеальна, что просто не захотела бы иметь с ним дела. Впрочем, ничего странного в этом нет: многие люди именно так и проживают свою жизнь.
Зак и Вера утверждали, что просто хотят видеть своего друга счастливым. Счастливее, чем он есть.
Донни, считая себя человеком почтительным и вежливым, настоящим джентльменом, менял тему. Про себя же думал: только посмейте меня жалеть!
Прихлёбывая накофеиненную колу и слушая музыку, они пожирали милю за милей. Они были одни на дороге, когда Зак почуял запах горящих прокладок.
Никто из них и не подозревал о том, как сильно им будет не хватать машины, с каким сожалением они будут вспоминать о ней несколько дней спустя.

— Нам надо сделать что-то непредсказуемое, — сказал Донни.
— Это что, новая теория? — Вера была не в настроении.
День сменялся ночью. Они шли уже по крайней мере неделю, если судить по закатам и восходам.
— Будь нам суждено шагать по пустыне веки вечные, ad infinitum, то мы бы нашли ещё еды, — сказал Донни. — А теперь нам предстоит сделать что-то, встряхнуть эту систему. Сотворить что-нибудь. Заявить о себе способом, который не имеет ничего общего со стереотипами.
— Тогда я заявляю, что упаду сейчас прямо здесь и буду спать, — сказал Зак, тяжело опускаясь на песок.
— Ты же раньше говорил совсем другое, — сказала Вера скорее устало, чем удивлённо.
— Нет, Вера, — ответил Зак. — Я всё вижу. Никакие объяснения тут не работают. А значит, в логике выхода нет. Именно к такому ответу приходишь, когда испробуешь все остальные. Так, Донни?
Он пожал плечами.
— С той только разницей, что я не знаю, что предложить.
— Можем пойти назад, к машине, — сказала Вера. Они уставились на неё.
— Шутка, — сказала она и подняла руки, сдаваясь. Прикрыв ладонью глаза, она рухнула спиной на песок так внезапно, словно из неё вынули позвоночник.
Зак расположился около — не настолько рядом, чтобы прижаться, но достаточно близко, чтобы заявить на неё свои права, — как пехотинец, который научился ложиться в полной амуниции и засыпать, где придётся. Скоро он уже похрапывал, но его заглушал ветерок, который всегда поднимался в пустыне на рассвете — негромкий, но шуршание песка просто выводило из себя. Зак перекатился на живот и уткнул лицо в ладони — в крохотный уголок темноты. Прячет голову в песок, подумал Донни, всё ещё раздражённый тем, с какой готовностью, без лишних вопросов, его друзья приняли причудливую ситуацию, в которой они оказались.
Донни стянул с себя ботинки, раз-два. Глядеть кругом было не на что: только небо, песок, редкие растения и двое спящих людей. Он не чувствовал усталости. Его сердце яростно билось.
Он взвесил на руке ботинок. Пыльный и заскорузлый, накопленный жар шёл от него, как от хлеба, только что вынутого из духовки. Раз-два.
Раз: взяв ботинок за нос, Донни ловко тюкнул каблуком прямо в затылочную ямку Зака, туда, где позвоночник встречается со стволом мозга. Зак обмяк, а Вера не шелохнулась. Оба были измучены; в погоне за снами их души уже неслись по другим местам. Донни сел Заку на голову и вминал её в песок до тех пор, пока он не перестал дышать.
Донни сразу испытал подъём. Все признаки налицо: точность, заряжающие энергией удары сердца, расширенные зрачки, эрекция и веселящий адреналиновый прилив от сознания того, что он прав. Он что-то делает, совершает декларативный поступок.
В конце концов, разве не для этого нужны друзья?
Два: вблизи не было каменных обломков величиной с кулак или просто круглых камней, поэтому Донни взял второй ботинок и им изо всей силы стукнул женщину по затылку, чтобы не глядеть на свежую кровь, пока будет насиловать Веру. Но ко второму разу она всё равно была вся в крови. Она, похоже, даже разочек кончила, исключительно благодаря рефлексу. Донни двумя пальцами сжал ей нос, а ладонью заткнул рот и держал так до тех пор, пока она не задохнулась. Пока она остывала, он взял её ещё раз. Да, давненько он не трахался. Он проснулся, лёжа на ней, от непривычного положения ныла шея. Под его тяжестью Вера частично ушла в песок и теперь лежала, наполовину погребённая, но уже не могла ни жаловаться, ни критиковать, ни судить его. Или испытывать к нему жалость.
Их бутылка с водой была выпита досуха. В пустыне лучше идти ночью, чем днём. И Донни принял меры.
Он бросил своих спутников и пошёл дальше, один, и шёл так до тех пор, пока каблуки его башмаков не стёрлись дочиста. Если он когда-нибудь найдёт цивилизацию, то сильно пожалеет потом.

Глен Хиршберг

Первые сборники рассказов Глена Хиршберга, «Американские идиоты» («Эртлинг», 2006) и «Два Сэма» («Кэролл и Граф», 2003), получили премии Международной гильдии хоррора и были названы журналом «Locus» в числе лучших книг года. Его перу принадлежит роман «Дети Снеговика» («Кэролл и Граф», 2002); кроме того, он пять раз становился финалистом Всемирной премии фэнтези. В настоящий момент он как раз заканчивает два романа и третий сборник рассказов. Совместно с Деннисом Этчисоном и Питером Аткинсом он основал «Ревю «Тьма-на-колёсах»», актёрскую труппу, которая ставит истории о привидениях и каждый октябрь разъезжает с ними по западному побережью Соединённых Штатов. Его проза появляется во многих журналах и антологиях, среди которых — «Ужасы», «Лучшее за год», в «Тёмные ужасы 6», «Инферно», «Темнота», «Батут» и «Кладбищенский танец». Он преподаёт технику письма и методику её преподавания в Сан-Бернардино, Калифорния.
Два Сэма

Посвящается вам обоим

То, что заставляет меня проснуться, — не звук. Сначала я совершенно не понимаю, что случилось. Может быть, где-то землетрясение и дрожит земля, или грузовик подскочил на ухабе, проезжая мимо пляжа, Клифф-Хауса, действующих экспонатов Музея механики, мимо нашей квартиры, до ровного отрезка объездного шоссе, которое ведет к более тихим пригородам Сан-Франциско. Я лежу неподвижно, стараясь не дышать, сам не знаю почему. От узора неверного утреннего света на слегка косых стенах и на неровном полу спальни комната выглядит нереальной, словно отражение из проектора, установленного на утесах за четверть мили отсюда.
Потом я снова чувствую движение. Прямо рядом со мной. Я тут же улыбаюсь. Не могу удержаться.
— Опять за свое, да?
Это наша игра. Он стучит крошечными кулачками, дрыгает ножкой, прижимается к животу — к мягким податливым стенкам своего теплого мирка — и, когда я кладу на него ладонь, замирает, таится и вдруг снова ударяет ножкой.
Поначалу эта игра пугала меня. Я помнил о табличках на аквариумах, предупреждавших о том, что не следует стучать по стеклу: от этого у рыбок случаются сердечные приступы. Но он любил играть. И сегодня ночью слабые толчки его новой жизни — как волшебные пальчики — пробегали по моему позвоночнику к плечам. Успокаивали меня, прогоняли страх. Осторожно откинув простыни, стараясь, чтобы Лиззи не проснулась, я наклоняюсь ближе к ее животу и тут же понимаю, что проснулся не из-за этого.
За долю секунды я холодею. Мне хочется замахать руками над головой, прогнать их прочь, как комаров или пчел, но я ничего не слышу. В этот раз — нет. Сейчас — лишь наползающая сырость, тяжесть в воздухе, точно густеющая волна тумана. Растерянный, я вытягиваюсь на постели и опускаю голову на горячий круглый живот Лиззи. Возможно, я не прав, думается мне. Я могу ошибаться. Я прижимаюсь ухом к ее коже, задерживаю дыхание, и — еще один ужасный момент — я совершенно ничего не слышу, только шум вод. Я думаю о той еврейской парочке из нашей группы в Брэдли, которые начали приходить на занятия, когда у нее уже был срок в семь месяцев. Они ходили ровно пять недель, и иногда та женщина протягивала руку, чтобы дернуть своего мужа за пейсы, и мы все улыбались, представляя, как это будет делать их дочь, а потом они перестали приходить. Однажды утром женщина проснулась и почувствовала себя непривычно опустошенной, она проходила в таком состоянии несколько часов, а потом просто села в свою машину и приехала в больницу, уже зная, что ребенок мертв.
Прямо под моим ухом что-то пошевелилось — как раз сейчас. Я слышу это «что-то» внутри моей жены. Слабо, нечетко, безошибочно. Стук. Стук.
— «Он так на дудочке играл… — пел я, совсем тихо, едва касаясь губами кожи Лиззи, — …что все пускались в пляс…» — Раньше я пел другую песню. Может быть, та была лучше. В этой есть несколько слов, которые не дают мне покоя, и, может быть, я зря ее напеваю. Сейчас эти строчки начинают раздаваться у меня в ушах, точно музыка очень тихо играет в соседней комнате, — «…я тебя на танец звал, ты не отозвалась. Напрасно я тебя искал, но продолжал искать».
Тогда я и получил первый урок — все повторяется. Я не вспоминал об этой песне с прошлого раза. Может, они принесли ее с собой?
Посреди кутерьмы привычных мыслей у меня в голове появилась новая и выплыла, крутясь, на поверхность. Было ли это в первый раз? Чувствовал ли я тогда эту сырость? Слышал ли эту песню?
Я не могу вспомнить. Я помню, как в ванной закричала Лиззи.
Я тихонько отодвинулся к своему краю кровати, потом сел, сдерживая дыхание. Лиззи спокойно лежит, крепко обхватив живот снизу, словно может удержать в себе того, кто находится внутри, еще несколько дней. Ее подбородок плотно уперся в грудь, спутанные темные волосы раскинуты по подушке, располневшие ноги обхватили огромную голубую диванную подушку. Стоит поставить ее на ноги, подумалось мне, и она будет выглядеть точно маленькая девочка на игрушечной лошадке. Тогда бы малыши хлопали в ладоши и смеялись, как они это делали, завидев ее. Раньше. В тысячный раз за последние несколько недель мне приходилось подавлять в себе желание снять с ее лица очки с квадратными стеклами, в черной оправе. Она настаивала на том, чтобы спать в них, с того самого дня, в марте, когда новая жизнь внутри нее стала — по словам доктора Сиджер, женщины, которая, как считает Лиззи, спасет нас, — «способной удержаться». Сейчас бороздка от очков на ее носу — красная и глубокая, а глаза — всегда странно маленькие, точно запавшие в глазницы, как будто опасливо отодвинувшиеся от непривычной близости мира, его четких граней.
— Утром, когда я просыпаюсь, — возмущенно говорит мне Лиззи, как она разговаривает все время в последние дни, — я хочу видеть.
— Спи, — произношу я одними губами, и это звучит точно молитва.
Осторожно я опускаю босую ногу на холодный пол и встаю. Всегда требуется лишь миг, чтобы привыкнуть к этой комнате. После землетрясения 1989 года немного покосились стены и пол, в окнах шумит прилив, иногда доносятся крики тюленей. Когда проходишь по нашей квартире ночью, будто проплываешь над обломками кораблекрушения. На каждом столе — разобранные часы, заготовки для футляров, шаблоны детских игрушек, семисвечники, бруски дерева, стружка, опилки.
— Где вы?
Я думаю о тенях в комнате, и мои мысли, словно луч маяка, обшаривают пространство. Если это так, то мне нужно не думать. Мне не хочется приманивать тени. На спине и ногах проступает пот. Я не хочу, чтобы мои легкие наполнились этим зараженным воздухом, но я силой заставляю себя дышать. На этот раз я подготовился. Я сделаю то, что должен, если еще не слишком поздно, и я использую свой шанс.
— Где вы? — шепчу я, и что-то происходит в коридоре, в дверном проеме, выходящем в коридор. Подобие движения. Я быстро устремляюсь навстречу. Гораздо лучше, если они — там. — Я иду, — говорю я и выхожу из спальни, закрывая за собой дверь, словно это как-то может помочь, и тогда я добираюсь до гостиной, тянусь рукой к выключателю, но не зажигаю свет.
На стене над кушеткой — мы купили ее с темной обивкой, опасаясь пятен сырости, — часы «Пиноккио», первые, которые я сделал в четырнадцать лет, издают свое мерное гулкое тиканье. У них деревянные стрелки. Сейчас мне это кажется неудачным решением. Что я говорил и к кому обращался?
— Часы врут. Дом нереален. Время отстает.
«Папа Карло» — так раньше называла меня Лиззи, когда мы еще не были женаты, и после свадьбы тоже, но недолго. Я любил заходить в детский сад и смотреть, как она возится с детишками, а они толкутся у ее ног, как утята.
Папа Карло, который так старался сделать живого мальчика. Тик-так.
— Стоп, — твердо сказал я сам себе и наклонившимся стенам.
Здесь недостаточно сыро. Они где-то в другом месте.
Первый приступ волнения приходит, когда я возвращаюсь в коридор, сжимая кулаки, стараясь успокоить себя. Я смущаюсь, когда потею, и никак не могу определить, напуган я или воодушевлен. Даже еще перед тем, как я понял, что именно произошло, я снова заволновался.
Пройдя пять шагов вглубь коридора, я останавливаюсь перед дверью, где раньше была мастерская, размещались мое рабочее место и стол Лиззи, на котором она делала декорации для оформления комнат в детском саду. Это место не служило мастерской почти четыре года. Четыре года там совершенно ничего не было. Я чувствую, что дверная ручка немного влажная, когда провожу по ней ладонью, петли не скрипят, и я толчком открываю дверь.
— Хорошо, — то ли думаю, то ли произношу я, тихонько входя в комнату и закрывая за собой дверь, — все хорошо.
Слезы падают с моих ресниц, словно прятались там. Это совсем не означает, что я действительно плачу. Я сажусь на голый пол, дышу и смотрю вокруг себя на стены, такие же голые. Еще одна неделя. Две недели, отлично. Потом, может быть, это и случится — приготовленная колыбель вдруг выкатится из кладовой, коврик с собачками и кошечками сам развернется, как свиток Торы, на полу, и подвижные подвесные игрушки, которые сделали мы вместе с Лиззи, свесятся с потолка веером полярного сияния.
— Какая красота!
Слезы неприятно холодят мне лицо, но я не вытираю их. В чем может быть их причина? Я пытаюсь улыбнуться. Это частица меня, маленькая, печальная часть души, которой хочется улыбнуться.
— Может, рассказать вам сказку на ночь?
Я мог бы рассказать про опоссума. Тогда мы потеряли первого, и прошло уже больше года, а у Лиззи все продолжались припадки. Она посреди обеда срывала с себя очки, швыряла их через всю комнату и забивалась на кухне за стиральную машину. Я стоял над ней и говорил: «Лиззи, не надо», пытаясь бороться со своими чувствами, потому что не любил свое состояние в эти минуты. Чем чаще это случалось, а случалось это достаточно часто, тем больше я злился. И потому чувствовал себя паршиво.
— Ну успокойся же, — говорил я чрезвычайно ласково, чтобы как-то сгладить свою вину, но, конечно, не мог сделать этого.
Я не мог обмануть ее. Лиззи, она такая. Я знал это, когда женился на ней, даже любил ее за это: она всегда распознает в людях самое плохое. Не может иначе и никогда не ошибается.
— Тебе совершенно все равно, — шипела она, вцепившись пальцами в свои вьющиеся каштановые волосы, точно собираясь вырвать их.
— Черт тебя побери, да беспокоюсь же я.
— Для тебя это ничего не значит.
— Значит то, что значит. Значит, что мы устали, что ничего не получается, что это ужасно; и доктора говорят, что так, как правило, и бывает, и нам надо попытаться еще раз. Нам придется принять это как данность. У нас нет выбора, если мы хотим…
— Это значит, что мы лишились ребенка. Это значит, что наш ребенок умер. Ты — идиот!
Однажды я посмотрел на свою жену, с которой мы играли вместе еще со средних классов, ту, которую мне иногда удавалось сделать счастливой и делавшую счастливыми всех вокруг. Увидел ее руки, еще сильнее вцепившиеся в волосы, увидел, как ее плечи теснее прижимаются к коленям, и из меня буквально вылетели эти слова.
— Ты похожа на мячик, — сказал я.
Она подняла глаза и зло посмотрела на меня. Потом протянула руки, не улыбаясь, не избавившись от внутреннего напряжения, но желая близости. Я быстро опустился рядом, к моему мячику.
Каждый раз я давал волю своим чувствам. Я демонстративно уходил, или начинал плакать, или давал отпор.
— Давай сознаемся, что это правда, — говорил я, — мы потеряли ребенка. Я могу понять твое к этому отношение. Но я переживаю это иначе. По милосердию Божьему я не чувствую этого так, как ты.
— Потому что его не было внутри тебя.
— Это просто… — начинал я, потом осекался, потому что я действительно никогда не представлял это себе. И вообще это были не те слова, которые мне хотелось сказать. — Лиззи! Боже мой! Я пытаюсь сделать все как следует. Я делаю все для того, чтобы мы могли попытаться еще раз. Мы сможем завести ребенка. Который будет жить. Потому что все дело в этом, правда? Это — самая важная цель?
— Милый, этот ребенок просто не должен был появиться на свет, — язвительно говорила Лиззи, подражая своей матери, или, может быть, моей, или любому из десятков людей, которых мы знали. — Разве ты не так рассуждаешь?
— Я знаю, что это не так.
— А как насчет «Такое происходит не случайно»?..
— Лиззи, прекрати.
— Или: «Спустя годы ты посмотришь на своего ребенка, своего чудесного ребенка, и поймешь, что не мог бы иметь его, если бы первый выжил. Это было бы совсем другое создание». Как насчет этого?
— Лиззи! Черт побери! Да заткнись же! Я ничего подобного не говорю, и ты прекрасно это знаешь. Я говорю, что хотел бы, чтобы этого никогда не случалось. И сейчас, когда это случилось, я хочу, чтобы это осталось в прошлом. Потому что я хочу завести с тобой ребенка.
Обычно, в большинстве случаев, после этого она вставала. Я подбирал ее очки, куда бы она их ни зашвырнула, отдавал ей, она водружала их на нос и моргала, потому что весь мир несся ей навстречу. Потом она смотрела на меня, уже не так сердито. Не раз мне казалось, что она хочет коснуться моего лица или взять за руку.
Вместо этого она говорила:
— Джейк, ты должен понять.
Глядеть в эти мгновения сквозь ее линзы — все равно что вглядываться в окно за двойными стеклами, которое я никогда снова не открою. Сквозь него угадывались тени всего того, что Лиззи несла в себе и не могла похоронить в своей душе, и, казалось, не желала этого делать.
— Ты — самое лучшее из того, что случилось со мной. А это — самое худшее.
Затем она обходила вокруг меня, вокруг обеденного стола и ложилась спать. А я шел пройтись мимо Клифф-Хауса, мимо музея, иногда — почти до самых трущоб, где я бродил вдоль крошащихся бетонных стен, когда-то ограждавших самый большой бассейн в штате, а теперь ничего не защищающих, кроме болотной травы, сточных вод и эха. Иногда меня окутывал туман, и я плыл по нему, в нем, как еще один след живого дыхания, скользящий по земле в поисках лучшего мира, о котором мы все думаем, что он где-то рядом. «Откуда, — думал я, — пришли все эти мысли и как они проникли в сознание столь многих из нас?»
— Но это не совсем то, что вы хотите услышать, — неожиданно говорю я не совсем пустой мастерской и выметенному полу, — верно?
На секунду я впадаю в панику, борюсь со жгучим желанием вскочить и бежать к Лиззи. Если они вернулись сюда, тогда я в любом случае опоздал. А если нет — мой внезапный рывок, должно быть, лишь напугает их, заставив скрыться. Мысленно я обдумываю, что могу сказать, чтобы удержать их, настороженно оглядывая комнату здесь и там, вверх до потолка и снова — вниз.
— Я собирался рассказать вам про опоссума, правильно? Однажды вечером, может быть через восемь месяцев или позже, после того как один из вас… — Слово свернулось у меня на языке, точно дохлая гусеница. Но я все равно сказал это: — …родился.
Ничто не кричит мне в лицо, не летит в меня, и мой голос не срывается. А я думаю, что в комнате возник трепет. Даже занавеска качнулась. Я должен верить. И сырость здесь все еще ощущается.
— Это было довольно занимательно, — быстро произношу я, не сводя глаз с того места, где чувствовалось трепетание.
Лиззи толкнула меня ногой и разбудила. «Ты слышишь?» — спросила она. Конечно, я слышал. Что-то быстро, громко скреблось, клик-клик-клик — доносилось как раз отсюда. Мы подбежали и увидели, как хвост исчез за комодом с зеркалом. Тогда там стоял комод, я сделал его сам. Ящики выдвигались в стороны, и ручки образовывали нечто вроде физиономии, вырезанной на тыкве, просто смеха ради, понимаете? Я опустился на четвереньки и обнаружил здоровенного белого опоссума, который не мигая уставился прямо на меня. Я прежде не знал, что здесь водятся опоссумы. Зверек глянул на меня и перевернулся кверху лапами. Прикинулся мертвым.
Я опрокинулся навзничь, подняв ноги вверх. Это как воспоминание, сон, воспоминание о сне, но я почти поверил, что ощутил тяжесть на подошве одной ноги, как будто кто-то взобрался на нее.
— Я взял метлу. Ваша ма… Лиззи взяла помойное ведро. И потом, я не знаю, часа три, должно быть, мы гоняли этого зверька кругами по дому. Окна были открыты настежь. Все, что ему нужно было сделать, — запрыгнуть на подоконник и выскочить прочь. Вместо этого он спрятался за комод, притворяясь мертвым, пока я не ткнул его метлой. Потом он бегал вдоль плинтуса и снова шлепался кверху лапами, как бы говоря: ну все, теперь-то я уж точно умер, — и мы никак не могли заставить его убежать через окно. Мы не могли заставить его делать что-нибудь еще, кроме как прикидываться мертвым. Снова, и снова, и снова. И…
Я остановился, смущенно опустил ноги и сел прямо. Я не рассказываю, что случилось дальше. Как в без четверти четыре утра Лиззи уронила помойное ведро на пол, посмотрела на меня и разрыдалась. Швырнула свои очки о стену, разбив одну линзу, и плакала, плакала, а я, страшно уставший, стоял рядом с опоссумом, лежавшим животом кверху у моих ног, и морской воздух наполнял комнату. До этого мы смеялись. Я едва держался на ногах от изнеможения, я так любил посмеяться вместе с Лиззи.
— Лиззи, — сказал я, — вот что я хочу сказать, черт подери. Не все может иметь к этому отношение. Разве и это — тоже? Разве все, что мы думаем или делаем, всю оставшуюся жизнь…
Но, конечно, имеет отношение. Думаю, я даже тогда знал, что имеет. И это было всего лишь после первого.
— He хотите погулять? — заботливо, внятно спросил я, потому что это было именно то самое.
Единственное, что я мог придумать, и, значит, единственный шанс, который у нас был. В самом деле, как заставить ребенка слушать? Я бы не додумался.
— Мы пойдем погулять, хорошо? Перед сном?
Я все еще ничего не вижу. В большинстве прочих случаев я почти ловил мелькнувший край тени. Оставив скрипнувшую дверь открытой, я направился в комнату. Натянул свой непромокаемый плащ поверх широких трусов и футболки, обулся в тенниски на босу ногу. Лодыжки будут мерзнуть. В карманах плаща я нащупал картонный коробок спичек и крошечный серебряный ключик. Прошло по меньшей мере два месяца с тех пор, как они приходили в прошлый раз, или хотя бы с тех пор, как дали мне знать об этом. Но я был готов.
Шагнув на крыльцо, я, выждав несколько секунд, дернул на себя, закрыл дверь, и меня переполнили прежние ощущения, воспоминания о первом дне, — словно, вернувшись туда, я впервые ощутил свою готовность. Сейчас, как и два года тому назад. Спустя год после того, первого. В полусне, почти что грезя наяву, я был захвачен непреодолимым желанием приложить ухо к животу Лиззи и спеть ее новому обитателю. Почти шестимесячному. Я представил себе, что вижу сквозь кожу своей жены, и смотрел на пальчики ножек и ручек, проступающие в красной влаге — точно линии на волшебном фонаре.
— Ты — мое солнышко… — начал я и уже знал, чувствовал: что-то еще было со мной рядом.
Была сырость и абсолютная тишина в комнате, совсем около меня. Я не могу это объяснить. Кто-то прислушивался.
Я действовал инстинктивно, разом бросившись и внезапно сдернув с Лиззи все простыни, и Лиззи моргала и щурила глаза без очков, пытаясь рассмотреть меня и простыни на постели, свернутые в ком.
— Это где-то здесь, — пробормотал я, хватая пустое пространство обеими руками.
Лиззи только рассерженно прищурилась. Наконец, когда миновало несколько секунд, она схватила меня за руку, которой я размахивал, в воздухе, и прижала ее к своему животу. На ощупь ее кожа была гладкой и теплой. Мой большой палец скользнул в ямку ее пупка, ощутив знакомый узелок, и я почувствовал себя очнувшимся. Напуганным, смущенным и нелепым.
— Это только Сэм, — сказала она, ошеломив меня.
Казалось невозможным, что она собиралась позволить мне выиграть в этой схватке. Потом она улыбнулась, прижимая мою ладонь к живому существу, которое было создано нами обоими.
— Ты, я и Сэм. — Она сильнее прижала мою руку, провела ею вдоль живота.
Мы занимались любовью, поддерживая друг друга. Вскоре после того как Лиззи уснула, как раз когда я сам уже практически засыпал, мне показалось, что, возможно, она права, — даже более права, чем сама представляет. Может быть, это были только мы и Сэм. Тот, первый Сэм, которого мы потеряли, возвращался приветствовать своего преемника.
Конечно, он приходил не только затем, чтобы послушать или посмотреть. Но откуда мне это знать, кстати? И откуда мне знать, было ли то, что происходило, знаком присутствия? Этого я не знал. И когда это повторилось снова, на следующую ночь, когда Лиззи сладко спала и я не был уже так растерян, я отодвинулся в сторону, освобождая место, чтобы мы могли перешептываться.
Интересно, сейчас вы оба рядом со мной? Я стою на нашей открытой веранде и прислушиваюсь, стараюсь почувствовать изо всех своих сил. Пожалуйста, Господи, позволь им обоим быть со мной. Не с Лиззи. Не с тем, новичком. Это единственное имя, которым мы позволяем себе его называть сейчас. Новичок.
— Ну, давай, — говорю я кружевной завесе тумана, плывущей по воздуху со стороны Сутро-Хейтс, точно сама атмосфера образует барельеф, становясь художественным фоном происходящего. — Пожалуйста. Я расскажу вам о тех днях, когда вы родились.
Я спускаюсь по кривым деревянным ступенькам к нашему гаражу. В моем кармане между пальцев скользит маленький серебряный ключик, гладкий, прохладный — как крошечная рыбешка. Я чувствую туман и постоянный запах чеснока, доносящийся от недавно построенного здания, что возвышается на самом верху утесов и зовется Клифф-Хаус, — три предыдущих развалились или сгорели дотла. Наконец я понимаю, в чем дело, и слезы наполняют мои глаза.
На этот раз мне вспоминается Вашингтон, округ Колумбия, трава, бурая и выгорающая в лучах ослепительного августовского солнца, когда мы носились по Мэлл от музея к музею в отчаянной, сумасшедшей гонке за сыром. Шел девятый день тетрациклиновой программы, которую предписывала доктор Сиджер, и Лиззи, казалось, немного устала, а я чувствовал, что стенки моего кишечника болезненно напряжены и опустошены дочиста, — подобное ощущение бывает на зубах после визита к злодейски тщательному стоматологу. Я страстно мечтал о молоке, и меня начинало подташнивать при одной мысли о нем. Опустошенное, лишенное его бактерий, их мягкого, успокоительного обволакивания, мое тело, казалось, ощущало слабость, становилось сухой шелухой.
Это был симптом, как объяснила нам доктор Сиджер. Мы проверились — сдали анализ на свинец, вынесли бесконечные анализы крови, например на пролактин, волчаночный антикоагулянт, тиротропин. Мы бы прошли и больше тестов, но врачи не посоветовали нам их проходить, да и нашей страховки бы не хватило.
— Пара выкидышей на самом деле не стоят того, чтобы вести серьезное разбирательство вашего случая. — Три разных врача повторяли нам слово в слово. — Если это произойдет еще пару раз, мы поймем, что что-то действительно не так.
В конце концов, существовала теория доктора Сиджер, описывающая бактерии, которые продолжают жить в теле годами, десятилетиями, заключенные в фаллопиевых трубах, или спрятанные в тестикулах, или просто плавающие в крови, переносимые токами сердца по бесконечному, бессмысленному кругу.
— Механизм образования человеческого организма так сложен, — говорила она нам, — так кропотливо, мастерски создан. Если в него вмешивается что-то чужеродное, как птица попадает в двигатель реактивного самолета, все просто взрывается.
«До чего утешительно», — подумалось мне, но я не сказал этого вслух на первой консультации, потому что, когда я глянул на Лиззи, она выглядела более чем успокоенной. Она, казалось, была голодна, сидя на краешке своего стула, с головой, нависавшей над столом доктора Сиджер; она была такая бледная, худенькая и напряженная, как изголодавшийся голубь, которого дразнят хлебными крошками. Мне хотелось взять ее за руку. Мне хотелось разрыдаться.
Как выяснилось, доктор Сиджер была права, или в тот раз нам просто повезло. Потому что с выкидышами дело обстоит так: три сотни лет существует научная медицина, но никто ни фига не знает. Это просто случается, говорят люди, как синяк или простуда. Думаю, так оно и есть. Я хочу сказать: просто случается. Но не как простуда. Как смерть. Потому что это и есть смерть.
Итак, десять дней доктор Сиджер заставляла нас глотать таблетки тетрациклина, словно забрасывать глубинные бомбы, сметающие взрывом все живое внутри нас. И в этот день в Вашингтоне — мы отправились в гости к моей сестре. Первый раз я ухитрился уговорить Лиззи выбраться к дальним родственникам, с тех пор как все это началось. Мы съездили в музей Холокоста, стараясь найти что-нибудь достаточно впечатляющее, что могло бы отвлечь нас от голода и нашей отчаянной надежды на то, что мы очистимся от заразы. Но это не сработало. И тогда мы пошли в ресторан Смитсонов. И за три человека до кассы Лиззи внезапно вцепилась мне в руку, я посмотрел на нее, и это была прежняя Лиззи, с горящими глазами под черной оправой очков, с улыбкой, которая была потрясающе светлой.
— Что-нибудь молочное, — сказала она. — Немедленно!
Мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Я не видел свою жену такой уже очень долго, и от моего ошарашенного взгляда на ее лице зажглась новая улыбка. С видимым усилием она вернула свое прежнее выражение лица.
— Джейк, пойдем.
Ни в одном из музейных кафе не было того, что нам нужно. Мы платили за вход и бегом бежали мимо скульптур, диорам с животными и документов на пергаменте к кафе. Во все глаза глядели на йогурты в пластиковых упаковках и чашки с тапиокой, поблескивавшей перед нашими горящими от возбуждения взглядами, точно покрытая льдом гладь Канадских озер. Но нам были нужны колечки с чеддером. Наконец мы остановили свой выбор на слойках с сыром. Мы присели на край фонтана и кормили друг дружку, словно дети, словно любовники.
Нам было мало. Голод не утихал ни в одном из нас. Иногда мне кажется, он не утих до сих пор.
Боже мой, и все-таки это было так славно. Губы Лиззи, облизывающие мои пальцы, — все в оранжевых пятнах, этот мягкий восхитительный хруст, когда каждую отдельную слойку раскусываешь во рту, запорашивая крошками зубы и горло, а брызги фонтана падали на наши лица, и мы, каждый по отдельности, грезили о будущих детях.
Вот почему, в конце концов, я должен сделать это, понимаете? Мои два Сэма. Мои потерянные и любимые. Потому что, может быть, то, что говорят все вокруг, — правда. Может быть, по большей части выкидыши просто случаются. А потом для большинства пар это однажды перестает происходить. И потом — если, конечно, на это останется время — ты начинаешь забывать об этом. Не про то, что произошло. Не про то, что было потеряно. Но о том, что значит — потерять или, по крайней мере, как себя при этом чувствуешь. Я пришел к убеждению, что одиночество не лечит горе, но, возможно, если наполнить жизнь событиями…
Пальцы в моем кармане нащупывают серебряный ключ, и я глубоко вдыхаю сырой воздух. Нам всегда очень нравилось здесь, Лиззи и мне. Несмотря ни на что, мы не могли заставить себя уехать отсюда.
— Давайте я покажу вам, что внутри, — говорю я, стараясь избежать умоляющих интонаций.
Думаю, я слишком затягиваю. Они устали. Они вернутся обратно в дом. Я приподнимаю древний, проржавевший висячий замок на двери нашего гаража, кручу его в руках, чтобы в слабом свете разглядеть замочную скважину, и вставляю в нее ключ.
Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я заходил сюда, — мы использовали гараж в качестве кладовой, а не для того, чтобы ставить туда свою старую «нову», — и я забыл, как тяжело открывается пропитавшаяся солью деревянная дверь. Она отворяется со скрипом, скользнув по мостовой, покачиваясь на своих петлях. Как я впервые понял, что в нашей комнате появился нерожденный первенец? Запах неспелого лимона, свежий и кислый одновременно, запах Лиззи. Или, может быть, это была песня, вдруг всплывавшая в памяти, вновь и вновь слетавшая с моих губ.
«И лишь наутро понял я, с кем эту ночь провел».
Первое, что я вижу, едва мои глаза привыкли к темноте, это прямой гневный взгляд моего деда, смотрящего на меня со своего портрета: с истончившимися всклокоченными волосами на голове, похожими на взметенную порывом ветра паутину, с полоской прямых, ожесточенно сжатых губ, в наполовину застегнутом судейском наряде. А вот его глаза, один голубой, другой зеленый, которые, как он однажды сказал мне, позволяют ему смотреть стереофильмы без специальных очков. Борец за права детей еще до того, как для подобных вещей появилось название, трижды бывший кандидатом в Сенат и трижды провалившийся на выборах, он заимел себе врага в лице собственной дочери — моей матери, — потому что слишком сильно хотел иметь сына. Его волновала судьба Лиззи. Он занимался делами ее отца, подыскал ему работу, заставил посещать консультации по семейным вопросам, проверял его присутствие в городе каждый вечер, несмотря ни на что, в течение шести лет, пока Лиззи не ушла из семьи. В течение восьми месяцев, с того дня, когда доктор Сиджер подтвердила, что у нас третья по счету беременность, его портрет висел рядом с часами «Пиноккио» на стене в гостиной. Сейчас — здесь. Еще одна потеря.
— Ваш тезка, — говорю я двум моим призракам.
Но я не могу оторвать взгляда от своего деда. Сегодня для него тоже наступит конец, понимаю я. Настоящий конец. Память о нем уплывет в вечный покой. Мог бы ты увидеть внуков своими трехмерными глазами? Мог бы ты их спасти? Мог бы придумать другой, лучший путь решения? Потому что у меня начинаются сложности.
— Хотя, по правде, его звали Натан. Но меня он часто называл Сэмом и Лиззи — тоже.
Вот почему Лиззи позволила мне победить в споре и все равно назвать второго ребенка Сэмом. Не потому что она допускала мысль о том, будто первый ребенок должен иметь собственное имя, не такое, как второй. Сэм — отличное имя, не важно — мужское или женское. И поэтому, кем бы ни родился первый ребенок, второй стал бы другим. Стал бы.
«Послушай, Лиззи, — мысленно говорю я воздуху. — Ты думаешь, я не понимаю? Но я понимаю».
Если мы выдержим этой ночью и наш ребенок еще будет с нами утром, у него будет другое имя. Не Сэм и не Натан, хотя Натан настаивал бы на Сэме.
Я заставляю себя пройти вглубь гаража. Ничего нового не будет обнаружено. Но у двери к морозильнику для мяса, где любитель спортивной охоты, снимавший этот дом до нас, хранил свою оленину и лосятину в упаковках из вощеной бумаги, я внезапно останавливаюсь.
Я их чувствую. Они все еще здесь. Они не вернулись к Лиззи. Они не толкутся у ее пупка, бормоча своими ужасными беззвучными голосками. Вот как я себе представляю то, что происходило. Первый Сэм выжидал, следя за мной, парил рядом с новой жизнью, обитающей в Лиззи, точно колибри над цветком, потом нырял в него, щебетал о своем прекрасном мире, где нет места страхам, по крайней мере — одному страху. Может быть, тот мир, о котором мы все мечтаем, действительно существует, и единственный шанс попасть в него — просочиться из женского лона наружу. Может быть, там, где сейчас находятся мои дети, лучше? Боже, я хочу, чтобы там было лучше.
— Вы рядом с тетрадями, — говорю я и почти улыбаюсь, когда моя рука безвольно соскальзывает с ручки морозильника.
Пошатываясь, я направляюсь к поставленным друг на друга коробкам, в беспорядке стоящим вдоль задней стены. Верхняя в ближайшем штабеле слегка приоткрыта, ее картон прогнил и воняет, когда я отгибаю края назад.
Вот они. Простые тетради для школьных сочинений, которые Лиззи купила, чтобы вести дневник о жизни ее двух первых детей, дней за 280 до того, как мы должны были узнать о них.
— Я не могу сюда заглядывать, — вслух говорю я, но не могу удержаться.
Я вынимаю из коробки верхнюю тетрадь, кладу на колени и сажусь читать. Конечно, это ощущение тяжести на моих коленях — лишь воображаемое. Словно кто-то еще присел на них. Как ребенок, чтобы рассмотреть фотоальбом.
— Папочка, расскажи мне о мире, в котором меня нет.
Внезапно я прихожу в замешательство. Мне хочется объяснить. Первая тетрадь, другая, наполовину написана мной, не просто записи Лиззи. Но эта… Я был в отъезде, Сэм, по делам, почти месяц. И когда я вернулся… Я не смог. Не сразу. Я даже не мог видеть, как это случилось. И через две недели…
— В тот день, когда ты родился, — бормочу я, словно напевая колыбельную, — мы ездили в лес, где растут секвойи, вместе с Жирафами. — То, что бы это ни было, эта тяжесть у меня на коленях, немного шевелится. Устраивается поудобнее. — Это не настоящая их фамилия, Сэм. Их зовут Жирарды. Жирафы — так их, полагаю, стали бы называть вы. Они такие высокие. Такие забавные. Они посадили бы вас к себе на плечи, чтобы вы могли дотянуться до таблички «Выход» и плиток на потолке. Они подбрасывали бы вас высоко вверх и ловили, а вы визжали бы от восторга.
Был декабрь, сильно подморозило, но светило солнце. Мы остановились на заправочной станции по дороге в лес, и я пошел купить печенье. Ваша мама пошла в уборную. Ее не было очень долго. Когда она вышла, она просто посмотрела на меня. И я понял.
Мои пальцы открыли тетрадку, разделяя страницы. Они тоже сырые. Половина из них сгнила, слова, написанные цветными чернилами, похожи на цветы, расплющенные на страницах, утратившие форму, хотя их значение осталось ясным.
— Я ждал. Я внимательно смотрел на твою маму. Она внимательно смотрела на меня. Джозеф — мистер Жираф — вошел, чтобы узнать, почему мы так задерживаемся. Ваша мама просто продолжала смотреть. Потом я схватил в охапку две пачки печенья, подошел к кассе и заплатил за них. И ваша мама забралась в фургон рядом со мной, а Жирафы включили свою громкую, ритмичную, веселую музыку. И мы поехали дальше. Когда мы приехали в лес, там было почти совсем пусто и стоял какой-то запах, хотя все деревья были замерзшие. Мы не могли ни почувствовать аромат пыльцы, ни увидеть почки на ветвях, там были только солнечный свет, голые ветви и этот туман, поднимающийся вверх, зацепляющийся за ветки и свисающий с них, как призрачная листва. Я старался держать вашу маму за руку, и поначалу она мне это позволяла. А потом — нет. Она исчезла в тумане. Жирафам пришлось пойти ее искать, когда было пора ехать домой. Уже почти стемнело, когда мы залезли в фургон, и никто из нас не произносил ни слова. И все, что я мог придумать, когда в последний раз глотнул этого воздуха, было: «Ты видишь это? Видишь ли ты эти деревья, сын мой, дочь моя, на своем пути из этого мира?»
Теперь, в беспомощности, я резко склоняю голову, погружая ее в сырой воздух, как будто там — волосы ребенка, мои губы шевелятся, монотонно напевая слова из тетради, лежащей у меня на коленях. Я читал их только однажды, в тот вечер, когда Лиззи писала их, когда она в конце концов перевернулась на спину, уже без слез, ничего уже не оставалось, прижала тетрадь к груди и уснула. Но я их еще помню. Вот набросок, первый, похожий на желудь с зазубриной на верхушке. Рядом с ним Лиззи нацарапала: «Ты — маленькая фасолинка».
В тот день, перед тем как он умер. Потом идут пометки, точно молитвенные четки: «Мне так жаль. Мне так жаль, что я не могу узнать тебя. Мне так жаль, что этот день миновал, жаль, что прекратилось кровотечение. Мне так жаль, что я никогда не смогу стать твоей матерью. Мне так жаль, что ты никогда не сможешь быть частью нашей семьи. Мне так жаль, что ты покинул нас».
Я знаю и следующую страницу. «Я не хочу… Телефонный звонок от того, кто не знает, что случилось, и спрашивает, как я себя чувствую; звонок от того, кто знает, с вопросом, как у меня дела; забыть все это, навсегда, забыть тебя».
И потом, внизу страницы: «Я люблю туман. Люблю тюленей. Люблю даже свою мать. Люблю Джейка. Люблю тебя, ведь я тебя знала. Я люблю тебя за то, что знала тебя».
Сделав один долгий, судорожный вдох, я словно стараюсь осторожно выбраться из-под спящей кошки, вытягиваю ноги, кладу тетрадку на отдых в коробку, закрываю ее и встаю. Пора. Момент не пропущен, он настал. Я возвращаюсь к морозильнику и поднимаю тяжелую белую крышку.
Даже когда я заглядываю внутрь, все выглядит так же, как в тот день, когда я вынес из дома портрет моего деда и носился то в гараж, то из него, открывая коробки, трогая старые ненужные велосипеды и охотничьи лыжи, которыми я бы в жизни не воспользовался. Если бы она упаковала это в провощенную бумагу и положила на дно морозильника, я бы принял это за мясо и оставил там. Но Лиззи — это всегда Лиззи, и вместо провощенной бумаги она взяла красный и голубой ватман в своей комнате для занятий, сложила бумагу аккуратными квадратиками с идеально ровными углами, прикрепив на каждый по звездочке. И я вынул их, так же, как делаю это сейчас.
Они так зябко лежат у меня в руках, словно в колыбели. Вот красный сверток. Вот голубой. Такие легкие. Честно говоря, самое поразительное в том, как они завернуты, — то, что она вообще смогла это сделать. Из другой коробки я вынул золотистое одеяло. Оно лежало на нижней постели моей двухъярусной кровати, когда я был маленьким. В первый раз, когда Лиззи лежала на моей постели — когда меня там не было, — она лежала как раз на нем, завернувшись в него. Я расстилаю его сейчас на холодном бетонном полу и осторожно кладу на него свертки.
На иврите слово, означающее «выкидыш», переводится как «то, что уронили». Это не более точное определение, чем любое из тех, которые люди придумали для всего — в целом, очевидно, непостижимого — процесса репродукции, не говоря уж о слове «зачатие». Разве это и есть то, что мы делаем? Оплодотворяемся? Созданы ли наши дети буквально из наших грез? Возможно ли, что выкидыш, в конце концов, лишь преждевременный выход в наш мир?
Тихонько, краешком ногтя на большом пальце я отворачиваю верхний край красного свертка и раскрываю его. Он раскладывается как фигурка оригами, отгибаясь краями на одеяло. Я раскрываю голубой сверток и развожу в стороны края, открывая его шире. Последняя пародия на процесс рождения.
Подумать только, как смогла она сделать все это? В первый раз мы оба находились дома, и она была в ванной. Она попросила меня принести ей лед. «Для исследований, — как она сказала. — Им это нужно для исследований». Но они взяли это для исследований. Как она сумела получить это назад? И когда это произошло со вторым — тоже. И она ничего не сказала, ни о чем не попросила.
— Где она хранила вас? — бормочу я, глядя не мигая на бесформенные красно-серые брызги, на свернутую в узелок ткань тела, которая когда-то могла стать сухожилием или кожей.
Когда-то это было Сэмом. На красной бумажке я вижу немного больше, бугорок чего-то смерзшегося, с красными ниточками, выходящими из него, извиваясь точно спиральки, приставшие к бумаге, похожие на лучи солнца. В голубом свертке видны лишь красные точки и несколько ниточек-волокон. Совершенно ничего.
Я думаю о своей жене, которая там, наверху, в нашей спальне, спит, обняв руками своего ребенка. Того, который не станет Сэмом. Того, кто, возможно, будет жить.
Коробок выскальзывает из моего кармана. Я чиркаю спичкой, зажигая жизнь, и ее крохотный огонек согревает мне ладонь, наполняет гараж теплом, вспыхивает, впитывая кислород из сырости. Поможет ли это? Откуда мне знать? Я знаю только, что все это я себе воображаю. Выкидыши были вызваны неудачами, недостатком гормонов, вирусом в крови. Горе, сидевшее во мне, было не менее глубоко, чем у Лиззи, просто оно дольше дремало. И сейчас сводит меня с ума.
— Но если там, где вы находитесь, лучше… И если вы пришли сюда, чтобы сказать Новичку об этом, позвать его с собой…
«Той ночью, дорогая, когда тебя любил…» Я услышал, что произношу эти слова, а потом запел как субботнее благословение, как ханукальную песнь, как то, что человек поет в пустоту темного дома, заклиная темноту отступить на день, на семь дней.
«Той ночью, дорогая…» Я опустил спичку на красную бумагу, потом — на голубую. И в то мгновение, когда мои дети истаяли в огне, клянусь, я услышал, как они запели вместе со мной.

Томас Лиготти

Томас Лиготти  — признанный современной мастер хоррора. Его прозу отличает уникальный стиль, сюжетная изобретательность, а также неизменное обращение к самым мрачным темам и предметам. Обладатель ряда литературных наград, среди которых премия Ассоциации авторов хоррора, премия Брэма Стокера за сборник рассказов «Фабрика кошмаров» и повесть «Мой труд ещё не завершён». Лиготти часто сравнивают с классиками литературы ужасов, такими, как Эдгар Аллан По и Г. Ф. Лавкрафт. Последний сборник рассказов Лиготти под названием «Театро Гроттеско» опубликовало издательство «Митос Бук», где вышла также его документальная книга «Заговор против человечества» (с подзаголовком «Азбука ужасов в искусстве и жизни»). Короткометражный фильм по рассказу Лиготти «Шалость» вышел на DVD. Кроме того, «Фокс Атомик», подразделение «Фокс Студиос», выпустило графический роман на основе сюжетов из его сборника 1996 года «Фабрика кошмаров».
Заметки о том, как писать «хоррор»

Рассказ

Давно я уже обещал сформулировать свои взгляды на то, как следует писать страшные рассказы о сверхъестественном. Но до сих пор у меня всё не было времени. Почему? Я был слишком занят, строчил их самых, голубчиков. Однако я знаю, многие люди, неведомо по каким причинам, хотят во что бы то ни стало заниматься тем же самым. К счастью, теперь настал момент, когда я могу поделиться своими знаниями и опытом работы в этой весьма специфической области литературы. По крайней мере, мне кажется, что времени удобнее уже не будет. Итак, начнём.
Способ, к которому я намерен обратиться, довольно прост. Для начала я в общих чертах набросаю сюжет, характеры и ещё некоторые элементы страшного рассказа. Затем я покажу, что можно сделать с этими сырыми заготовками, применяя к ним основные стили, разработанные писателями на протяжении многих лет. Каждый стиль отличается от других и имеет свои маленькие хитрости. Такой подход поможет понять, какой стиль кому больше по душе. И если всё пойдёт удачно, то начинающий рассказчик найдёт свой путь, не тратя много времени и сил. По дороге мы будем то и дело останавливаться для того, чтобы обсудить частные подробности, выносить ему в высшей степени предвзятые суждения, высказывать общие соображения о философии жанра и т. д.
Здесь стоит упомянуть, что нижеследующая история, а вернее, её примитивный набросок, никогда не публиковалась под именем Джеральда К. Риггерса и не будет под ним опубликована. Честно говоря, по причинам, которые станут ясны немного позже, мне не удалось найти способ изложения этой истории, удовлетворивший бы меня самого. Так бывает. (Возможно, далее мы проанализируем причины очевидных и крайних неудач, а может, и нет.) Тем не менее незаконченность истории отнюдь не помешает ей послужить идеальной моделью для демонстрации того, как именно авторы хоррора делают то, что делают. Ну и хорошо. А вот и она, история, в моём собственном изложении. Абзаца два-три, не больше.

История

Один человек лет тридцати с лишним, но всё ещё довольно моложавый — назовём его Натан, — назначает свидание девушке, на которую ему очень хочется произвести впечатление. В достижении этой цели небольшую роль должны сыграть и впечатляющие новые брюки, которые герой намерен найти и купить. На пути к этой цели его поджидают препятствия, мелкие, но огорчительные неудачи, однако ему удаётся отыскать именно такие брюки, какие надо, и совсем недорого. Покрой у них исключительный, это ясно сразу. Более того. Брюки просто замечательные, поскольку Натан твёрдо верит в то, что личные вещи человека должны обладать определённой сущностью, определённым качеством. К примеру, зимнее пальто Натана тридцать зим служило его отцу; а наручные часы Натана сорок лет в любое время года носил его дед. В глазах Натана особой сущностью обладают некоторые предметы гардероба, а также некоторые другие вещи, большие и малые, некоторые события, некоторые люди и некоторые понятия. Да, с его точки зрения каждый аспект человеческой жизни должен быть отмечен сиянием этих сущностей, которые одни делают реальное реальным. О чем же, собственно, речь? С течением времени Натан сократил число сущностных элементов до трёх: нечто магическое, нечто вневременное и нечто совершенное. И хотя в окружающем мире именно этих ингредиентов зачастую и не хватает, Натану кажется, что его собственная жизнь содержит их пусть в непостоянных, но обычно достаточных количествах. Таковы его новые брюки; и, как впервые в жизни надеется Натан, таким окажется и его будущий роман с некой Лорной Макфикель.
Идём дальше. Пока всё хорошо. До вечера первого свидания. Мисс Макфикель обитает в респектабельном пригороде, но между нею и тем местом, где живёт Натан, раскинулся самый опасный район города. Нет проблем: десятилетней давности автомобиль Натана как новенький, в отличной форме. Надо только запереть все двери и закрыть все окна, и всё будет тип-топ. Невезение, битые бутылки на разбитой мостовой, результат — проколотая шина. Натан тормозит у обочины. Он снимает дедушкины часы и запирает их в отделении для перчаток; он снимает папино пальто, аккуратно сворачивает его и прячет в тени приборной панели. Что до брюк, то придётся быть очень осторожным, чтобы не порвать и не запачкать их, в рекордно короткое время меняя лопнувшую шину в районе города, известном как Задворки Надежды. Если ему хоть немного повезёт, то брюки сохранят присущее им триединство волшебства, вневременности и совершенства. Но, пока Натан занимается шиной, в ногах его возникает очень странное чувство. Ему хочется приписать это ощущение тому, что он занимается физическим трудом в брюках, совершенно не предназначенных для подобного издевательства, — но это лишь самообман. Ведь Натан помнит то же странное чувство, которое возникло, едва он примерил брюки дома. Странность какого рода? Как при лёгком онемении — уже тогда. Немного чудно. Чепуха, просто он волнуется из-за свидания с милой Лорной Макфикель.
Как назло, откуда ни возьмись, возникают двое ребятишек, останавливаются рядом с Натаном и смотрят, как он меняет шину, — вид у них такой, будто они только что вылезли из бездонной помойки. Натан старается не обращать на них внимания, и это удаётся ему даже слишком хорошо. Незамеченный им, один из пацанят подкрадывается к машине и открывает переднюю дверь. К несчастью, Натан забыл её запереть. Пацанёнок вытаскивает из-под приборной доски папино пальто и вместе с дружком скрывается в ближайшем полуразрушенном многоквартирном доме.
Натан гонится за ними, на этот раз очень поспешно, и вбегает в проклятый дом, где падает с лестницы, ведущей в тёмный подвал. Но не потому, что под ним проломилась ступенька, нет. Всё дело в ногах Натана, которые подвели его — они просто оказались работать, совсем окоченели. Ощущение страннее прежнего. Причём не только ноги, но и всё тело ниже пояса… кроме, непонятно, почему, лодыжек и ступней. С теми всё в порядке. Ведь проблема не в самом Натане. Проблема в его штанах. И вот почему. За несколько дней до того, как Натан купил их, штаны вернули в магазин и потребовали назад деньги. Возвращавшая их женщина утверждала, что её мужу не нравится, как они сидят. Она лгала. Вообще-то её мужу плевать было на то, как они сидят, поскольку сам он рухнул на пол с приступом застарелой сердечной болезни вскоре после того, как надел их в первый раз. Дома никого не оказалось, помочь ему никто не мог, и он умер. Мёртвым он пролежал в этих прекрасных брюках несколько часов, когда его нелюбящая жена пришла домой и, чтобы извлечь выгоду из случившегося, стянула с мужа брюки, облачила его в старые хлопчатобумажные штаны и только потом сделала следующий ход. Бедный Натан, разумеется, ничего не знал о сомнительном прошлом своих брюк. А пацаны, увидев, что он лежит в грязном подвале и не шевелится, решают между тем воспользоваться ситуацией и снять с него всё остальное… начиная с тех самых очень дорогих на вид штанов и ценностей, которые они могут в себе содержать. Однако, освободив от них парализованного, но всё ещё сопротивляющегося Натана, они прерывают свой грабёж. Они увидели ноги — гниющие ноги покойника, пролежавшего несколько дней. Поскольку нижняя часть тела Натана быстро разлагается, то и верхней суждено погибнуть среди бесчисленных теней проклятого дома. К боли и бешенству от предчувствия безвременной кончины примешиваются отвращение и тоска при мысли о том, что мисс Макфикель пусть ненадолго, но всё же решит, что он обманул её и не явился на свидание, которое должно было стать первым в череде романтических встреч, ведущих к магическому, вневременному и совершенному союзу двух сердец.
Кстати, сперва эта история предназначалась для публикации под моим неизменным псевдонимом Дж. К. Риггерс и названием «Роман мертвеца».

Стили

Есть много способов писать страшные рассказы, — именно таких слов и ждёт читатель на данном этапе. И это утверждение — неважно, истинное оно или ложное, легко подтвердить примером. Здесь мы рассмотрим три техники написания страшного рассказа, которые можно считать основными: реалистическую, традиционную готическую и экспериментальную. Каждая из них по-своему служит избравшему её писателю и, вне всякого сомнения, способствует воплощению разных целей. Покопавшись немного в своей душе, будущий автор страшных рассказов, возможно, обнаружит там цели, к которым стремится, и изберёт технику, наиболее отвечающую их достижению. Итак…
Реалистическая техника.  С тех пор, как первый луч сознания забрезжил во вселенной, беспокойные языки не устают задавать один и тот же вопрос: реален ли мир и люди, его населяющие? Да, отвечает реалистическая проза, но только когда и он, и они нормальны. Сверхъестественное и всё, что оно означает, ненормальны по самой своей сути, а следовательно, нереальны. Вывод, с которым немногие станут спорить. Прекрасно. Значит, главнейшая цель автора реалистического хоррора — доказать, причём средствами реализма, что нереальное реально. Вопрос в том, возможно ли это? Ответ: разумеется, нет; всякий, кто попытается доказать обратное, будет выглядеть глупо. Следовательно, сочинитель страшных рассказов, имея в своём распоряжении все ложные допущения и посылки своего искусства, должен стремиться лишь к кажущемуся разрешению парадокса. Чтобы достичь такого эффекта, сверхъестественный реалист должен очень хорошо знать нормальный мир и принимать его существование как должное. (Хорошо, если он сам нормален и реален.) Только тогда нереальное, ненормальное и сверхъестественное сможет контрабандой просочиться в рассказ под видом скромной, завёрнутой в коричневую бумагу бандероли с надписью «Надежда», «Любовь» или «Печенье с предсказаниями» и обратным адресом «Грань Неведомого». Адресат — дорогой читатель. Понятно, что сверхъестественная трактовка любой истории полностью держится на некоем иррациональном допущении, которое в реальном, нормальном мире выглядит столь же глупо и неуместно, как розовощёкий деревенский паренёк в притоне вонючих дегенератов. (Лучше, наверное, наоборот: как розовощёкий дегенерат среди вонючих деревенских парней.) Тем не менее розыгрыш с большей или меньшей степенью успеха можно осуществить, и это очевидно. Не забывайте только подбадривать читателя, посылая ему в определённых местах рассказа сигналы о том, что теперь невероятному можно верить. Вот как звучала бы история Натана, рассказанная в реалистической технике. Полный вперёд.
Натан — нормальный и реальный персонаж, знамо дело. Ну, может, чуток не такой нормальный и не такой реальный, как ему хотелось бы, но именно к этому он стремится. Может, даже слишком сильно стремится, хотя и не выходит за пределы нормального и реального. Его фетишистское пристрастие к «магическим, вневременным и совершенным» вещам может показаться необычным, но ничего ненормального или нереального в нём нет. (Для большей реалистичности автору не возбраняется снабдить пальто, машину и дедовы часы определёнными марками, даже автобиографически позаимствовав их из собственного гардероба, запястья и гаража.) Троякое определение, преследующее Натана всю жизнь, — нечто вроде латинского девиза на фамильном гербе — повторяется в тексте с регулярностью припева. При передаче того, что происходит в подсознании Натана, пользуйтесь курсивом — или обходитесь без него. (Избегайте искусственности: помните, это реализм.) Натан хочет, чтобы его роман с Лорной Макфикель, как и всё, в чём он видит ценность жизни, был магическим, вневременным и ещё каким-то. Ибо для него, Натана, только эти атрибуты по-настоящему нормальны и по-настоящему реальны в мире, всегда готовом повернуться к человеку — к любому человеку, не только к нему, — своей ненормальной и нереальной стороной.
Так. Зато Лорна Макфикель соединяет в себе все добродетели здравомыслия и трезвого взгляда на мир. В реалистической версии истории её можно представить куда более нормальной и рациональной, чем Натан. Может, у Натана лёгкий невроз, или ему очень не хватает в жизни всего нормального и настоящего, не знаю. Короче, он хочет обрести нормальную, реальную любовь, но это ему не удаётся. Он проигрывает, не успев даже вступить в игру. Он наголову разбит. Почему? Ответ следует искать в лейтмотиве этой истории: Удача. Натану просто не везёт. На свою беду, он случайно соприкоснулся с некими внешними сверхъестественными силами, и они разрушают его тело и душу. Показать, как именно они это делают, — вот задача страшного рассказа о сверхъестественном, даже если он написан в реалистическом ключе.
Как, при всей реалистичности жизни Натана, сверхъестественному удаётся прошмыгнуть мимо инспекторов Нормальности и Реальности, сторожащих вход? Например, под чужой личиной. В реалистических рассказах оно нередко прикидывается неразлучной парой с безукоризненной репутацией. Я говорю о докторе Причине и профессоре Следствии. Имитируя привычки и манеры последних, а также пользуясь тем, что их достоверность выше всяких похвал, сверхъестественное оказывается принятым в лучших домах — не вызывающий подозрения подкидыш, узаконенный наследник, а не побочное дитя реальности. Вот и в истории Натана источник сверхъестественного кроется где-то внутри загадочных брюк. Они сшиты из материала, подобного которому Натан не встречал никогда в жизни; на них нет ярлыка с указанием производителя, зато есть что-то неопределённо привлекательное в самом их виде. Когда Натан спрашивает о них у продавца, мы вводим нашу первую причину: брюки сшиты где-то за границей — в Южной Америке, Восточной Европе, Юго-Восточной Азии — факт, который проливает свет на многие тайны, делая их в то же время ещё более таинственными. Автор реалистического хоррора может даже сослаться на истасканные примеры портновской магии (заколдованные шлёпанцы, куртки-невидимки), хотя, с другой стороны, подробности истории не должны колоть глаза. Иначе вы рискуете оскорбить вашего снисходительного читателя.
Здесь внимательный ученик может спросить: но даже если брюки признать магическими, почему они производят именно такой эффект, заставляя тело Натана истлеть ниже пояса? Для ответа на этот вопрос нам надо ввести нашу вторую причину: брюки в течение нескольких часов носил мертвец. Но ведь эти «факты» ничего не объясняют, так? Разумеется, так. Но, должным образом представленные, они как будто бы объяснят всё. Нужно всего лишь увязать первую и вторую причины (а их может быть и больше) внутри схемы реалистического повествования. К примеру, Натан может найти в своих штанах предмет, который натолкнёт его на мысль о том, что он не первый их владелец. Пусть это будет выигрышный лотерейный билет на значительную, но не слишком соблазнительную сумму. (Что очень хорошо вписывается в тему удачи.) Будучи по натуре человеком честным, Натан звонит в магазин одежды, объясняет ситуацию, и ему дают имя и телефон джентльмена, который сначала записал брюки на свой счёт, а потом вернул их. Натан звонит по этому номеру и выясняет, что покупку вернул не мужчина, а женщина. Та самая, которая объясняет Натану, что, поскольку её муж — упокой Господь его душу — недавно скончался, то скромный выигрыш по лотерейному билету будет ей весьма кстати. К этому времени Натан — а вместе с ним и читатель — думает уже совсем не о лотерейном билете, а о выплывшем факте, что Натану предстоит носить брюки, которыми раньше владел (и носил? — возникает непроизнесенный вопрос) покойник. После минутной борьбы с суеверным отвращением Натан забывает о непотребном прошлом своих прекрасных, почти новых брюк. Зато не забывает читатель. И когда почти реальный, почти нормальный Натан теряет всякую надежду на достижение полной нормальности и реальности, читатель знает причину, и не одну.
Такова реалистическая  техника.
Это просто. А теперь попробуйте сами.

Традиционная готическая техника.  Есть такая порода людей и тем более такая порода писателей, которые всегда воспринимают окружающий их мир в готическом стиле. Я почти уверен в этом. Возможно, ещё наш обезьяний предок, став свидетелем того, как доисторическая молния разорвала доисторический мрак в ночи без дождя, почувствовал, что его дух воспарил и одновременно рухнул, узрев сей космический конфликт. Возможно, подобные зрелища и вдохновили те первые фантазии, которые не могли родиться из рутины повседневной борьбы за выживание, — как знать? Быть может, именно потому все архаичные мифы человечества готичны? Я не настаиваю, я только задаю вопрос. Возможно, запутанные события, достойные трёхтомного бульварного романа, уже проносились, весьма абстрактно, в сознании волосатых кривоногих существ, когда те смутными тенями брели по неизменным путям своих миграций через лунные пейзажи островерхих скал или голодные пустоши ледяных торосов. Убедительность не требовалась: ведь для их крохотных мозгов всё, что казалось реальным, таким и было. Да, твари то были доверчивые. И по сей день фантастическое, невероятное остаётся могущественным и неподвластным логике, когда идёт бок о бок с сумраком и величием готического мира. И это вполне естественно, по правде говоря.
Таким образом, традиционная готическая техника предоставляет писателю, в том числе и современному, два преимущества. Во-первых, отдельно взятые сверхъестественные происшествия в готическом рассказе выглядят не так глупо, как в реалистическом, ведь последний подчиняется упорной школе реальности, а первый признаёт лишь Университет Грёз. (Конечно, иному читателю готический рассказ в целом покажется глупостью, но это уже дело вкуса, а не техники исполнения.) Во-вторых, готический рассказ забирается читателю в печёнки и остаётся там куда дольше, чем всякое иное повествование. Но, конечно, написан он должен быть правильно — а что это значит, понимайте, как хотите. Следует ли поместить Натана в могучий, похожий на тюрьму замок таинственного пятнадцатого века? Нет, но с тем же успехом его можно поместить в могучей башне схожего с замком небоскрёба не менее таинственного века двадцатого. Значит ли это, что Натан должен стать задумчивым готическим героем, а мисс Макфикель — эфемерной готической героиней? Нет, скорее — что характеру Натана следует добавить одержимости, а мисс Макфикель должна казаться ему не столько идеалом нормального и настоящего, сколько чистым Идеалом вообще. Реалистический рассказ верен норме и реальности, мир готического повествования, напротив, в основе своей нереален и анормален, он скрывает в себе сущности магические, вневременные и совершенные до такой степени, какая реалистическому Натану и не снилась. Вот почему для правильного готического рассказа необходимо, что греха таить, чтобы автор был слегка безумен, по крайней мере, когда пишет, а лучше всегда. Следовательно, прославленные напыщенность и риторичность готического рассказа — вовсе не надувной матрас, на котором досужее воображение прихотливо скользит по волнам помпезности. Скорее, это парус души готического художника, наполняемый ветрами экстатической истерии. А такие ветры просто не могут дуть в душе, климат которой регулируется центральной системой кондиционирования. Вот почему столь трудно объяснить, как именно следует писать готический рассказ, ведь здесь требуется врождённый талант. Плохо дело. Единственное, чем тут можно помочь, это привести подходящий пример: отрывок из готического повествования «Роман мертвеца» Джеральдо Ридженни, перевод с итальянского. Глава называется «Последняя смерть Натана».
Сквозь полуразбитое окно, уцелевшая поверхность которого была подёрнута синеватой плёнкой возраста и грязи, водянистый отблеск сумерек лился на пол подвала, где лежал, лишённый надежды двигаться, Натан. Во тьме тебя нет нигде, каждый раз думал он в детстве, ложась спать; и вот в синеватом полусвете каменного подвала он и впрямь оказался нигде. Приподнявшись на локте, он сквозь вызванные смятением слёзы вглядывался в тусклую голубую муть. Его нелепая поза вызывала в памяти больного, на которого уже начала действовать анестезия, но который всё ещё пытается разглядеть, куда девались врачи и не забыли ли его на этом холодном операционном столе. Если бы только его ноги опять стали ходить, если бы прекратилась эта парализующая боль… Где только этих докторов носит, спрашивает он себя в полусне. Да вот же они, стоят за кругом бирюзового света хирургических ламп. «Он вырубился, чувак, — говорит один из них коллеге. — Можно забрать всё, что у него есть». Но, едва стащив с Натана штаны, они внезапно прерывают операцию, бросая пациента среди синих теней безмолвия. «Господи, глянь на его ноги, глянь», — визжат они. О, если бы завизжать, подобно им, — сожаление пронзило мысленный хаос Натана. Если бы завизжать так громко, чтобы услышала она, и попросить прощения за своё отсутствие в их волшебном, вневременном и совершенном будущем, скончавшемся столь же бесповоротно, как обе его ноги, испускавшие гнилостное зеленовато-голубое свечение прямо перед его глазами. О, неужели не издаст он такой вопль сейчас, когда мучительные мурашки, вызванные разжижением его ног, начинают расползаться по его телу вверх? Но нет. До любви докричаться нельзя — но докричаться до смерти он сумел, и очень скоро. 
Такова традиционная готическая  техника.
Это просто. А теперь попробуйте сами.

Экспериментальная техника.  Каждая история, даже самая правдивая, хочет, чтобы писатель рассказывал ее одним неповторимым способом, так? А значит, эксперименту, с его методом проб и ошибок, в литературе места нет. История — не эксперимент, эксперимент — это эксперимент. Вот так. Стало быть, писатель-экспериментатор — тот, кто, в меру своих способностей, старается следовать всем требованиям своей истории. Писатель — не история, история — это история. Ясно? Иногда это очень трудно принять, а иногда — чересчур легко. С одной стороны, вот писатель, который не может смириться со своей судьбой, то есть с тем, что история пишется сама собой, помимо него; с другой стороны, вот тот, кто слишком охотно мирится со своей судьбой, то есть с тем, что история пишется сама собой, помимо него. Как бы то ни было, литературный эксперимент — это просто авторское воображение или его отсутствие, а также чувство (или его отсутствие), бряцающие цепями в словесной темнице рассказа, из которой нет выхода. Один писатель стремится запихнуть в эту двухмерную клетку весь подлунный мир, другой, наоборот, укрепляет стены своего бастиона, чтобы мир, не дай бог, не пролез как-нибудь внутрь. Но, хотя оба пленника стараются совершенно искренне, приговор неизменен: они остаются там, где есть, то есть внутри истории. Прямо как в жизни, только совсем не больно. Толку, правда, тоже никакого, но кому до этого дело?
Теперь мы должны задать следующий вопрос: требует ли страшный случай с Натаном иного подхода, нежели те, которые предлагают конвенциональная реалистическая и готическая техники? Что ж, может быть, всё зависит от того, кому такая история приходит в голову. Поскольку она пришла в голову мне (и сравнительно недавно) и поскольку я уже истощил своё воображение, то, думаю, пришла пора повернуть сюжет в другую сторону, хотя, быть может, и не в самую лучшую. Вот эксперимент, которому безумный доктор Риггерс нечестиво подверг бы своего рукотворного Натанштейна. Секрет жизни, страшные мои Игори, — время… время… время.
Экспериментальная версия этого рассказа — две истории, произошедшие «одновременно» и изложенные в форме чередующихся фрагментов. Одна история начинается смертью Натана и движется во времени назад, а вторая начинается смертью первого владельца волшебных брюк и движется вперёд. Нет нужды говорить, что факты в истории Натана придётся поворачивать таким образом, чтобы ход событий был понятен с самого начала, вернее, с конца. (Не стоит подвергать достойного читателя риску запутаться.) Обе истории встречаются на перепутье финального отрывка, где судьбы персонажей также встречаются, а перепутьем служит тот самый магазин одежды, где Натан приобретает роковые штаны. Идя в магазин, он сталкивается с женщиной, озабоченно пересчитывающей смятые купюры, той самой, которая только что вернула брюки.
— Прошу прощения, — говорит Натан.
— Глядеть надо, куда идёшь, — говорит ему женщина.
Разумеется, мы в ту же минуту понимаем, куда именно идёт Натан, и он каким-то жутким образом понимает это тоже.
Такова экспериментальная  техника. Это просто — а теперь попробуйте сами.

Ещё один стиль

Все стили, рассмотренные нами, были в педагогических целях упрощены, не так ли? Не будем обманывать себя: каждый из них всего лишь идеальный пример. В реальном мире хоррора три техники часто смешиваются друг с другом самыми таинственными способами, причём до такой степени, что весь предшествующий разговор о них становится совершенно бесполезным. Однако тем лучше он послужит иной, скрытой цели, которую я приберегаю напоследок. Но, прежде чем перейти к ней, мне бы хотелось очень коротко рассмотреть ещё один стиль.
Я принимаю историю Натана очень близко к сердцу и надеюсь, что её трагедия столь же близка сердцам других. Мне хотелось написать его историю так, чтобы читатели опечалились не только личной, индивидуальной катастрофой, постигшей Натана, но и самим его существованием в мире, пусть даже придуманном, где катастрофа подобного рода и масштаба возможна. Мне хотелось применить такой стиль, который пробудил бы в воображении читателя все изначальные силы вселенной, не зависящие от условной реальности Индивида, Общества или Искусства. Я стремился к чистому стилю вне всякого стиля, не более и не менее, к стилю, не имеющему ничего общего с нормальным или ненормальным, к стилю магическому, вневременному и совершенному… а также исполненному великого ужаса, ужаса богов. Персонажами моей истории должны были стать Смерть во плоти, Страсть в новых штанах, прекрасные глазки Стремления и жуткие глазницы Несчастья. Рука об руку с этими ужасающими силами должны были выступать ещё более могущественные персонажи — Удача, Судьба и бесчисленные миньоны Рока.
Но у меня ничего не вышло, друзья мои. Это непросто, и я не предлагаю вам попробовать самим.

Стиль в завершение

Дорогие сочинители страшных историй будущего, я спрашиваю вас что есть стиль хоррора? Каков его голос, его тон? Голос ли это барда древних времён, при звуках коего всё племя замирало у костра, как заворожённое; голос ли комментатора былых и текущих событий, сообщающий о слышанном и пересказывающий подслушанное; а может, то глас бога, держащего нить судьбы, невидимого и всезнающего, читающего в ужасных сердцах людей и чудовищ? Ни то, ни другое, ни третье, хотел я вам сказать, извините, что так длинно.
По правде говоря, я сам не уверен в том, какой у страшного рассказа голос. Хотя я знаю, что слушаю его всё время, шпионя за покойниками и проклятыми; а Джерри Риггерс — помните такого? — пытается передать его на бумаге. Чаще всего он звучит очень просто: крик в ночи, одинокий голос без всяких особых примет. Иногда он еле слышен, словно жужжание мухи, запертой под крышкой гроба; а порой гроб распадается на части, как хрупкий панцирь насекомого, и пронзительный, тонкий крик раздирает ночную тьму. Всё это, конечно, очень приблизительные описания, но и они могут быть крайне полезны тому, кто хочет уловить суть голоса хоррора, если желание сделать это ещё не пропало.
Другими словами, для страшного рассказа точнее всего подходит стиль исповеди, и никакой другой: рукописи, найденной в уединённом месте. Хотя некоторые усматривают в этом крайнее проявление слезливой мелодраматичности, и я готов допустить, что они правы, но это же — самые настоящие череп и кости. Что особенно верно, когда кающемуся надо срочно облегчить свою совесть, и он, рассказывая, изнемогает под страшной тяжестью, которая давит ему на грудь. Нагляднее может быть разве тот идеальный случай, когда рассказчик сам по совместительству автор страшных рассказов. Тогда это действительно более наглядно. Отчётливо. Но как совместить исповедальную технику с историей, над которой мы работали? Ведь её герой — не писатель, по крайней мере, мне так не кажется. Видимо, придётся внести кое-какие коррективы.
Как, возможно, уже заметил читатель, характер Натана допускает изменения в угоду самым разным литературным стилям. В одном случае он больше склоняется к норме, в другом — к её противоположности. Из реального человека из плоти и крови он легко трансформируется в бестелесную литературную абстракцию. Он может исполнить любую человеческую или нечеловеческую роль, какую воображению писателя вздумается на него возложить. Однако, замышляя Натана и его испытания, мне более всего хотелось, чтобы этот персонаж представлял не кого-нибудь, а меня самого. Ибо за псевдонимом-маской Джеральда Карлоффа Риггерса стою я — Натан Джереми Стайн.
Поэтому не будет слишком большим преувеличением превратить Натана в автора страшных рассказов, хотя бы начинающего. Пусть он мечтает о славе сочинителя готических историй, магических, вневременных и… ну, вы знаете, каких. Пусть он продаст душу, лишь бы избавиться от этого страха, точнее, совершить этот подвиг. Но Натан не умеет продавать души, он вообще ничего не умеет продавать, иначе пошёл бы по стопам отца (и деда), а не сочинял страшилки. Зато Натан умеет покупать: он завсегдатай ярмарок привидений, паломник на распродажах нереального, искатель скидок в глубочайших подвалах неведомого. И каким-то мистическим путём он становится обладателем своего кошмарного сна, не зная, что такое купил и с чем вместе приобрёл. Как и другой Натан, этот со временем выясняет, что сторговал совсем не то, что хотел, — кота в мешке вместо пары брюк. Как? Сейчас объясню.
В исповедальной версии страшной истории Натана главному герою надо обязательно сознаться в чём-нибудь ужасном, что отвечало бы его образу завзятого автора хоррора. Решение очевидное, что не мешает ему быть до невозможности диким. Натан признается, что слишком глубоко увяз в СТРАХЕ. У него всегда была склонность к этому занятию, но в последнее время оно совершенно отбилось от рук, вышло из-под контроля и устремилось прочь.
Поворотным пунктом биографии Натана — искателя ужасов становится, как и в предыдущих версиях, неудачная интрижка с Лорной Макфикель. В прежних вариантах истории одноимённая героиня демонстрирует переменчивый характер, поворачиваясь к незадачливому ухажёру то ультрареальной, то сверхидеальной стороной. Исповедальная версия «Романа мертвеца» наделяет её абсолютно новой индивидуальностью, точнее, делает её настоящей Лорной Макфикель, моей соседкой по лестничной клетке в готическом замке многоэтажного жилого дома, одной из двух башен-близнецов, где покрытые свежими ковровыми дорожками коридоры уложены один над другим, как в улье соты. Однако во всём остальном главная героиня придуманной истории ничем не отличается от своего реального прототипа. Если книжная Лорна запомнит Натана как психа, который испортил ей вечер, разочаровал её, то и Настоящая Лорна, Нормальная Лорна чувствует то же самое, вернее, чувствовала, поскольку я сомневаюсь, что она вообще помнит того, кого назвала, и не без оснований, мерзейшим созданием на земле. И хотя это явное преувеличение вырвалось у неё в пылу одного очень острого разговора, по-моему, стоявшее за ним чувство было вполне искренним. Тем не менее ничто, даже угроза сладчайшей (я хотел сказать, жесточайшей, но перо как-то само не туда пошло) пытки не заставит меня открыть причины, которые привели её к такому взрыву. К тому же такая вещь, как мотивация, для нашего рассказа всё равно неважна — куда важнее то, что случилось с Натаном после отказа Лорны, который открыл ему глаза на многое.
Ибо теперь он узнал то, что было от него скрыто: какой он на самом деле чудной, как не похож на других, каким ненормальным и нереальным сделала его судьба. Он узнал, что сверхъестественные влияния управляют всей его жизнью, что он подчинён лишь демоническим силам, которые теперь жаждут заключить его, беглеца из раскаленной бездны, в свои костлявые объятия. Короче говоря, Натану не следовало рождаться на свет в человеческом облике, и это правда, которую ему надлежит принять. Жестоко. (Особенно сильную боль причиняют слова «ни за что» или просто «никогда!») И он знает, что в один прекрасный день демоны явятся за ним.
Кризис достигает своего апогея однажды вечером, когда эго нашего писателя пребывает в состоянии затмения столь полного, что угрожает скатиться в породившую его бездну. Он пытался излить свою сверхъестественную трагедию в рассказе, последнем в его жизни, но не смог придумать кульминацию такой остроты и интенсивности, чтобы воздать должное космическому размаху своих страданий. Ему не удалось воплотить в словах свою полуавтобиографическую тоску, а игры с подставными именами только усугубили несчастье. Больно прятать своё сердце за псевдонимом псевдонима. Наконец, сочинитель садится за стол и, как неопытный юнец, начинает обливать слезами каждую страничку неоконченной рукописи. Так продолжается довольно долго, до тех пор, пока Натаном не овладевает единственное желание — найти забвение в постели. При всех его недостатках, горе — отличное снотворное, помогающее перенестись в беззвучный и бессветный рай вдали от агонизирующей вселенной. Это так.
Немного позже раздаётся стук в дверь, весьма, надо сказать, настойчивый. Кто это? Придётся открыть, чтобы узнать.
— Вот, ты забыл, — сказала хорошенькая девушка, швыряя мне в руки мягкий свёрток. Прежде чем уйти, она обернулась и повнимательней вгляделась в моё лицо. Я иногда прикидываюсь другими людьми, например, неким Норманом и даже Натаном (или другим Натаном), но в тот момент я понял, что больше этот номер не пройдёт. Ни за что!
— Прошу прощения, — сказала она. — Я приняла вас за Нормана. Это его квартира, а моя прямо напротив и через дверь. — Она показала рукой. — А вы кто?
— Я друг Нормана, — ответил я.
— А, ну тогда извиняюсь. Это я в вас его штанами бросила.
— Он оставил их вам починить? — невинно спросил я, осматривая их, будто в поисках следов ремонта.
— Нет, он просто не успел надеть их вчера вечером, когда я его выставила, понимаете? Я съезжаю из этой жуткой дыры, чтобы избавиться от него, так ему и передайте.
— Пожалуйста, входите, в коридоре такой сквозняк, и скажите ему это сами.
Я улыбнулся ей, а она, нельзя сказать, чтобы совсем равнодушно, улыбнулась мне. Я закрыл за нею дверь.
— А имя у вас есть? — спросила она.
— Пензанс, — ответил я. — Зовите меня Пит.
— Ну, хоть не Гарольд Вакерс, или как там ещё Норман подписывает свои вшивые книжонки.
— По-моему, Викерс, Г. Дж. Викерс.
— Ну и ладно, всё равно вы не похожи на Нормана и даже на его друга.
— Уверен, вы хотели сделать мне комплимент, судя по тому, что произошло у вас с Нормом. Вообще-то я тоже пишу книги, вроде Г. Дж. Викерса. В моей квартире на другом конце города ремонт, и Норман был так добр, что пустил меня к себе и даже одолжил на время свой рабочий стол. — Я указал на заваленный бумагой и облитый слезами предмет моего последнего замечания. — Мы с Норманом иногда даже пишем под одним псевдонимом, вот и сейчас мы вместе работаем над рукописью. — Это было вечность тому назад, но почему-то секунды и минуты тех дней всё ещё преследуют нас, норовя схватить за пятки. Какие шутки играют часы с людьми, даже с теми, кто, подобно нам, уже вне их власти! Но это что-то вроде обратной магии, которая заковывает вневременное в кандалы дедовых часов на запястье, точно так же как самое злое из чудес облекает ничем не обременённый дух в тяжкий покров материи.
— Очень мило, — ответила она на что-то, сказанное мной несколько предложений назад. — Кстати. Я Лора…
— О’Финни, — закончил я. — Норман о вас такого высокого мнения. — О том, какого он о ней теперь низкого мнения, я говорить не стал.
— А где сейчас этот паразит? — поинтересовалась она.
— Спит, — ответил я, неопределённо ткнув пальцем в направлении, противоположном от входа, где тенистые углубления обозначали входы в ванные и спальни. — Он всю ночь писал.
Лицо девушки выразило отвращение.
— Забудьте, — сказала она, направляясь к двери. Потом повернулась и очень медленно сделала несколько шагов по направлению ко мне. — Может, мы с вами ещё увидимся.
— Всё возможно, — заверил её я.
— Только сделайте одолжение, не подпускайте ко мне больше Нормана, пожалуйста.
— Думаю, это будет совсем не трудно. Но и вы должны кое-что сделать для меня.
— Что?
Я доверительно склонился к ней.
— Пожалуйста, умри, Стремленье моё, — прошептал я и стиснул её шею обеими руками, давя её жизнь и рвущийся из горла крик. Потом я взялся за дело всерьёз.
— Просыпайся, Норман, — крикнул я немного погодя. Я стоял в ногах его кровати, заложив руки за спину. — Ты спал как убитый, знаешь?
На физиономии Нормана разыгралась небольшая драма: сначала удивление победило сонливость, потом оба уступили место тревоге. В последние две ночи он изрядно помучился: сражался с нашими «Заметками» и ещё кое с чем, так что выспаться ему действительно было необходимо. Мне очень не хотелось его будить.
— Кто? Что тебе надо? — сказал он, торопливо садясь в постели.
— Плевать на то, что мне надо. Сейчас нас обоих интересует то, что надо тебе, понятно? Помнишь, что ты сказал девчонке вчера вечером, помнишь, что предложил ей сделать и отчего она так расстроилась?
— Если ты сейчас же не уберёшься отсюда к чёртовой…
— То же и она тебе сказала, помнишь? И добавила, что лучше бы ей никогда с тобой не встречаться. Эта фраза и вдохновила наше литературное приключение, не так ли? Бедняге Натану никогда не выпадало такого шанса. О, да, вздор про заколдованные брюки получился очень забавным. Вали всё на старую суку и её покойника-мужа. Очень реалистично, не сомневаюсь. Когда настоящая причина…
— Уходи! — завопил он. Но немного притих, поняв, что одной свирепостью меня не проймёшь.
— А чего ты ждал от девчонки? Ты ведь говорил ей, что хочешь обниматься с этой, как её? Ах, да, с безголовой женщиной. С безголовой, подумать только, это уже кое о чём говорит. И ты в самом деле хотел, чтобы она прикинулась такой, ну, ненадолго. Так вот, у меня есть ответ на твои молитвы. Как насчёт вот этого? — сказал я, вытаскивая из-за спины руку и поднимая то, что держал в ней.
Он не произнёс ни слова, хотя его глаза вопили в тысячу раз громче, чем способен вопить единственный рот. Я бросил окровавленную голову с длинными волосами ему на колени, но он тут же бросил на её одеяло и судорожно спихнул ногами с кровати.
— Остальное в ванной. Иди, посмотри, если хочешь. Я подожду.
Довольно долго он молчал и не шевелился. Но когда он, наконец, заговорил, его голос оказался настолько ровен, спокоен и свободен от дрожи страха, что, должен признаться, меня это даже потрясло.
— Кто-о-о ты? — спросил он так, словно уже знал ответ.
— Так ли уж тебе необходимо знать моё имя, и какой тебе от него прок? И как звать эту обособленную голову на полу — Лорой или Лорной, или просто Стремленьем? А как, во имя неба, называть тебя — Норманом или Натаном, Гарольдом или Джеральдом?
— Так я и думал, — с отвращением произнёс он. После чего заговорил до ужаса взвешенно, хотя и очень быстро. — Раз эта тварь, с которой я говорю, — сказал он, — раз эта тварь знает то, что могу знать только я, раз она говорит мне слова, которые только я могу сказать себе, следовательно, вывод может быть только один: в комнате нет никого, кроме меня, а я, вероятно, ещё сплю. Вот именно, сплю. В противном случае, диагноз — безумие. Совершенно верно. Глубоко в этом убеждён. А теперь уходите, мистер Бред. Убирайтесь, доктор Сон. Вы своё дело сделали, а теперь дайте мне поспать. Мне нечего вам больше сказать. — Тут он положил голову на подушку и закрыл глаза.
— Норман, — сказал я. — Ты всегда ложишься спать в брюках?
Он открыл глаза и тут только заметил то, от чего раньше его отвлекало безумие. Он снова сел.
— Очень хорошо, мистер Бред. Они действительно похожи на настоящие. Но только это невозможно, ведь настоящие остались у Лоры, вот так. Странно, они не слезают. Воображаемую молнию, должно быть, заело. Чёрт, теперь я влип. Ф-фу, я мертвец. Господи, помоги мне. Никогда не знаешь, во что вляпаешься. Да расстёгивайся же, чёрт тебя подери! О, какое несчастье. Ну, и когда же я начну гнить, мистер Бред? Вы ещё здесь? Что случилось со светом?
Свет в комнате погас, и всё вокруг замерцало синим. Молния сверкнула за окном спальни, и гром пророкотал в ночи без дождя. Сквозь разрыв в облаках выглянула луна, кроваво-красная, какой её видят лишь покойники да проклятые.
— Разлагайся и возвращайся к нам, ты, ошибка творения. Разлагайся прочь из этого мира. Приди домой, где тебя ждёт боль такая великая, что может показаться негой. Ты рождён быть костями, а не плотью. Гниением освободись от кожи, скрывающей кожу.
— Это правда происходит со мной? То есть я хотел сказать, я стараюсь, сэр. Но это так непросто, совсем непросто. Ужасно дёргает там, внизу, как будто электрические разряды. Ужасно. Может, меня окунули в магическую кислоту или что-нибудь в этом роде? Ой, как больно, любовь моя. Ой, ой, ой. Ой, как больно. Ещё, ещё. Если так будет и дальше, то я не хочу просыпаться, доктор Сон. Хотя бы это вы можете?
Я чувствовал, как костистые крылья растут из моей спины, и синее зеркало передо мной отразило их величественный размах. Мои глаза сверкали, как драгоценные камни, холодные и яркие. Мои челюсти превратились в гроты жидкого серебра, а по моим жилам текли реки гниющего золота. Он извивался передо мной в постели, точно червяк, издавая звуки, каких не слышал ни один человек. Я схватил его и стиснул липкими руками, прижимая трепещущее тело. Он смеялся, как дитя — дитя иного мира. Великая ошибка вот-вот будет исправлена.
Я велел окну распахнуться в ночь, и оно подчинилось мне. Детский смех перешёл в слёзы, но я знал, что они скоро просохнут. Наконец-то мы будем свободны от всего земного. Окно широко открылось над спящим внизу городом, и бездонная тьма наверху приняла нас.
Я никогда не пробовал этого раньше. Но когда время пришло, оказалось, что это так просто.

Бенджамин Перси

Бенджамин Перси  вырос в пустынном Центральном Орегоне. Степень бакалавра искусств с отличием получил в университете Брауна, а магистра философии — в университете Южного Иллинойса. В настоящее время Бен проживает в Милуоки, где преподаёт литературу, искусство письма и композиции в университете «Висконсин-Стивенс Пойнт». Также он пишет книжные рецензии для «Capital Times». Во время, свободное от ударов по клавишам компьютера, он ходит в походы, гребёт на каноэ, ловит рыбу, катается на лыжах, а то и пропускает пинту-другую пива с друзьями и с семьёй.
Находка

Странности появились у Дениса вскоре после того, как он откопал мёртвого индейца. Это случилось в Кристмас-вэлли, восточный Орегон, среди песчаных дюн, заросших полынью низменностей и скалистых каньонов, где Денис и его сын Элвуд нередко проводили выходные. Они называли себя ищейками скал, охотниками за окаменелостями, археологами и носили за плечами лопаты, кирки, мастерки, малярные кисти, которыми сметали пыль и известковый шпат. Шагая через пустыню, они обшаривали глазами землю — не блеснёт ли где кварцевая жила, не покажутся ли следы давно сгнившей деревни паютов, не мелькнёт ли намёк на сокровища, какой-нибудь знак, на который можно указать пальцем и сказать: «Вот!»
Им не раз попадались громовые яйца, опалы, окаменевшая древесина, агаты величиной с кулак, испускавшие, казалось, туманный свет, как солнце из-за туч. В каком-то гроте, из которого, журча, вытекал ручей, они обнаружили олений череп в корке розового кварца. А в пепле горы Мазама — твёрдом, как глина после обжига — они находили самые разные окаменелости, отпечатки листьев, раковин и папоротников. Нагрузив ими своего «Мустанга», они возвращались за сотню миль назад в Редмонд, где очищали свои сокровища, снабжали их ярлыками и расставляли по витринам, делавшими их дом похожим на музей.
Посреди стола в их столовой красовался покрытый кварцем олений череп, розовато светящийся, как замороженная ветчина. На книжных полках и тумбочках не хватало места для самоцветов, а стены скрывались за выложенными бархатом шкафами-витринами, наполненными кремнёвыми и обсидиановыми метательными снарядами. «А вовсе не наконечниками для стрел, — говорил обычно Денис. — Так непрофессионалы называют всё, что находят в земле, хотя к резательным инструментам, копьям и атлатлям это слово не относится». Он так и говорил, как по учебнику, — сыпал словами «призматический», «тетраэдр», «окципитальный», «македонский» — а Элвуд смотрел на него так же внимательно, как на своих учителей в десятом классе, и так же пропускал его слова мимо ушей.
И не случайно. Его отец читал лекции по антропологии в Общественном колледже Центрального Орегона — хотя с первого взгляда его легче было принять за строительного рабочего или водителя грузовика, чем за учёного. Много лет назад он был кетчером в бейсбольной команде «Орегонские бобры», он и выглядел как кетчер, — приземистый и плотный, коротковатый и широковатый для любой одежды. Волнуясь, он начинал раз за разом лупить кулаком по ладони, как по бейсбольной перчатке.
Многое в своём отце Элвуд любил или почти любил, но чаще всего — испытывал к нему жалость. А как ещё относиться к человеку, который ударялся в слёзы где угодно — в магазине, в кино, в буфете «Золотого Корраля» — оплакивая покойную жену? И что Элвуд мог сделать, кроме как пойти за ним в пустыню — туда, где нет никаких заборов, где всё, кажется, дышит свободнее и где они оба прятались от настоящего, отправляясь на поиски прошлого?

Элвуд помнил Мисти, свою мать. Помнил её волосы, тёмно-русые, почти чёрные. Помнил кофточки на бретельках, косточки лопаток, выпиравшие, как ангельские крылья. Помнил, как отец постоянно твердил ему, что она больна, сильно больна. Помнил её лекарства — прозак, литий, зелёные с белым таблетки, укрощавшие её биполярное расстройство, — и то, что от них она время от времени становилась как пьяная, кружилась голова, заплетался язык. Бывало, она гладила его по щеке, глядя из-под полуопущенных век глазами, похожими на пару заходящих лун, и говорила: «Мой Элвуд. Слава Богу, что у меня есть Элвуд». Он помнил, как легко она переходила от веселья к плачу, — однажды она выползла из-за стола, обливаясь внезапно выступившими слезами, и смахнула с подноса на пол индейку, про которую отец сказал, что она «суховата, но ничего, вкусная».
Наконец, он помнил ту ночь, когда она, растолкав его, спросила: «Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, да?» Где-то между сном и явью он разглядел её силуэт, склонившийся над ним в темноте, и сказал: «Да, мам. Я тебя тоже». Тогда она вышла, а он остался лежать, спелёнатый паутиной сна, пока не понял, — слишком поздно, уже после того, как, отбросив одеяло, сбежал по лестнице в холл, после того, как услышал сухой щелчок винтовки, — что-то не так.
Она оставила ему на стене красную гвоздику — брызнувший мозг, — а на кухонном столе письмо, написанное таким стремительным и острым почерком, что он напоминал колючую проволоку. «Мне так жаль, — говорилось в нём. — Я знаю, что это ни черта не значит. Просто слова, и всё. Но мне правда очень жаль».
Бессмысленное письмо. Бессмысленный поступок. Разорвав листок, он бросил клочки в унитаз и спустил воду, но и шесть месяцев спустя помнил каждое слово так ясно, словно они отпечатались в его мозгу под страшным давлением момента, как впечатывается в породу окаменевший лист.

Лето в восточном Орегоне, ветер налетает раскалёнными порывами, будто дышит большой зверь. В тот июльский день, когда Денис и Элвуд нашли мёртвого индейца, крупный песок забивался в глаза и мешал дышать, так что они были в тёмных очках и повязанных на лицо мокрых банданах, как бандиты.
Они пешком пересекали неглубокий каньон, когда заметили среди его базальтовых столбов щель высотой в шесть футов, откуда вырывалась струя холодного воздуха, указывая на глубину. Ветер доносил из щели негромкое гудение, как будто кто-то дул поперек горлышка открытой бутылки. Они щёлкнули фонарями и нырнули в щель, которая привела их в пещеру футов в сто глубиной и около тридцати шириной.
Они поспешно сняли банданы и очки. Дышать здесь было всё равно что пить из лужи, скопившейся на полу в погребе: холодный воздух отдавал минералкой и плесенью. Фонари выхватывали из темноты множественные солнца, гремучих змей, антилоп и мужчин с огромными пенисами, которые покрывали стены. Там были пиктограммы — рисунки, сделанные смесью охры, крови и ягодного сока, — и петроглифы, грубо вытесанные на камне. Надо всем этим висело множество летучих мышей, они тихо попискивали в перевёрнутом сне, их переплетённые коричневые тельца шевелились, так что пещера казалась живым существом.
— Ого, — сказал Элвуд, а Денис добавил:
— Вау.
Денис достал кусок толстого пергамента, приложил к петроглифу и слегка потёр мелком. Изображение свиньи, медведя или собаки — какого-то животного — проступило на бумаге, он скатал её и положил в пластиковый тубус.
Скоро они уже копали, распластавшись на полу. Их руки почернели и загрубели от долгого пребывания в пустыне, и теперь искатели то ковыряли землю мастерками, то отгребали её пальцами.
Несколько часов подряд они наполняли рюкзаки грунтом, прохладным и чёрным от гуано, выносили его наружу и складывали в кучу, которая делалась тем выше, чем глубже уходила пещера. Они обнаружили запас семян, толстый слой древесного угля, осколки обсидиана и гору костей, до того переломанных, что им уже названия не было. Вдруг мастерок Элвуда скрипнул по чему-то гладкому и коричневому.
— Пап, — сказал он. — По-моему, тут что-то есть.
Индейца похоронили сидя, в позе эмбриона. Мягкий кокон из пыли и сухой, как бумага, кожи покрывал коричневые кости. Элвуд и Денис смахивали землю, открыв сначала округлую костяную макушку, на которой ещё сохранились кое-где остатки волос, потом впадины глазниц, потом ссохшийся нос и, наконец, обнажённые в вечной усмешке зубы.
Чем больше они открывали, тем сильнее волновался Денис. Он колотил себя кулаком по ладони, его щёки болезненно раскраснелись, дыхание стало порывистым, как будто внутри его зрела пустынная буря. Элвуд не мог понять, что с отцом — то ли он безмерно рад, то ли напуган.
— Пап? — спросил он. — Ты в порядке?
Денис провёл ладонью по лицу, оставив на нём грязную полосу, и сказал:
— Шутишь? Это же невероятно. Я в палеолитическом раю, пацан. — Несмотря на явный энтузиазм отца, его голос показался Элвуду механическим, неискренним, как та серая пакость, которая всасывает эмоции, ничего не давая взамен.
Вместе с индейцем были похоронены курительная трубка, нож, атлатль, пара мокасинов и полусгнившая кожаная одежда, расшитая зубами лося. Денис и Элвуд забрали всё.
Они даже не задумались, законно ли это и правильно ли. Они знали, что нашли сокровище, и взяли его себе, и это было приятно.
Была уже почти ночь, когда они выбрались наружу, преследуемые мощным биением крыльев сотен летучих мышей, которые вырывались из пещеры, точно сажа из дымохода, и, оседлав потоки тёплого воздуха, уносились в лиловеющее небо, где терялись из виду.

Дом у них был самый обыкновенный — коричневая двухэтажная коробка, отделанная пластиковым сайдингом, — только полный всякой мертвечины. Кости и окаменелости, орудия давно вымерших племён, а теперь ещё и мумия индейца паюта. Денис перенёс его через порог, как обычно переносят невесту, с гордостью и великой надеждой взирая на свою ношу.
Он никак не мог решить, где же пристроить индейца. На угловом столике в гостиной? На телевизоре, на холодильнике? Или, может… Денис снял с обеденного стола олений череп, заключённый в розовый кварц, и заменил его мёртвым телом… может, здесь?
Элвуд наблюдал за ним с чувством лёгкой брезгливости и, когда отец решил посоветоваться с ним, сказал:
— Мне он вообще нигде не нравится. Не хочу, чтоб он стоял в доме.
Денис удивлённо посмотрел на него: с чего это, мол?
С того, что в твоём шкафу висят платья, в ванной стоят духи, с каминной доски на меня глядят фотографии, а на стене, там, где пуля семечком засела в штукатурке, сохранились пятна. С того, что в этом доме смерть и так уже всюду, вот что хотел сказать Элвуд, но не сказал.
— Это же мёртвое тело, пап. Жутко.
— Хммм, — ответил Денис и поглядел на индейца так, словно увидел его впервые. Тот сидел на столе, тускло посверкивая костями в свете люстры, точно вызванный на спиритическом сеансе дух.
— Может, ты и прав.
Он сгрёб со стола индейца — тот был совсем не тяжёлый, фунтов десять-пятнадцать, не больше, — и начал озираться в поисках подходящего места, держа свою находку на руках, точно баюкая.
— Вот что, — сказал он. — Если он так тебя беспокоит, я буду держать его у себя в спальне. Под замком. Ладно? Как, по-твоему, это подходящее место для него?
Элвуд за пять метров от отца чуял индейца — запах нафталина и лежалых фруктов. Один глаз покойника был плотно зажмурен — веко стало зеленовато-чёрным, как у дневной птицы. На месте другого красовалась чёрная дыра. Элвуду показалось, что она следит за ним.

Через десять дней после смерти Мисти — в середине февраля — Денис потребовал, чтобы Элвуд пошёл с ним на улицу играть в мяч.
— Мороз же, — сказал Элвуд, а Денис ответил:
— Так надень свою блядскую куртку.
Элвуд ни разу не слышал, чтобы отец ругался; он сделал, как ему было велено.
Когда они лицом к лицу встали на лужайке перед домом, шёл снег, замёрзшая трава хрустела под ногами. Сначала игра шла вяло, но потом мышцы разогрелись, удар стал вернее, мяч набирал скорость, и наконец они начали швырять его изо всех сил, словно их жизни от этого зависели. Рукавицей они находили мяч, вырывали его из воздуха, подавляя скорость, а потом — со всего размаха, широким движением, похожим на взмах крыла ветряной мельницы, — отправляли туда, откуда он прилетел. Снег валил всё гуще, мороз крепчал, и руки скоро вновь онемели, а мяч, со свистом рассекавший белизну, стал почти невидимым. Машины притормаживали, водители высовывались посмотреть на них, но, едва поняв, что это вовсе не игра в снежки, переставали улыбаться и, разинув рты, восклицали «Ну и ну!»
Потом Элвуд получил мячом в лоб с такой силой, что кровь хлынула из носа, а между бровями тут же вспух шишак. Денис сказал: «Прости меня. Господи, прости меня», — и понёс Элвуда в дом, где мокрым полотенцем обтёр ему лицо, положил в постель и принёс пузырь со льдом.
Они слова не сказали о Мисти с тех пор, как она покончила с собой, а тут разговорились. Дениса снедала вина за причинённую сыну боль, и ему хотелось, — нет, было необходимо — выставить и свою боль напоказ.
— Элвуд? — сказал он. — Хочешь узнать кое-что ужасное?
Элвуд не хотел. Каждый звук, каждый проблеск света только усиливал красную пульсацию позади глаз. Но он слушал, и, наконец, отец сказал:
— Я не раз желал ей смерти. — Он тихо, жалко рассмеялся. — Знаешь, как бывает, ввязываешься в драку или видишь на улице красотку и ловишь себя на кошмарной мысли? Думаешь: «Вот было бы здорово, если бы завтра жена умерла от рака мозга или ещё от чего-нибудь». На самом деле ты ничего такого не хочешь, но всё равно думаешь. — Он вздохнул через нос. — Это ужасно, я знаю.
Последовало долгое молчание, а потом Элвуд снял со лба лёд, посмотрел отцу прямо в глаза, протянул руку и, взяв его ладонь в свою, спросил, нет ли у него такого чувства, что фунтов пятьдесят горя придавили его к земле.
— Да, — сказал отец. Его глаза пожелтели, будто в них попало что-нибудь токсичное. — Только не пятьдесят, а все сто пятьдесят.
С тех пор о Мисти они больше не говорили, только вздыхали иногда: «Господи, как мне её не хватает». Они друг друга понимали. Оба потеряли любовь всей жизни, а узы, подобные этим, делают слова лишними. Она всегда была рядом с ними, между ними, как неловкая пауза, которую Денис стремился заполнить сначала бейсболом, потом боксом, охотой, рыбалкой, фильмами Чака Норриса и, наконец, пустыней. Там они будут срывать верхний слой почвы, крошить скалы и грабить мертвецов, пока не найдут ответа на вопрос: и что дальше?

В понедельник после возвращения из Кристмас-вэлли Элвуду показалось, что из родительской спальни доносятся голоса. Он заглянул внутрь и увидел, что отец сидит на краю кровати, а рядом с ним чучелом какого-нибудь первобытного зверя пристроился индеец.
Без Мисти сад одичал. Одуванчики и росичка проросли сквозь дёрн, сорняки задушили все цветы, кроме подсолнухов, а плети ипомеи и кудзу вскарабкались по стене до самой крыши, занавесив окно второго этажа, из которого смотрел теперь Денис.
Листья затеняли комнату, а когда дул ветерок, жёлтые и зелёные солнечные зайчики скакали по Денису и индейцу, а Денис смотрел в окно, как в телевизор, раскрыв рот, точно загипнотизированный.
— Папа?
Денис захлопнул рот и посмотрел на Элвуда, будто не узнавал его.
— Я тебя не слышал, — сказал он преувеличенно громким голосом, каким иногда говорил по телефону. — Ты меня напугал. — Он покровительственно положил руку индейцу на плечи и слегка пододвинул его к себе. Там, где индеец сидел раньше, осталась какая-то чернота.
— Пап, я думал, у тебя по понедельникам занятия?
Он наморщил лоб.
— Точно, — сказал он. — Занятия. — Его рука поднялась, он взглянул на часы, и рука продолжала путь наверх, пока не сжала пальцами переносицу. — Ч-чёрт.
Иногда отец приходил в такой восторг, что мог чмокнуть Элвуда в губы. А иногда — вот как сейчас — смотрел в никуда, отвечал, словно издали, как будто его вообще тут не было. Такое случалось всё чаще и чаще, пока, наконец, пребывание в нигде не стало его обычным состоянием.
Отец имел право пропустить одно-два занятия. Подумаешь, решил Элвуд. Ничего страшного.

Потом Денис начал рисовать. Купил у фермера на рынке ящик ягод, перетолок их в ступке и наполнил целый таз. Добавил к ним кровь — из своего большого пальца, проткнув его кнопкой, — а потом столярный клей, отчего масса загустела и превратилась в ярко-красную пасту. Он наносил её на стены гостиной руками и палочкой, конец которой расщепил молотком и размочалил зубами, так что получилась жёсткая кисть, — ею он рисовал зверей, охотников, солнца и странные геометрические орнаменты. Над диваном, там, где стена была забрызгана, он изобразил Мисти, такую красную, что она как будто горела.
Всё это он проделал в компании индейца, который так и сидел в кресле, а когда Элвуд вернулся домой с тренировки по бейсболу и увидел окровавленные руки отца, а потом настенную живопись гостиной, то только и мог сказать:
— Пап?

Летом Элвуд подрабатывал в «Пицца Хат» — на кухне, так как не любил общаться с клиентами. Конвейерная печь изрыгала такой жар, что в фантазиях Элвуда она становилась матерью ветров восточного Орегона. При температуре под сотню он, мокрый, хоть выжми, посыпал сковородки кукурузной и пшеничной мукой, чесноком и солью, а ещё — превращал в лепёшки шарики замороженного теста, которые сначала поглаживал (иногда он представлял себе, что это чьи-то титьки), а потом мял, месил, ловким движением запястья подбрасывал вверх — ап! — и аккуратно укладывал каждый на сковороду, где разрисовывал его соусом, сыром, мясом и овощами.
Он любил это. Жара и монотонность помогали забыться.
Его рассеянье нарушил крик из-за стойки:
— Элвуд! Эй, Элвуд!
Его менеджер, Джоанна, толстомясая бабуля с прокуренным голосом, подзывала его одной рукой, а другой показывала на отца.
Отец стоял по ту сторону прилавка и приветственно махал. Его лицо было чем-то раскрашено, — смазкой для бейсбола, догадался Элвуд. Шесть чёрных полос начинались от глаз и уходили по лбу вверх, как непомерной длины ресницы или перевёрнутые дорожки от слёз. Щёки и подбородок покрывали завитушки вроде тех, какими карикатуристы изображают ветер.
Элвуд предплечьем стёр с лица пот и подошёл к отцу.
— Что ты здесь делаешь, пап?
— Я же всегда прихожу. — Так оно и было. Он частенько забегал проведать Элвуда во время смены. — Просто зашёл поздороваться.
Элвуд заметил, что люди из очереди глазеют на них.
— Но что ты здесь делаешь в таком… в таком виде? Как будто сейчас Хэллоуин?
— Класс, да? — Он улыбнулся, чуть коснулся лица и проверил, не осталось ли на пальцах краски. — Я тебе потом тоже нарисую, если захочешь.
— Вряд ли. Пап.
— О’кей.
Они постояли, поглядели друг на друга, а потом Денис сказал:
— Да, хотел тебе сказать, я сегодня в бар иду. Так что не жди меня, когда вернёшься.
— Ты? В бар? — Элвуд не удивился бы так, скажи его отец, что земля плоская, а коровы прилетели из космоса.
— Я знаю, Элвуд, тебя это может шокировать, но мне надо развлечься. Надо общаться с людьми. Противоположного пола. Так вот понемногу и лечишься.
— Пожалуйста. Мне всё равно. — На самом деле ему было не всё равно, но сейчас он был так поражён, что даже не расстроился. — Но ты ведь не можешь так пойти. Тебя же побьют.
— В таверне «Раненый солдат» вечеринка на тему «Ковбои и индейцы». Я соблюдаю дресс-код. — Он подмигнул, и только тут Элвуд заметил рубашку с названием бейсбольной команды «Смельчаки из Атланты», штаны из оленьей кожи с бахромой и комнатные тапочки-мокасины. — Увидимся, парнишка. — Он, похлопав ладонью по губам, изобразил индейское улюлюканье, потом, пританцовывая, направился к двери и вышел.

В ту ночь Денис привёл домой женщину.
Элвуд лежал в кровати, опираясь на локоть. Он слышал, как они смеялись в кухне, шептались в коридоре, на цыпочках проходя мимо его двери, а потом дверь спальни со щелчком закрылась за ними.
Начались долгие стоны. Элвуд испытывал возбуждение и отвращение одновременно. Кроватные пружины заныли, изголовье глухо застучало о стену, и женщина в экстазе тонко вскрикнула «ии-ии-ии». Элвуду этот звук напомнил тявканье койотов.

Его голова была ещё затуманена сном, когда он прошлёпал вниз завтракать и увидел в кухне маму. Она мыла посуду, пританцовывая и чуть слышно напевая под музыку кантри по радио.
Какая она милая, с тёмными волнистыми волосами и бархатными карими глазами.
Здравствуй, мама, подумал Элвуд. Знаешь, у меня, кажется, так и не получилось больше не думать о тебе. Куда ни повернись, ты уже там, — в бакалее у прилавка с манго, твоими любимыми фруктами, или в лесу, когда вижу водосбор, который ты наверняка захотела бы поставить в вазу. А теперь ты вернулась в свою кухню, чудесно возродившаяся, и мне кажется, что та ночь с винтовкой была не более чем затянувшейся шуткой: манекен, вымазанный кетчупом.
Прошёл год, и соль шутки стала ясна: мы с отцом без тебя не можем.
Мама повернулась за полотенцем и превратилась в индианку, вытирающую кофейную чашку. Прошлая ночь промелькнула у него в памяти — он не мог поверить, что всё это было на самом деле, — а она сдула с чашки соринку, сложив губы, как для поцелуя, и Элвуду больше всего на свете захотелось стать чашкой в её руках.
Заметив его, она выключила радио.
— Доброе утро, — сказала она, и он ответил:
— Привет.
Волосы у неё были чёрные и длинные, лицо — круглое и смуглое. Хорошенькая, подумал Элвуд, только по-другому. Не такая красивая, как мама, но почти.
На ней были голубые джинсы и белая блузка навыпуск, смятая по краю от того, что раньше была заправлена в штаны. Промокнув руку о штанину, она протянула её для рукопожатия и по-мужски встряхнула кисть Элвуда: дескать, посмотрим, кто из нас сильнее.
Она представилась: Ким Белая Сова, из резервации Тёплые Ручьи.
— А вы, ребята, как я погляжу, грязнули? Во всём доме чистой чашки не найти.
Элвуд поглядел на кухонный стол, где над горами немытой посуды кружили мелкие мошки. Они с отцом чаще всего ели с бумажных тарелок или прямо над раковиной, чтобы ничего не мыть.
— Что у вас за дом такой? — спросила она. — Для чего это всё?
Она налила кофе в чашку — ту, с подсолнухами, из которой всегда пила мама, — и широким жестом, точно предлагая тост, обвела стены, веерообразные витрины с метательными наконечниками, а потом и соседнюю гостиную, где из каждого угла глядели кроваво-красные рисунки, а книжные полки и столики украшали расшитые бусами мокасины, ступка с пестиком, атлатль и десятки других артефактов.
— Папа здесь?
— Пошёл за булочками с корицей. Сказал, что ты их любишь. — Дородная — мышцы перекатывались под ровным слоем жирка, — она, в представлении Элвуда, одинаково годилась как для нежной любви, так и для тяжёлой работы. — Так где вы, парни, этого барахла столько набрали?
— А давно он ушёл?
— Не знаю. Минут двадцать, тридцать. Я успела одеться, сварить кофе и оглядеться по сторонам. — Она отхлебнула кофе, присела к столу и босой ногой придвинула к Элвуду стул. — Садись, чего стоишь. В ногах правды нет. Кофе пьёшь? — Он покачал головой и сел с ней рядом. Чувствовал, что она смотрит на него, но ответить на её взгляд не мог. Вместо этого он смотрел на розовый кварц оленьего черепа, сверкавший в солнечных лучах. — А ты красавчик. Похож на своего старика.
Больше она ничего не сказала, и он ответил:
— Спасибо.
Из гаража донёсся звук поднимающейся двери и въезжающего «Мустанга», и Ким сказала:
— Лёгок на помине.
Они оба смотрели в дальний конец кухни, дожидаясь, когда откроется дверь, и вот она открылась, и Денис, прижимая к груди коричневый магазинный пакет, шагнул внутрь.
— Привет, — сказал он. Его глаза бегали с неё на него и, наконец, остановились на Элвуде. — Ты уже встал.
В кухне висела неловкая пауза и запахи корицы и масла из микроволновки, пока Денис доставал тарелки и разливал кофе и апельсиновый сок. Его вчерашняя боевая раскраска полиняла и растеклась, так что его лицо выглядело побитым.
Он бросил на стол свёрнутую в трубку газету, а Ким сняла с неё резинку и растянула её большим и указательным пальцами. Потом опустила голову между колен и тут же выпрямилась, скрутив волосы в хвост. Её лицо стало от этого ещё круглее.
Она хочет, чтобы мы её видели, подумал Элвуд. Она хочет, чтобы мы видели её напряжённую челюсть, сощуренные глаза, чтобы мы поняли, что попали.
Микроволновка звякнула, и Денис достал бумажную тарелку с тремя горячими булочками с корицей. Он положил одну на тарелку Элвуда, а другую — Ким, и тут женщина сказала:
— А вот что мне хотелось бы знать…
Денис промолчал, но уставился на неё. Он понял: что-то назревает, и не ошибся.
— Мне бы хотелось знать, где двое белых парней взяли столько музейного индейского барахла, владеть которым они не имеют никакого права. — Она произнесла это тихо и спокойно, отчего стала почему-то ещё страшнее.
Денис шагнул от неё прочь и проговорил медленно, словно задыхаясь:
— Не знаю, что и ответить.
Она ткнула в него коротким смуглым пальцем, и её лицо превратилось в гротескную гримасу.
— А ты подумай, что ответить. Подумай. — Она ударяла пальцем по столу через каждые несколько слов. — Придёт завтрашний день, а с ним старейшины и полиция племени, и они будут задавать тебе очень серьёзные вопросы, на которые тебе лучше найти ответ.
Элвуд увидел, что отцовские ладони сжались в кулаки. Неужели он её ударит? Но он только опустил голову и поглядел на свои ботинки.
Ким продолжала, распаляясь всё больше.
— О чём ты вообще думал? Когда вёл меня сюда? — То же интересовало и Элвуда. — Ты что, хочешь, чтобы тебя поймали? Или ты такой тупой и озабоченный, что думал, я ничего не замечу? — Она сжала голову руками, словно в изумлении. — Или ты думал, что я буду тут охать да вздыхать? Любоваться твоим музеем? — Она фыркнула, точно лошадь после горячей скачки. — Да ты, наверное, шутишь. — Она вскочила со стула с такой силой, что опрокинула его на пол. — Где мои туфли? Мой пиджак?
Описав бесцельный круг, она направилась к каморке под лестницей. Рывком распахнула дверь и завизжала. Там, среди сапог и курток, сидел мёртвый индеец и скалился на них, точно съёжившаяся коричневая обезьяна.
Она положила ладонь между грудей, на сердце, словно хотела его успокоить. Когда она заговорила опять, каждое её слово было как плевок.
— Так вы разрыли могилу? — Повернувшись к каморке, она снова уставилась на труп. — Да что вы за люди? — Поглядев на него ещё мгновение, она вдруг сгребла его в охапку и не пошла даже, а побежала к входной двери.
Денис поспешил за ней.
— Нет! Оставь это! Мисти!
Женщина рывком распахнула дверь, и в доме стало чуть светлее. Шагнув наружу, она крикнула через плечо:
— Какая ещё Мисти? Что, чёрт побери, с тобой такое?
Денис побежал за ней, а Элвуд — за ним. Небо было безоблачным, а воздух таким прозрачным, что всё вокруг казалось плоским и бесцветным. Горячий ветер ворошил длинную траву на газоне, то пригибая её к земле, то закручивая туда и сюда. Ким шагала прямо по ней, направляясь к своему «Форду»-пикапу, припаркованному на подъездной дорожке.
— Отдай мне тело, — сказал Денис ломким от волнения голосом. Он ухватил её за подол, но она не остановилась, даже когда блузка затрещала. — Пожалуйста. Пожалуйста. — Он умолял, и Элвуд почувствовал не просто жалость к отцу: он испытал отвращение и стыд. — Я дам тебе денег. Сколько захочешь.
Дойдя до пикапа, Ким обернулась: багровый румянец пылал под её смуглой кожей, и Элвуду показалось — если прижмуриться, чтобы всё слегка расплылось, она так похожа на его маму, что жуть берёт.
— Ты псих, — сказала она. — Оставь мертвецов в покое.
Денис бросился на неё, и они стали бороться, вцепившись в труп, — они тянули его, дёргали, и вдруг с тихим сухим щелчком — словно позвонок встал на место — он распался на части. Лохмотья кожи, осколки костей и труха от разложившихся внутренностей усеяли дорожку, а они все трое стояли и смотрели, как ветер носит их туда и сюда, взвихряя и заново расстилая по бетону, словно складывая из них какой-то текст, оставленную трупом шифровку, которую никто из них никогда не сможет прочесть.

Брэдфорд Морроу

Брэдфорд Морроу  — автор «Ветви альманаха», «Полей Тринити», «Дара Джиованни» и «Перекрёстка Ариэля», а также ряда других романов, в том числе новейшего, «Пятый поворот», и сборника рассказов «Алкаш». Обладатель многочисленных наград, в том числе литературной премии Американской академии искусств и литературы, стипендии Гуггенхайма, премии «PEN/Nora Magid», премии О. Генри. Морроу стал ещё и детским писателем, написав книгу «Не делал, так не делал», иллюстрации к которой нарисовал Гэхан Уилсон. Основатель и редактор литературного журнала «Conjunctions», он преподаёт в колледже Бард. Жизнь Брэдфорда Морроу протекает между Нью-Йорком и фермой в одноимённом штате.
Сердечный садовник

Я знаю, что умру, как все, и это мне противно, ещё я знаю, что все человеческие существа, когда-либо появлявшиеся на свет, мертвы, за исключением ныне живущих, и это терзает меня и делает любые различия… фальшивыми или глупыми.
Гарольд Бродки

Вопреки горю, которое не отпускало меня, пока поезд мчал вдоль побережья, должен признать, что после многолетнего добровольного изгнанничества я испытывал странное утешение при мысли о том, что скоро снова увижу старинный городок, пройду по улицам, на которых протекло наше с ней детство. Представить город лишённым его прекраснейшего цветка, лучшей, тончайшей души было невозможно. И всё же мне казалось, что, обойдя наши с ней излюбленные с детства места и пожелав духу Джули — хоть мне и неизвестно, что это такое, — продолжительного пребывания в каждом из них, я доставлю ей радость. А себе — облегчение. В юности мы заключили договор: тот из нас, кто умрёт первым, постарается остаться по существу живым, ощутимо живым, и ждать другого. Смерти предстояло отойти в сторонку до тех пор, пока не сдадутся обе половинки нашей единой души. Разумеется, мы были тогда детьми, склонными к диким фантазиям. Но договор оставался в силе, и неважно, что я за прошедшие годы перестал верить в духов, сделался скептиком. По правде говоря, я имел весьма смутное представление о том, что от меня требуется. Просто ходить. Гулять, смотреть, дышать, за себя и за неё.
По какой-то причине морг всегда рисовался моему воображению в радужных подробностях. Потрясающее неоклассическое здание конца восемнадцатого века, из тёсаного камня, внушительное, двухэтажное, увенчанное сланцевой крышей, с горделивым портиком, опирающимся на желобчатые дорические колонны из мрамора. В окружении огромных дубов и конских каштанов он стоял на одном из самых крупных холмов города, рядом с которым мелкими казались и люди, и все прочие строения, за исключением пресвитерианской и католической церквей, чьи шпили достигали почти такой же высоты. Подумать только, что всё наше детство прошло в нескольких шагах от этого таинственного храма смерти, в том же квартале, и мы любили лазать по окружающим его деревьям, гонять мяч на его бархатистых газонах, играть в прятки среди ухоженных живых изгородей, заглядывать в его окна, чтобы похихикать над разнюнившимися взрослыми. Что мы понимали? Плачут только младенцы и трусы, считали мы с Джули. Мы надрывали животики и писали в траву от смеха, а теперь она сама, набальзамированная, в отороченном строгими кружевами саване, лежит в той же часовне с деревянными панелями, за многочисленными плакальщиками которой мы в годы нашей юности наблюдали с таким извращённым удовольствием.
На службе наверняка будут и мама, и отец со своей третьей женой, Морин. Возможно, придёт толпа друзей Джули, из которых я не знал почти никого, точнее, совсем никого. Я сомневался, что кто-нибудь, кроме родителей, узнает меня, — так давно не казал я своего эмигрантского носа в неколебимой колыбели бескультурья, как я называл свою родину. Жаль, что нельзя присутствовать на её похоронах невидимым, думал я, пока «Акела» летел сквозь прибрежные болота, испещрённые гнёздами ходулочников, скоп, и неимоверными автомобильными свалками, где сумах рос из окон брошенных грузовиков. Как единственный брат Джули и ближайший друг её детства, я знал, каковы обязанности кровного родственника, хотя где-то глубоко внутри я был уверен, что она сочла бы допустимым, нет, даже очень забавным, если бы я предпочёл оплакать её с нашего излюбленного аванпоста в кустарнике под окном.
Когда три десятилетия тому назад я покидал наш дом, то уходил, подняв воротник, и носки моих ботинок твёрдо указывали в одном направлении: прочь. По какой-то невыразимой иронии судьбы, Джули, оставшись дома, сделала возможным мой великий прорыв. Будучи младшим из близнецов — она родилась несколькими минутами раньше, чем вырвался на свободу я, — с ней я как будто оставил частицу себя дома, в Средних Водопадах, в то время как своенравная частичка её души отправилась со мной в Нью-Йорк, а оттуда ещё дальше. Джули не была любительницей путешествий и после колледжа и обязательной поездки в Европу вернулась домой, решив, что должна поддержать маму и помочь ей пережить трудный развод (где ты видела простые? — спрашивал у неё я), а потом просто осталась и прижилась заново, как заново укореняется растение, которому нечаянным ударом лопаты обрубили корешки. Я же, наоборот, уехал навсегда. Тому было много причин, большинство из которых, стараниями в том числе и всепобеждающего, но непобедимого времени, ничего уже не значат.
По негласной договорённости я редко общался с отцом, а с матерью говорил только по праздникам или в периоды семейных катаклизмов, — что, на мой взгляд, одно и то же, — поэтому, когда она позвонила в какой-то неурочный, ничем не ознаменованный день, я, ещё не услышав новость, понял, что случилось страшное. Её голос, дребезжащий, как мандолина по щебёнке, хриплый от многолетнего пристрастия к курению, делал её речь неразборчивой. Если бы мне не было известно, что она в рот не берёт спиртного, я бы подумал, что она крепко набралась.
Ты… умерла, она… ты, твоя сестра… 
Я пытался затормозить поток её речи, но она истерически всхлипывала. Вскоре и я — тот, кто всегда поднимал на смех плакс, — заплакал тоже. Когда слёзы затопили мои глаза, я, не мигая, уставился в немытое окно моего кабинета на крыши домов и водонапорные башни города за ним. Облако — точь-в-точь скрипач, внезапно выдернутый из картины Шагала, где он играл серенады синим крестьянкам и пурпурным козам, и вставленный в раму вечереющего неба, — медленно плыло над Гудзоном к Джерси. Моя Джули, моя вторая половинка мертва. Я сказал матери, что приеду утренним поездом, и наш разговор, если можно так его назвать, кончился так же внезапно, как и начался.
Средние Водопады лежат на полпути между Рехоботом и Сегрегансетом, к востоку от Восточного Провиденса, Род-Айленд. Место, которое, что называется, дышит историей. В детстве нам с Джули не давал покоя один проклятый вопрос если есть водопад посредине, то где же водопады по краям? Мы знали, что Потакет означает Большой Водопад, а Потаксет — Малый. Но маленькая, скромная речушка — она протекала вблизи главной улицы нашего города, вдоль ряда старинных магазинов с кирпичными фасадами, прихотливо именуемых центром, — и в лучшие, то есть самые дождливые, дни не заслуживала громкого звания водопада. Никаких других водопадов поблизости не было. Что нисколько не мешало нам с Джули проводить на реке летние дни, удя рыбу (хотя мы даже гольяна ни разу не поймали), или приносить туда плот из перетянутых резиной кусков дерева и наслаждаться жизнью, плавая по холодной мелкой воде. Мы придумали шутку: город называется Средние Водопады потому, что если выплывешь в нём на середину реки — непременно упадёшь. Между собой мы называли его Средние В Воду Пады.
Джули, как и я, не была ни особенно красивой, ни совсем отталкивающей. Лица у нас обоих были вполне обыкновенные, из тех, что не привлекают внимания в толпе. Карие глаза, тёмные волосы, светлая кожа. Мы были высокими и худыми, склонными к угловатости. Джули всегда носила практичную короткую стрижку, а я, наоборот, слегка удлинённую, из-за чего, как мне кажется, нас с ней легко было перепутать в комнате с плохим освещением. Как и у меня, у моей сестры-близняшки, да благословит Господь её душу, были худющие ноги с шишковатыми коленками. Она их терпеть не могла — вечно обзывала костяшками или палками для пугала — и из-за них никогда не ездила с друзьями загорать на Винъярд или дальше, в Нантакет. Я к своим ногам относился спокойно, а моря никогда особенно не любил. Двое приличных людей с ровными характерами, крепким здоровьем, ещё не достигшие среднего возраста, мы уверенно плыли по жизни, оставаясь одна домоседкой, а другой — закоренелым экспатриантом, и никогда не вступали в брак. Даже не пробовали. Отвращение, которое мы с сестрой питали к священным узам, вне всякого сомнения, было реакцией на волокитство нашего отца, который переехал нашу мать, как паровоз, и бросил с двумя похожими как две капли воды крысятами на руках. Для Джули, по крайней мере, все эти тревоги, от тощих ног до разбитой семьи, подошли к концу. Будь у меня возможность, я бы с удовольствием отозвал после похорон старика в сторонку и объяснил ему, раз в жизни, как сильно мы с Джул обижались на то, что он не смог по-настоящему быть нашим отцом. Когда поезд подъезжал к вокзалу в Провиденсе, я поймал себя на мысли о том, что бальзамировщика надо было попросить не слишком налегать на макияж. Джули в жизни не пользовалась помадой, карандашом для глаз или румянами. Какой насмешкой было бы отправить её в вечность разрисованной, точно погребальная маска йоруба.
Осень была в разгаре, и листья, покинувшие свои ветви, безжизненными мотыльками порхали над дорогой на крыльях тепловатого ветерка. Из Провиденса — яркой, обновлённой столицы Океанского штата, — я ехал в Средние Водопады на машине, и уже на городской окраине меня охватило интуитивное предощущение чего-то неожиданного и в то же время желанного, странным образом предвкушаемого. Я как будто перемещался из непроницаемого настоящего в коварную достоверность прошлого. Провиденс с его офисными башнями из сверкающего стекла и фешенебельными фасадами магазинов вырос на месте убогого захолустья, само название которого внушало презрение во времена моего детства, но вокруг Средних Водопадов пейзаж ничуть не изменился. Других машин на дороге не было, и я немного сбавил скорость, вглядываясь в холмистую перспективу нашего с Джул детства и наслаждаясь роскошью новоанглийского осеннего дня. Клин шумных канадских гусей нарушал пустоту ярко-синего неба. Гляди-ка, бахча Боба Трагера, у него мы, бывало, покупали в это время года тыкву, чтобы вырезать из неё фонарь на Хэллоуин. Несмотря на всю сентиментальность этой мысли, не говоря уже о её глупости, мне вдруг захотелось ещё раз прийти сюда с сестрой и выбрать тыкву покруглее, такую, чтобы походила на человеческую голову. И, чувствуя себя совсем глупо, я остановил машину и пошёл бродить по полю меж тыкв, прикреплённых к мертвенно-зелёным пуповинам умирающих стеблей, и даже, наверное, купил бы пару, если бы нашёл продавца.
Я крикнул:
— Есть кто живой?
Залаяла собака, невидимая в ближней рощице серебристых берёз, чья лепечущая листва походила на золотистые вафли, и продолжала безостановочно лаять в ответ. Утратив мужество, я пустился в долгий обратный путь к дороге, у которой меня ждала взятая напрокат машина. На один сновидческий миг, вроде дежавю, я, садясь в машину, принял свою ногу за ногу Джули — то есть мне показалось, будто на моей ноге её туфля. Вне всякого сомнения, так сказалось горе, которое я принял ближе к сердцу, чем мне думалось. Со второго взгляда галлюцинация рассеялась.
Её смерть была из тех, которые оставляют нам, живым, недоуменные вопросы. Как могло такое случиться с абсолютно здоровым человеком? Ещё вчера она была здесь, полная жизни, яркая, умная. А сегодня лежит, немая, мёртвая и холодная. Увяла буквально во мгновение ока. Прежде чем мы с матерью повесили трубки, мне удалось выспросить у неё причину смерти. Аневризм мозга. Маленький тромб, словно крошечный аспид, рождённый в сердце розы, пышной алой розы или другого столь же фатоватого цветка, убийственная змейка, которая, раз проснувшись, поняла, что если она хочет жить и дышать, то должна проточить себе путь к свободе. Как давно он спал в мозгу Джули, никто из нас уже не узнает. Её смерть, как заверил доктор нашу мать, была почти мгновенной. Есть доля утешения в том, что моей сестре не пришлось умирать мучительно и долго, и всё же мысль о том, что происходит в сознании умирающего в тот последний миг, из которого складывается это «почти», не даёт покоя. Именно это «почти» и ужасает своими бесконечными возможностями.
Приметы давно минувших дней продолжали проступать за ветровым стеклом, словно орнамент на боках примитивной погребальной урны, и я знал, что, хотя они веселят меня не меньше, чем нежданная археологическая находка, в них ясно отражается моё горе. Мне не терпелось добраться до дома — ночевать мне предстояло в комнате сестры, так как моя спальня давно была превращена в солярий, где Джули холила свои наследственные орхидеи, — однако я ощутил потребность ехать ещё медленнее, чтобы вобрать все подробности того, что я так старательно избегал больше половины жизни.
Канареечно-жёлтый и изумрудно-зелёный змей в виде широкоротого карпа или дракона династии Мин, всплыл, как по знаку режиссёра, из-за деревьев на повороте дороги, и хотя я не мог видеть ребёнка на том конце серебристой бечевы, но с лёгкостью представил, что за листьями стоим мы с Джули и то натягиваем, то отпускаем верёвку. Ведь и у нас в те далёкие дни был змей, очень похожий на этот. Я проехал через каменный мост, прославленный в дни нашего детства, ведь в его сырой тени прятались тролли и горбуны. (Нескольких женщин, обвинённых в ведовстве, повесили на нём в середине позапрошлого столетия, согласно с добрыми старыми обычаями штата Массачусетс.) Мы с сестрой, будучи убеждёнными адептами всего пугающего и жуткого, и нередко предоставленные самим себе, частенько подбивали друг друга спускаться сюда в сумерках и швырять камнями в жившие под мостом тени людей. Однажды, к нашему несказанному удивлению, мы спугнули мужчину, который, вопя и путаясь в спущенных до щиколоток штанах, гнался за нами почти до дома при свете хихикающих звёзд. А вот телефонный столб, к которому мы как-то привязали мальчишку, стрелявшего ворон, наших любимых птиц, позади заброшенного консервного завода. Его негодующие вопли и мольбы и теперь слышались мне в вое ветра за окном машины.
И вот из моря деревьев поднялись церковные шпили, потом один за другим показались очаровательные, обшитые досками домики из нашего детства, и надо всем этим — крыша морга, серая, как пушечная сталь на фоне ярко-синего неба. Восхитительно запахло горящими листьями; в чьём-то саду умирали астры, жёлтые сердцевинки которых служили катафалками осам, изнемогающим в предсмертных агониях; кроваво-красный кардинал исполнял акробатический этюд в ветвях падуба. Мы с Джули любили это всё, и сегодняшний день не отличался от тех, что были десятилетия тому назад. Не знай я наверняка, что это не так, то мог бы поклясться, что время каким-то образом кончилось, и в результате все места, куда забрасывала меня моя профессия археолога, — от Зимбабве до Бонампака, от Паленке до Дордони, — стали такими же нереальными, как мой кабинет в университетском кампусе, заваленный накопленными за жизнь артефактами и книгами, как моё пристрастие к фильмам нуар и винтажному ширазу и всё остальное, что я считал неотъемлемой частью своего существования. Иными словами, вся моя взрослая жизнь оказалось чередой подделок. Мошенником — вот как я себя почувствовал, а еще — неоперившимся, и в то же время, также внезапно… как бы это выразить?.. освобождённым. От чего именно освобождённым, я сказать не мог. Но ощущение было сильным. Вынырнув из этого недолгого забытья, я обнаружил, что смотрю на бледные тонкие руки Джули, лежащие на рулевом колесе, точно две восковые копии. Моя огромная утрата явно брала надо мной верх. Дыши, подумал я. Соберись, не расслабляйся. И опять мир вернулся ко мне, или я к нему. Нажав на газ, я рванул к повороту, откуда дорога уходила вверх по холму, к кварталу, где ждала меня наша мама.
Вообще-то у Джули был однажды бойфренд. Питер его звали. Питер Родс. Мы знали его всю жизнь, он жил в доме напротив и был почти как член семьи. Все, кто видел его и Джули, не сомневались, что он станет её мужем. Это событие положило бы начало одному из тех браков, которые начинаются в песочнице и заканчиваются лишь на кладбище, что в наши дни немыслимо. Однако мы с Джули с самого начала были сдержанны по отношению к Питеру Родсу, и в глубине души я понимал, что вместе им не бывать. Тем не менее мы втроём любили баловаться со спиритической доской при свечах в подвале. Мелкие паршивцы щекотали вселенную, чтобы она выкашляла нам свои потаённые секреты, лежавшие под нашими пальцами. Я не говорю о ночах, которые мы проводили на улице, в самодельной палатке из карнавального тента, натянутого между стульями с высокими спинками. Мы играли в прятки, в пятнашки, фанты и прочие игры, которые любят дети. Мы вместе учились кататься на велосипедах и вместе пережили подростковый период. Питер сопровождал Джули на выпускной бал, а я в серо-синем фраке и тёмно-коричневых ботинках шёл с Присциллой Чао, милой, застенчивой девчонкой, которая радовалась моему приглашению не меньше, чем я её согласию составить мне компанию, — мне было всё равно, она или другая; мне и вообще не очень-то хотелось идти. Мы вчетвером стояли в конце гимнастического зала, подальше от рок-группы, и наблюдали за одноклассниками, которые, как безумные, молотили руками и ногами в дёрганом свете прожекторов, и за учителями, которые, кивая головами, стояли у длинного стола, накрытого вместо скатерти простынями и заставленного чашами с пуншем, чипсами и сырным печеньем. Теперь, много лет спустя, я понимаю, насколько нормальными — для отщепенцев — должны были мы с Джул показаться всякому, кто взял бы на себя труд приглядеться к нам. Год за годом мы аккуратно держали беднягу Питера на расстоянии, пусть и ближнем, — особенно во всём, что касалось наших из ряда вон выходящих предприятий: он так и не узнал о нашей симпатии к покойницкому дому, его плакальщикам, водителю катафалка, наёмным гробоносцам и всему прочему. Не сомневаюсь, он счёл бы нас более чем странными, если бы узнал о наших кладбищенских скитаниях под полной луной, среди надгробий, поблескивавших под озорными беретками свежего снега. Но что поделать, никто по-настоящему не знал нас с Джули. Узы, возникшие в утробе, окружающим было не постичь, как и не разорвать. Насколько помнится, Питер женился на очень милой женщине, которую встретил на волонтёрской службе в Корпусе мира, — туда он подался, сбежав из Средних Водопадов, когда Джули ответила на его предложение отказом. До сего дня я не держу зла на Питера Родса. Знаю, что и Джули тоже.
Как и она, я поступил в колледж. Стипендия в Колумбийском университете спасла меня от необходимости просить у отца денег на учёбу — я бы скорее приговорил себя к конвейеру на фабрике по сбору вешалок для одежды. Побаловавшись историей и искусством, я занялся естественными науками, и очень быстро понял, что археология — мой конёк. Подобно Одюбону, рисовавшему только с мёртвой натуры, я считал, что наиболее достоверный портрет человека или цивилизации создаётся, когда похоронный марш уже отзвучал. Шлиман и Лейярд были моими богами, Троя и Ниневия — раем на земле. Конце на Самофракии; Андрэ в Ассирии. Диплом, благодаря другим стипендиям, я написал в Оксфорде, и чувствовал, что обрёл своё призвание. Впервые оказавшись в Африке, я был вне себя от счастья.
Как и большинство дисциплин, археология, по сути, есть искусство понимать себя через стремление понять другого. Все культуры, так или иначе, взаимосвязаны. Языки, мифы, различные обычаи, традиции, кости — всё это как культурный континентальный дрейф. Запустите их в обратном порядке, и они сойдутся к одной точке. Станут огромным суперконтинентом Пангеей. Мою неспособность, мой упрямый отказ признать, что и у меня есть родовое гнездо, дом предков, откуда началось моё личное путешествие, я всегда считал своим скрытым достоинством. У меня был дар входить в дома других, точнее, в руины домов и кладбищ и тут же находить, иногда даже овладевать сущностным стилем места и его обитателей. Средние Водопады я просто никогда не понимал. Теперь, когда не стало Джули, все мои попытки понять собственную родину обречены. Тем больше причин сохранять наш договор. Может быть, через свою сестру как медиума я приду к пониманию того, кем я был раньше и перестал быть теперь.
Дом был пуст. Я решил, что мать куда-нибудь вышла, заканчивает приготовления. Парадная дверь стояла открытой — после развода бедная ма приобрела привычку не запирать дверь, говоря, что в доме всё равно нечего больше красть (мрачная чепуха, но дело её), и я вошёл. Странно, но она, похоже, пекла печенье, то, которое больше всего любила Джули, с арахисовым маслом и пеканом, и весь дом благоухал его тёплым запахом. Может, она планировала после похорон небольшой приём. Наверху в своей комнате я увидел садик Джули из орхидей в горшках и экзотических трав. Он процветал: так она и писала мне в письмах и рассказывала в наших ежемесячных телефонных разговорах (как бы далеко я ни находился, звонить ей никогда не забывал). Аромат поразил меня, я подумал, что так должен пахнуть рай, если он есть. Текучий, густой, навевающий воспоминания и в то же время мягкий. Я закрыл глаза и набрал полную грудь этого чувственного благоухания, и волна глубокого покоя тут же омыла меня. У покоя даже был свой цвет, густая матовая белизна, в которую я то ли возносился, то ли погружался, невозможно было понять. По-моему, я плакал, хотя когнитивный провал, пусть и краткий, не позволяет мне утверждать это наверняка. Миг, похожий на эпилептический припадок души, наконец, прошёл, но не раньше, чем одарил меня ещё одной галлюцинацией. Повернувшись, чтобы выйти, — вернее, выбежать, — из комнаты, я заметил живую Джули, она обернулась и из зеркала на стене, полуприкрытого волнистой ветвью цветущей орхидеи, смотрела на меня глазами полными того же страха, что и мои в тот миг. Потом она исчезла, её место, как прежде, занял я, — и да, действительно, мои глаза были полны панического страха с оттенком печального недоверия. Ничего подобного никогда раньше не происходило со мной, и, не будь эти petit mals столь неоспоримо реальными, я бы убедил себя в том, что они — лишь следствие меланхолии. Однако в игру вмешалось ещё нечто неуловимое. Незнакомый внутренний голос предположил, что заключённый в детстве завет имеет куда более серьёзное значение, чем мы с Джули могли предполагать. Бросив дорожную сумку на её кровать, я спрашивал себя: неужели ей удалось отсрочить, оттянуть кончину и сдержать наш детский договор?
Голоса внизу привели меня в чувство. Я уже хотел было крикнуть матери, что я тут, но понял, что слышу отца и Морин, — а видеть их мне вовсе не хотелось. Как и многие дома викторианской эпохи, наш располагал узкой чёрной лестницей, которая вела к кладовой рядом с кухней. Мы с Джули никогда не уставали играть в этом клаустрофобическом пространстве, освещённом восьмиугольным окном с цветными стёклами, и, к неизменному огорчению нашей матери, нередко использовали его как отходной маршрут, отлынивая от скучной работы или удирая от наказания. Вот и теперь коридор оказался очень кстати — встреча с отцом в тот миг была для меня равносильна и наказанию, и скучной работе, вместе взятым, — и я тихонько проскользнул по нему в кладовку, а оттуда — на улицу.
Облака замутили утреннюю синеву небес, да и температура определённо понизилась. Мне захотелось вернуться и прихватить ветровку, брошенную в сумку сегодня утром, но я решил, что не стоит рисковать. Опустив закатанные рукава рубашки, я поспешно пересёк лужайку (надо бы подстричь) и зашагал вдоль ряда молоденьких дубков с ржаво-красными, как крашеная кожа, листьями. Не считая гула машины, работавшей где-то далеко — дорожные рабочие терзают дробилкой упавший сук, подумал я, — кругом стояла мёртвая тишина. Кто-то жёг поблизости сухие ветки; струя прозрачного коричневатого дыма стелилась по воздуху. Откуда ни возьмись, мимо с громким смехом промчались две девочки, которые едва не сбили меня с ног, не заметив. Как будто пахло близким дождём.
Едва наш дом скрылся из виду и ещё один квартал остался позади, я замедлил шаг и задумался, что же делать дальше. Однако долго размышлять мне не пришлось. Ноги сами привели меня на городское кладбище. Оно занимало луг на дальнем берегу нашего жалкого водопада, и, чтобы попасть туда, надо было пересечь водяной поток в конце главной улицы, на которой, как я полагал, никто не узнает меня, Джона Тиллмана, брата Джули Тиллман, дезертира со стажем. Так оно и вышло. Удивительно, но наша любимая кафешка была всё ещё там. У Кацмана, единственного еврея в нашем христианском анклаве, подавали лучшие взбитые белки к северу от Кони-Айленда. Ветхий, но всё ещё живой, за прилавком стоял сам Кацман, который каждое воскресенье стряпал для Джули чудовищно огромный десерт из фисташкового мороженого, зелёной мараскиновой вишни, шоколадной крошки, взбитых сливок и солёного арахиса. У меня до сих пор мурашки бегут по спине, стоит мне его вспомнить, но Джули любила его, да и самого старого Кацмана тоже. А вон продуктовый рынок. Вон там почта. Вот парикмахерская — обувной магазин (их владелец, мистер Фрай — да-да, так его звали — помнится, любил похвастать, что в его заведении клиентов обслуживают с головы до ног). Вот винный магазин, владелец которого вечно ратовал — безуспешно — за отмену пуританских законов о продаже спиртного. А вот цветочный магазин, где я задержусь на обратном пути, чтобы купить двенадцать белых лилий. Нетрудно было представить, как моя сестра входит и выходит из этих магазинов и, должен признать, некоторые радости в деревенской жизни всё же имелись. Видит Бог, я в своих раскопках встречал немало следов подобных упорядоченных культурных кластеров и восхищался — с безопасного расстояния в несколько веков, а то и тысячелетий — чистотой и практичностью замкнутых социальных систем. Жаль, в общем-то, что радости деревенской жизни никогда не шли мне впрок, думал я, шагая через пешеходный мост; эта дорога вела сначала в соседний квартал, а оттуда — на кладбище, где будет лежать Джули. Себя не переделаешь, я всегда в это верил.
Что же привлекало нас в этой старой свалке костей? Во-первых, резные белые надгробья с невинными ангельскими ликами и воспаряющими голубками, барельефными горгульями, не говоря уже о славных именах и древних датах. Здешние деревья были особенно старыми и представлялись нам вместилищами тайного знания; Фрэзер хорошо об этом рассказал. Здесь мы могли дать волю фантазии, отпуская её летать свободно, подобно духам мёртвых. По крайней мере, так казалось нам, двум тощим ребятишкам, у которых не было друзей ближе, чем они сами. Довольно скоро, ярдах в ста впереди, я увидел груду свежевырытой земли, в поисках которой я, сам того не подозревая, пришёл сюда. Между знаками, отмечающими места будущих могил, я зашагал к той выемке, куда скоро опустится моя Джули, вступая в длиннейшую часть всякого существования: вечный покой. Я заглянул внутрь с любопытством и, честно, без всякого испуга, как полагается всякому, кто всю жизнь раскапывал артефакты давно умерших цивилизаций, а с ними и расчлененные, обледенелые или законсервированные в трясине останки тех самых людей, чьими руками создавались орудия труда и безделушки. Мы всегда забываем, насколько глубока современная североамериканская могила. Думаю, это оттого, что мы в своих воспоминаниях слегка присыпаем их, делаем мельче, словно тем самым можно хотя бы отчасти отменить тотальное разрушение, которое есть смерть. Вопреки всем моим археологическим инстинктам я носком ботинка спихнул немного земли назад, в яму. В каком-то странном уголке моего сознания возникла мысль, что, пока не поздно, я должен спуститься вниз, в усыпальницу Джули, лечь на спину и, глядя в беспросветные облака, попытаться вступить в контакт с сестрой на месте её будущего упокоения.
Но я не стал. Вместо этого я зашагал назад, в город и, в нетерпеливом желании подняться на холм, войти в морг и увидеть труп любимой сестры, забыл купить ту дюжину лилий, которые собирался положить в изножье катафалка, её предпоследнего пристанища на этой земле. Мне казалось, что я двигаюсь одновременно быстро и медленно, мысли текли, точно насмешливый ручей, тающий под августовской луной.
Мы с ней играли как-то в школьном театре. «Бесплодные усилия любви». Джули была принцессой Франции, а я, втайне вожделевший роли короля Фердинанда Наваррского, оказался никудышным трагиком, и мне поручили роль шута Башки. Я помню лишь одну реплику Джули: «До смерти мы не уступим шагу», — которую я, конечно, трактовал тогда неверно, думая, что принцесса, вроде Джули, отказывается поддаваться смерти. Позднее я понял, что Шекспир вовсе не это имел в виду. Принцесса, которую играла Джули, просто хотела сказать «нет, никогда». Что до моего бедняги Башки, то из его слов, которые я так старательно зубрил, в памяти не осталось совсем ничего. С чего это вдруг пришло мне в голову? Сам не знаю, ведь школа стоит на юго-востоке, и мой путь с кладбища даже не пересекал дорогу туда. Я чувствовал, что мой ум, который, в отличие от тела, не привык скитаться, в разладе с собой.
Снова войдя в дом через дверь кладовой, я обнаружил, что внутри никого нет, и только глухое тиканье кухонных часов наполняет пустоту. На столе лежала записка, написанная изящным старомодным почерком матери: «Мы ушли вперёд, встретимся на холме». О чём я только думал? Уже половина пятого, а я, занятый своими скитаниями и снами наяву, ухитрился пропустить начало похорон Джули. Нет времени переодеваться. Мои ноги, много лет бродившие вниз и вверх по кладбищенскому холму, сами находили дорогу. Я заметил, что края моего поля зрения сделались расплывчатыми, и решил, что снова плачу, как тогда, в городе, впервые услышав известие о смерти сестры. Но, проведя по глазам, чтобы стереть слёзы, я обнаружил, что они сухи. Это был не первый признак того, что со мной не всё в порядке, что я утратил то необходимое равновесие, без которого сознание замутняется, — однако такую галлюцинацию игнорировать я уже не смог.
Я взбирался на холм, ускорив шаг, но казалось, что я двигаюсь к цели ещё более неспешно, чем раньше. Передо мной всё странным образом отдалялось. Показалось даже, будто я иду спиной вперёд. И всё это время мой бесслёзный плач — или что это было, — продолжался, даже усилился, так что ближние вязы и дубы превратились в охристые, ореховые и всех оттенков красного кляксы. По-моему, я усиленно заморгал в надежде отогнать это сужение зрения. По обе стороны квартала большие викторианские дома с их жизнерадостной архитектурной мишурой превратились в крупные сияющие капли непонятного происхождения, тянувшиеся к потолку теперь уже совершенно серого неба. Единственно благодаря усилию воли мне удалось достичь вершины холма, где я оставил тротуар и прямо по газону пошёл к моргу.
В середине восьмидесятых меня пригласили участвовать в раскопках на южном берегу Кипра. Нам предстояло работать в развалинах Куриона, греко-римского портового города, частично раскопанного в тридцатые и с тех пор не тронутого ни грабителями могил, ни археологами. Ранним утром двадцать первого июля 365 г. до н. э. мощное землетрясение за несколько минут сровняло с землёй все до единого строения приморского города, похоронив под ними его обитателей. Те немногие, кого пощадили падающие обломки, наверняка утонули в огромных приливных волнах, последовавших за первой катастрофой. Раскапывая комнату за комнатой в муравейнике прилепленных друг к другу каменных домов, наша команда делала открытия, которые иначе как чудесными не назовёшь. Скелет маленькой девочки, которую мы назвали Камелией, был найден рядом с останками мула — её товарища по работе, предположили мы, — в конюшне, примыкавшей к той комнате, где она спала. Песчаный пол был усыпан монетами, а заодно и обломками кувшина, в котором они когда-то лежали. Вот похожая на раковину лампа кованой меди; вот амфоры. Пока мы раскапывали материальные свидетельства катастрофы, между членами нашей команды и жертвами землетрясения установилась тонкая близкая связь. В последний день раскопок мы сделали открытие, показавшееся — мне, по крайней мере, — самым трогательным из всех, свидетелем которых я был. Грудной младенец на руках матери, которую, в свою очередь, обнимал мужчина, явно пытавшийся укрыть обоих своим телом. Столько любви и естественной храбрости было в этих останках. Я едва дождался сеанса трансатлантической связи с Джули, чтобы рассказать ей о нашей находке.
По причинам, которые никогда уже не станут ясными даже мне самому, приближаясь к моргу с его внушительными, хотя и фальшивыми дорическими колоннами, я решил присутствовать на похоронах сестры тайно, наблюдая за ними с нашего старого потайного места. Возможно, в глубине души я чувствовал, что не могу встретиться с отцом. А может, боялся сидеть рядом с матерью, чьи слёзы, вне всякого сомнения, будут столь же искренними, сколь и обильными. Не знаю; да и неважно. Между тем, пока я вспоминал те раскопки на Кипре, моё зрение ещё ухудшилось, и я усомнился, смогу ли предстать перед собравшимися в надлежащем виде. Я раздвигал листья боярышника, точно пловец в океане — воду, а добравшись до окна, заглянул в него и даже, насколько это было возможно для меня в том состоянии, разглядел пришедших. Группа оказалась меньше, чем я предполагал, учитывая, что сестра всегда была более общительной из нас двоих. И тут я будто услышал её голос, шепчущий мне прямо в ухо, в тот самый миг, когда я вспомнил, как она откликнулась на мой рассказ о найденной в Курионе семье.
Много лет подряд она то и дело называла меня садовником камней, но в тот день она сказала, что я — сердечный садовник. Мне это понравилось. Ничего лучшего мне никто не говорил, ни до, ни после. Как только упали первые капли дождя и моё зрение рухнуло, обратившись вовнутрь, к центру всего, что я мог видеть, я ощутил единство с огромной общиной мёртвых — и с моей сестрой. Моей сестрой Джули, которая обернулась с кресла в первом ряду, у окна, и смотрела на своего потрясённого исчезающего брата, славшего ей, насколько это было в его силах, прощальный привет.

Питер Страуб

Питер Страуб  — автор семнадцати романов, переведённых более чем на двадцать языков мира. Среди них «История с привидениями», «Коко», «Мистер Икс», «В ночной комнате», а также «Талисман» и «Чёрный дом», написанные в соавторстве со Стивеном Кингом. Его перу принадлежат две поэтические книги и два сборника рассказов, кроме того, он редактировал издание «Историй» Г. Ф. Лавкрафта для «Библиотеки Америки». Он получил Британскую премию фэнтези, восемь премий Брэма Стокера, две награды Международной гильдии хоррора и две Всемирные премии фэнтези. В 1998 году на Всемирном конвенте хоррора он был назван Грандмастером. В 2005-м ему присудили премию за достижения всей жизни Ассоциации авторов хоррора.
Танго Малыша Реда

Малыш Ред как тайна

Что за тайна этот Малыш Ред! Как он питает себя, как живёт, как проводит дни, что творится у него в голове во время этого необычайного путешествия… Ведь тайна — это именно то, что не поддаётся, не пускает в себя.

Малыш Ред, его жена, его родители, его братья

О женщине, на которой он был женат, известно мало. Малыш Ред редко говорит о ней, разве что заметит иногда: «Моя жена была наполовину сицилианкой», или «Всё, что вам нужно знать о моей жене, это что она была наполовину сицилианкой». Некоторые даже высказывали предположение, правда, не в присутствии Малыша Реда, будто эта давным-давно исчезнувшая жена была не более чем фикцией или мифическим персонажем, созданным исключительно для того, чтобы добавить конкретности его несколько расплывчатой истории. Пропали годы. Пропали десятилетия. (В некотором смысле, пропала жизнь — некоторые считают, что жизнь Малыша Реда.) Существование жены, пусть даже анонимной, действительно придаёт прошедшим годам некоторое подобие структуры.
На одну половину она была сицилианкой; на вторую вполне могла оказаться ирландкой.
— С людьми вроде неё не шутят, — говорит Малыш Ред. — Она будет хлебать с тобой из одной чашки, но шутить с собой всё равно не позволит, ясно, о чём я?
Его родители также неизвестны, хотя никто никогда не предполагал, будто они — фикция или миф. Даже анонимные родители должны быть из плоти и крови. Поскольку Малыш Ред с сухим и невыразительным лонг-айлендским акцентом упоминал о некоем отрезке времени, проведённом им в джазовом ансамбле средней школы в Юниондейле, то можно предположить, что его семейство долгое время проживало в Юниондейле, Лонг-Айленд. По всей видимости, у него были два брата, оба старшие. Все трое мальчишек росли в атмосфере скромного достатка, ничем особенным не отмеченной. Её частью вполне могла быть какая-нибудь забегаловка, ресторанчик или бакалейная лавка, которую держали ма и па. Что-то связанное с едой, с питанием.
Долгие годы, которые Малыш Ред провёл, прислуживая за столами, десятилетия «подавания», продолжают эту питательную тему, которая постепенно становится неотделимой от самой идеи существования Малыша Реда. По крайней мере в одном важном смысле питание  лежит в сердце его тайны. Почти все хорошие тайны так или иначе уходят корнями в тему питания. Идеи питания и жертвоприношения испокон веку ходят рука об руку, как старые друзья. Вспомните Джуди Гарланд. Брак в Кане. Вспомните о рыбе, зажаренной в ночи на берегу Галилейского моря. Костёр, рыба на простой сковороде, блики огня на тёмных фигурах людей.
Братья не прошли через его историю без следа и не остались анонимными. В расплывчатом, как хвост кометы, прошлом Малыша Реда братья существуют двумя отдельными искрами, угольками, краткими вспышками. Слепо, бессознательно, они делили с ним его раннюю жизнь, жизнь в Юниондейле. Совершенно ясно, что они были сосредоточены на своих животах, пальцах ног, машинах, неврозах, на чём угодно, только не на большеглазом рыжеволосом малыше, который ковылял за ними следом. Кайл, Затворник; Эрни, Безнадёжный. Так называл их Малыш Ред. Затворник, кончив школу, жил с женщиной намного старше его через один городок от родителей, пока те, постарев, не купили трейлер и не поселились в каком-то захолустье в Джорджии, а он переехал за ними, в трейлер поменьше на том же участке. Когда умер отец, Кайл продал свой трейлер и поселился с матерью. Не прошло и шести недель с тех пор, как они покинули округ Нассау, когда за ними пустился Безнадёжный, Эрни. Вскоре он нашёл работу охранника в местной средней школе и девушку, на которой женился ещё до конца года. Его вес, в день свадьбы составлявший 285 фунтов, вскоре увеличился до 350. Потеряв возможность исполнять свои обязанности, Эрни стал жить на пособие. Кайл, потенциально талантливый музыкант, испытывал приступы тошноты и резкие перепады давления при одной мысли о сцене, и музыка как источник дохода оказалась закрытой для него навсегда. К счастью, другой его талант — утешать пожилых женщин — служил ему исправно: мать оставит ему свой трейлер и 40 000 долларов — сумму, вдвое большую той, что достанется по завещанию другим двум сыновьям.
Следует заметить, что до этой внезапной удачи Малыш Ред периодически — хоть и не без труда — посылал Кайлу небольшие суммы и делал то же самое для Эрни, хотя самым полезным талантом последнего было притягивать к себе ровно ту сумму, которая была ему нужна, ровно в тот момент, когда она была необходима. Находясь во временной разлуке с супругой и между двумя малооплачиваемыми работами, жестоко страдающий от голода, Эрни, вихляя толстым задом, тащился как-то мимо заброшенного склада и вдруг на чёрной коже пассажирского кресла баклажанового «Линкольн-таун-кара» увидел бумажный пакет; он потянул дверцу, та оказалась открыта, он схватил пакет и бросился — насколько такое выражение применимо к толстяку Эрни — под кров заросшего паутиной склада. Первичный обзор пакета показал наличие двух упакованных в фольгу чизбургеров, ещё тёплых. Более детальное знакомство с содержимым привело к обнаружению бутылки минеральной воды «Поланд» объёмом в восемь унций и кирпичика оклеенных липкой лентой новеньких пятидесяток и двадцаток, всего на сумму в 2300 долларов.
И хотя Эрни в мельчайших подробностях описал этот подвиг своему младшему брату, мысль о том, чтобы поделиться добычей, не пришла ему в голову ни на минуту.

Эти люди были его семьёй. Свидетели испытаний, радостей, разочарований и побед его детства, они ровным счётом ничего не замечали. О самом важном в его жизни они знали меньше, чем ничего, ибо то, что, как им казалось, они знали, было либо неточным, либо несущественным. Кайл и Эрни принимали верхушку ледяной глыбы за сам айсберг. Их мать в глубине души давно предоставила младшего сына самому себе.
Этих людей Малыш Ред носит в своём сердце. Он тоскует по ним; он им всё прощает.

Кем он побывал

За проведённые в разных городах годы он побывал официантом и барменом; басистом, но недолго; мужем, сыном, племянником; пещерным жителем; адептом некоторых забойных субстанций; другом, неизменно добрым и преданным; читателем, преимущественно детективов, хоррора и научной фантастики; инвестором и трейдером; верным зрителем кабельного телевидения, особенно каналов «Хистори», «Дискавери» и «Сай-фай»; завсегдатаем ночных клубов, тусовок, притонов, кабаков, где нелегально торгуют спиртным после закрытия, а также ресторанов, кафе и бистро; поставщиком тайного знания; фотографом; пламенем свечи на ветру; голосом загадочного; человеком неколебимой верности; мигающим маяком; тропой в зарослях.

Заповеди Малыша Реда, 1

Любой долг, который можно отдать, следует отдавать с радостью.

Когда бы ни представилась возможность взять в долг, брать следует умеренно.

Чаевые давай со щедростью, ибо берущим деньги нужнее, чем тебе.

Думая, что Бог — это Луи Армстронг, не ошибёшься.

Те, кто свингуют, да свингуют круче.

Что-нибудь всегда подвернётся. Обычно так и случается.

Чистоплотность — прекрасная вещь, в своём роде.

Помни — даже когда ты один, ты всё равно в центре вечеринки.

Блюз — всего лишь чувство, зато какое чувство!

Порой нет ничего более постоянного, чем временное.

Старайся хотя бы раз в день есть основательно.

С телевидением абсолютно всё в порядке.

Всякий, кому кажется, что он видит вокруг себя всё, просто не смотрит.

Когда кормушка устраивает, не спеши её бросить.

Порядок можно создать даже в самом малом, но это не значит, что именно ты должен это сделать.

Одежда нужна и для того, чтобы в ней спать. То же о стульях.

Ошибаются все, включая богов и высшие силы.

Избегай сильных, ибо они наверняка попытаются причинить тебе вред.

Одно доброе дело за день — уже хорошо.

Придерживайся пива — преимущественно.

Обращай внимание на музыкантов.

Прими свои несовершенства, ибо они могут привести тебя в Рай.

Никому не следует стыдиться своих фантазий, даже самых гадких, ибо помысел не равен деянию.

Рано или поздно джаз скажет тебе всё, что нужно знать.

Между днём и ночью нет существенной разницы.

Сразу после смерти люди становятся такими красивыми, что нет сил смотреть.

В той или иной степени, все дети — телепаты.

Если хочешь спать, спи. Только и всего.

Прилагай все силы, чтобы не говорить плохо о людях, особенно о тех, кто тебе не нравится.

Рано или поздно и муравьи, и стрекозы оказываются в одном и том же месте.

Малыш Ред, его наружность

Встречая Малыша Реда впервые, что вы видите?
Обычно он открывает вам дверь своей квартиры на первом этаже на Западной 55-й улице, переводит взгляд в сторону и отступает, давая вам войти. Атмосфера, тон, заданный этими жестами, по-старомодному, почти по-старосветски дружественны и любезны.
Обычно на нём джинсы и старая футболка, или поношенный серый халат, или шерстяной свитер из сетевого магазина и чёрные брюки. Чёрные китайские тапочки на резиновой подошве, купленные у торговца на улице, обычно скрывают его узкие ступни. Его высокий, бледный лоб чуть выдаётся вперёд под длинными рыжими волосами, обычно убранными с лица и стянутыми в клочковатый «хвост» при помощи перекрученной резинки. Нестриженая борода, загнутая по краям, как огромные брыжи, обычно скрывает большую часть его лица. Когда он говорит, мелкие, утратившие изначальный цвет пеньки его зубов обычно мелькают под бахромой усов.
Малыш Ред наверняка покажется вам очень худым, точнее, почти измождённым. Кажется, будто между ним и миром за порогом его квартиры связи нет никакой. Западная 55-я улица, да и весь Манхэттен испаряются из вашего сознания, стоит вам переступить порог и пройти мимо хозяина, который, всё так же глядя в сторону, жестом укажет вам на свободный стул, отделённый от его кресла круглым столиком с мраморной крышкой или тумбой с книжками в мягких обложках, стопками бумаги и шариковыми ручками в стакане.
При первом посещении владений Малыша Реда, как и во все последующие разы, он непременно внушит вам мысль о том, что находит вашу компанию достойной, желанной и приятной. Малыш Ред впускает к себе лишь тех, кто наверняка вернёт ему хотя бы долю того признания, которым он сам обычно дарит людей. Тем же, кто равнодушно относится к выгодам гостеприимства Малыша Реда, повторный вход в его квартиру закрыт, сколько бы они ни жали на звонок и ни выбивали дробь на стекле большого и пыльного окна в передней. Он узнаёт их по настойчивости, по звонкам, по стуку: личность большинства посетителей становится известна ему ещё до того, как он, выглянув в коридор, видит их у стеклянной двери подъезда. (Конечно, почти все гости Малыша Реда, соблюдая обычную предосторожность, звонят, прежде чем отправиться на Западную 55-ю улицу, — убедиться, что хозяин дома, а также ещё по одной причине, о которой будет сказано в своё время.)
Вскоре после того, как вы будете допущены в его владения, в его логово, в его консультационную, в его исповедальню, Малыш Ред представит на ваше рассмотрение предложение извлечь бутылочку пива «Бек» из стигийских глубин его кухни. В тех редких случаях, когда в его холодильнике не оказывается пива «Бек», он попросит вас захватить упаковку из шести бутылок по дороге, и, едва вы войдёте, возместит расходы на покупку.
Его руки наверняка покажутся вам тонкими, как у художника, и часто беспокойными.
Иногда он производит впечатление сутулого, хотя в других случаях, особенно когда он недоволен, демонстрирует почти военную выправку. Лёгкая сыпь, россыпь мелких рубцов, чуть краснее его волос и бороды, время от времени выступает на видимых частях его лица. Иногда он выказывает признаки боли, вызванной недугом или недугами, которые не так легко определить. Держаться эти симптомы могут неделями. Но человеколюбие Малыша Реда таково, что он нередко отвечает на звонок (случись тому быть в рабочем состоянии) и принимает своих гостей, тех, кто ищет его общества, испытывая серьёзное недомогание.
Малыш Ред не напомнит вам никого из знакомых. Он не типичен.
Ощущение того, что кто-то напоминает вам Малыша Реда, может оказаться особенно сильным в летний полдень в разгар киносеанса, когда вам вздумается скрыться на пару часов от своих проблем в тёмном кинотеатре. Пока вы сидите в окружении пустых мест в приятной полутьме и наблюдаете на экране роскошную вечеринку или людный ресторан, некто безымянный направится к двери и выйдет, и вы поначалу ощутите не более чем лёгкую нервическую дрожь узнавания, тем более необоримую, что она, кажется, не направлена ни на кого конкретно. Кто-то уходит, кто-то ушёл,  вот всё, что вы в таких случаях узнаёте. И вдруг наклон головы или небрежный жест руки вызовут что-то, скорее, из эмоционального контекста памяти, чем из воспоминаний как таковых, и образ Малыша Реда, внезапно возникший в сознании, пронзит вас неожиданным ощущением утраты, тоски и счастья, как будто при упоминании имени давно исчезнувшего, когда-то любимого друга детства.

Малыш Ред, место его обитания

Он появился на Западной 55-й улице, когда ему было чуть за тридцать, на последнем перевале молодости, после долгих лет странствий. С Лонг-Айленда он переехал на Манхэттен, неизвестно куда, — Малыш Ред и сам уже, наверное, забыл тот адрес, так рано ему пришлось повзрослеть. Чтобы заработать себе на жизнь, он «подавал». Скромная коллекция джазовых пластинок Кайла, а также его страстная любовь к Каунту Бэйси, Мэйнарду Фергюсону и Элле Фицджеральд придали направление стремлениям младшего брата, и Малыш Ред предпринял первые вылазки в тот мир, неотъемлемой составной частью которого станет впоследствии.
Были сделаны некоторые снимки, и он их сохранил. Если вам выпадала честь войти в тесный круг избранных, то однажды вечером Малыш Ред вытаскивал из тайника фотоальбом в обложке из жёсткой ткани и показывал вам хранящиеся в нём сокровища: снимки подростка — Малыша Реда, до невозможности юного, до невозможности свежего, здорового, коротко стриженного, сияющего улыбкой и бодростью духа, в компании легендарных героев. Других фото в этом альбоме нет. Его главный шедевр — фотография три на пять, сделанная в середине шестидесятых на джазовом фестивале в Ньюпорте, где у залитой солнцем палатки запечатлён простодушный Малыш Ред, который улыбается, подавшись к камере, пока Луи Армстронг, придерживая локтем трубу, делится с ним нетленной мудростью. По другую сторону от Армстронга, с ухмылкой от уха до уха, стоит бородатый мужчина лет сорока пяти. Это Джон Элдер, прозванный «Малыш Ред Первый». Малышу Реду было тогда шестнадцать, и он был уже в пути.
После Нью-Йорка он переезжал из одного города в другой, и везде «подавал». Выбор пути определяло провидение в облике престарелого «жука»-«Фольксвагена» навозного цвета с откидной крышей и крошечным багажником. Ведомый провидением, «жук» доставил его в Новый Орлеан, на родину майти поп, где он начал по-настоящему обучаться неким священным таинствам. Новый Орлеан был поучительным  городом, Новый Орлеан оставлял след.  А странствие по кухням и обеденным залам великих ресторанов, образование, которое Малыш Ред получал там под присмотром безжалостных поваров и метрдотелей, гарантировало, что отныне он всегда будет обеспечен прибыльной работой.
Именно в Новом Орлеане небольшая группа людей, преимущественно мужского пола, начала посещать Малыша Реда в любое время дня и ночи. Одни заходили на полчаса; другие оставались на целые дни и участвовали в простой и скромной жизни обитателей квартиры. Говорят, что Джон Элдер навещал молодую чету. В те дни Джон Элдер колесил по стране, жил у друзей, появлялся то в одном, то в другом ночном клубе, где в перерывах между номерами музыканты подходили его обнять. Иногда поздней ночью он тихо говорил с людьми, которые сидели на полу вокруг его кресла. Во время таких встреч Джон Элдер нередко упоминал Малыша Реда, называя его своим сыном. 
Предвосхитил ли Джон Элдер появление Малыша Реда в Аспене, Колорадо? Хотя документальных подтверждений этому нет, факты свидетельствуют, что да, предвосхитил. Их общий знакомый вспоминает, что Зут Симс, покойный тенор-саксофонист, рассказывал, как однажды в конце дня весной 1972 года забрёл в кухню «Красной луковицы», лучшего джаз-клуба в Аспене, и увидел там Джона Элдера и владельца клуба, которые увлечённо беседовали о чём-то над огромными порциями спагетти. Если память ему не изменяет, значит, Джон Элдер прокладывал путь  — шесть месяцев спустя Малыш Ред начал работать в «Красной луковице».
Жил он над гаражом в квартире с одной спальней, куда можно было попасть только по деревянной лестнице снаружи дома. Как и в Новом Орлеане, к нему то и дело наведывались мужчины, по одному и группами, почти всегда предварительно справившись о нём по телефону, и оставались кто на несколько часов, а кто на несколько дней. В любую погоду они карабкались по лестнице и, надавив на звонок, ждали, когда их впустят. Малыш Ред развлекал гостей пластинками и телепрограммами; он приглашал их разделить с ним итальянскую трапезу, приготовленную его женой, которая в таких случаях всегда куда-нибудь скрывалась. Из холодильника он доставал бутылки пива «Бек». Поздно ночью он тихо и невыразительно говорил, час или два, не больше. Этого было достаточно.
Однако для его жены и этого оказалось слишком много, и она исчезла из его жизни, пока он был в Аспене. Снова оставшись один, Малыш Ред прицепил к своему «жуку» небольшой трейлер с пластинками и летом 1973-го вернулся на Манхэттен и проследовал прямиком на Западную 55-ю улицу, в квартиру, где тогда проживал его старый друг и наставник Джон Элдер, который без лишних вопросов уступил гостю большую переднюю комнату своего длинного, как железнодорожный вагон, жилища.

Обитель, которую Малыш Ред занимает один с 1976 года, когда Джон Элдер удалился в роскошное затворничество, состоит из трёх полноразмерных комнат, переходящих одна в другую. Между передней с большим занавешенным окном и гостиной зажаты две похожие на кроличий садок комнатки, разделённые дверью.
Эти комнатки, одна с раковиной и поддоном для душа, другая с унитазом, существуют в условиях неизменной игры светотени, возможно, устроенной специально для того, чтобы скрывать пятна, въевшиеся в сантехнику, особенно в душевой поддон и занавеску. Те посетители владений Малыша Реда, кого удаётся уговорить помыть руки после совершения ими ритуала дефекации, обычно косятся на душевую кабину, которая в окружающей полутьме похожа скорее на притаившегося в углу громилу, чем на приспособление для поддержания чистоты тела, вздрагивают от этой мысли, потом, избегая поворачиваться к устройству спиной и вслепую нашаривают висящие на двух крючках затёртые полотенца.
Рядом с гостиной, позади лишённого двери проёма, находится кухня.
Ох, эта кухня, о господи, о, боже мой.
Кухней безраздельно владеет растущее запустение. Липкий от грязи пол примерно на три четверти заставлен штабелями пустых бутылок от пива «Бек», упакованных по шесть, высотой по грудь. Башни из грязных тарелок и заляпанных стаканов возвышаются над раковиной. Грязная посуда и стеклотара производят впечатление чего-то органического, каких-то наростов, которые размножились в сумраке кухни за годы владычества Малыша Реда, постепенно прибавляя тарелку к тарелке и бутылку к бутылке, как бы вылепляя их из той же древней субстанции.
Густые тени и пыльный табачный налёт скрывают два окна кухни, а единственная лампочка-сорокаваттка свисает с обмахрившегося шнура над ландшафтом из бутылочных штабелей.
В гостиной вторая маломощная лампа большой древности наблюдает с потолка за длинными полками, двумя стульями и скоплением барахла перед ними. Не являясь единственным источником света в этой скудно освещённой гостиной, лампа висит на своём месте, то включенная, то нет, — в течение нескольких лет в основном нет, — всё время, что Малыш Ред занимает эту квартиру.
— Эта лампа служила Джону Элдеру, когда я въехал сюда, — говорит он. — Когда вам будет столько лет, вы тоже захотите больше отдыхать.
Две богато украшенные настольные лампы, одна у командирского мостика, другая справа от посетителя, льют призрачный жёлтый свет. Малыш Ред не нуждается в ярком свете, в том числе солнечном. Тени и относительный мрак дают отдых глазам, успокаивают душу. Образы на прямоугольном экране ярче горят при тусклом свете, а движущийся внизу экрана флажок, отражающий изменчивую активность фондовой биржи, виден совершено ясно, каждый закодированный символ резок, как щелчок.
Огромная конструкция из полок покрывает всю обращённую к двум креслам стену, а любимый телевизор Малыша Реда занимает в ней целый отдел. Другая полка без дверец, справа от телевизора, занята аудиооборудованием — проигрывателем компактов, проигрывателем пластинок, радиоприёмником, диджейской вертушкой, усилителем, а также более древними механизмами, которые покоятся под ними, как под могильными плитами. На самой верхней полке, друг против друга, примостились две приземистые чёрные колонки. Шкафчик под правой занят многотомными дискографиями, некоторые из которых до того потрёпаны, что не рассыпаются на страницы только благодаря стягивающим их резинкам. Все остальные полки заставлены рядами долгоиграющих пластинок. Пластинки занимают и нижнюю половину книжного шкафа, высящегося возле узкой стены, которая отделяет промежуточное пространство квартиры от гостиной. Чтобы достать пластинки сверху, Малышу Реду приходится вытягиваться в струнку; прямо перед полками стоят картонные коробки, тоже с джазом, своей громоздкостью и весом затрудняя доступ к дискам позади них. Иногда Малышу Реду захочется поставить какую-нибудь пластинку из тех, что скрыты за коробками, но, задумавшись о том, сколько с этим связано проблем — надо согнуться, подвинуть коробку, возможно, с риском для поясницы, а сколько пыли при этом поднимется, — он решит отдать предпочтение другому артисту, распложенному в более доступной части алфавита.
Пластинки были выстроены в алфавитном порядке давным-давно. Завершив эту громадной важности работу, Малыш Ред года два или три спустя ещё усовершенствовал систему размещения пластинок в алфавитно-хронологическом порядке, так что теперь они стоят не только согласно месту того или иного исполнителя в алфавите, но также по датам записи, от ранних к поздним, от старых к новым, в каждом индивидуальном случае. Эта процедура тянулась почти год и съела всё его свободное время — за исключением того, что было отдано посетителям. Ибо посетители всё шли и шли, и число их не уменьшалось.
Вообще-то алфавитно-хронологическое размещение пластинок ещё не завершилось, да и никогда не завершится, и не может завершиться, по причинам, которые будут оглашены в следующей части нашего отчёта. Алфавито-хронологизация — это бесконечный труд.
То, чем занято пространство между полками и креслами, представляет собой большую, очень большую проблему этой комнаты. Означенное пространство, то есть центральная часть гостиной Малыша Реда, при оптимальных условиях послужило бы приятным открытым проходом для перемещения в кухню и из кухни, в ванную и обратно, к входной двери и обратно, желающие могли бы упражняться здесь в ходьбе или, напротив, сидеть на полу. Такое пространство обеспечило бы Малышу Реду свободный доступ к тысячам пластинок, занимающих тяжело нагруженные полки (в иных случаях плотность размещения альбомов такова, что, желая извлечь один диск, приходится вместе с ним доставать два или три соседних).
Однажды середину гостиной украсил стол эксцентричного дизайна. В те времена это было серьёзным шагом вперёд, так как широкая и плоская крышка стола как нельзя лучше подходила для временного хранения внутреннего и внешнего конвертов проигрываемой пластинки, а также, возможно, конвертов со следующей пластинкой, предназначенной к прослушиванию потом. Стол был большой, квадратный, размером с два пароходных кофра, положенных на бок, сам приземистый и укладистый, как сундук, ибо его боковые поверхности испещряли гнёзда ящичков для хранения журналов, безделушек и побрякушек. Полагают, что Малыш Ред нашёл этот полезный объект на улице — источнике большого числа предметов его домашнего обихода, — но возможно, что это Джон Элдер нашёл его на улице и что стол уже стоял на своём месте, когда появился Малыш Ред.
При всех своих размерах, стол не препятствовал передвижениям худого рыжеволосого человека с командного пункта к пластинкам или от любой полки с альбомами к пятачку, занятому проигрывателем и другими акустическими приборами. Стол сотрудничал  с ним, у него не было выбора. Одно время — сразу после того, как Малыш Ред или Джон Элдер ухитрился втащить неповоротливую штуковину с уличного тротуара в гостиную, — стол наверняка функционировал должным образом, а именно в качестве системы поддержки (буквально). Вне всяких сомнений, стол много месяцев выполнял эту свою исходную функцию. А потом… энтропия захватила его, и система поддержки начала потихоньку таять под массой и числом предметов, которые она должна была поддерживать (буквально). Со временем стол исчез совсем, как зарастает землёй и сорняками брошенный в поле старый автомобиль, постепенно становясь частью укрывшего его холма, или как гениальный учёный становится ужасной Болотной Тварью, исчезнувшей под массой и внутри массы растительности, которая окружает, поддерживает и питает его раненое тело. Стол Малыша Реда — это Болотная Тварь в семействе столов.
С командного пункта и кресла для посетителей видна огромная, шаткая груда, в половину человеческого роста высотой, занимающая всю середину комнаты и составленная из старых каталогов «Левенджера», «Шарпер Имидж» и «Херрингтона»; журналов «Даунбит», «Джаз таймс» и «Библейского археологического обозрения»; конвертов от пластинок и изящных коробочек от компакт-дисков; рекламных меню; аптечных флаеров; экземпляров журнала «Лайф» с особенно красноречивыми фото Луи Армстронга или Эллы Фицджеральд; книг о кругах на полях и визитах космических пришельцев; книг о чудесах; концертных программ большой сентиментальной ценности; листов писчей бумаги, покрытых каракулями загадочного содержания (что, во имя всего святого, означает «могром»? Или «рамбишура»?); внутренностей старых газет; фотографий джазовых музыкантов, купленных у торговца на углу Западной 57-й улицы и 8-й авеню; постеров, дожидающихся расклейки по стенам; и тому подобных объектов, ушедших на такую глубину, что идентифицировать их представляется невозможным. Как тарелки в раковине, эта куча, кажется, растёт сама собой, открыв свой вариант партеногенеза.
Прислонившись к неровным бокам Болотной Твари, стоят ещё пластинки, может, всего штук пятьдесят, а может, и целая сотня, уже алфавитизированные; а вокруг образованной ими неустойчивой, похожей на аккордеон структуры расположено большое количество картонных коробок с другими пластинками, которые совсем недавно были приобретены у специализированного дилера или на выставке старых пластинок. (Джон Элдер, который в своём роскошном затворничестве стал обладателем от восьмидесяти до девяноста тысяч пластинок, стоящих на металлических промышленных стеллажах, ежегодно посещает ярмарку пластинок в Ньюарке, Нью Джерси, где выделяет Малышу Реду уголок своего барского стола)
Виниловые диски можно найти буквально везде: в лавчонках, прячущихся в тёмных проулках; в контейнерах по углам магазинов розничной торговли; в коробках, небрежно выставленных на прилавки «Вулворта» в маленьких городках; по внешнему периметру городских блошиных рынков, расположенных на игровых площадках начальных школ; в коробках с надписью «1 доллар штука» у самодеятельных уличных торговцев, которые, выставив товар вдоль тротуара, рассаживаются со своими прихлебателями сзади на парусиновых креслах и курят сигары, кутаясь от холода.
Итак, Малыш Ред покупает и потребляет, однако в том, что касается пластинок, покупает он куда больше, чем потребляет. Его друзья и последователи время от времени дарят ему компакт-диски, и Малыш Ред наслаждается компактностью этих дисков; но, когда речь заходит о звуке, тут он предпочитает винил, пусть даже поцарапанный, лишь бы иголка не скакала. Старые пластинки теплее, и в них больше резонанса; долгоиграющие виниловые диски передают атмосферу дальних мест, минувших времён,  тогда как компакты всегда здесь и сейчас.
А всё, что Малыш Ред покупает, должно со временем стать частью его громадной системы, и каждый новый старый Дюк Эллингтон обретёт когда-нибудь правильную алфавитно-хронологическую позицию.
Сам Малыш Ред называет этот процесс «каталогизацией». «Каталогизация» пластинок превратилась для него в повседневный труд, радость, проклятие и основную работу.

Малыш Ред, его каталогизация

Если вы позвоните Малышу Реду по телефону и если он ответит, то вы, как и многие другие, возможно, с радостно-напевной интонацией спросите его, чем он в последнее время занят.
— Ничем особенно, — наверняка ответит Малыш Ред. — Каталогизирую потихоньку.
— А, — скажете вы.
— Начал вчера, часа в три пополудни, сразу как ушли С. и Дж. Дж. Они сидели у меня часов с десяти позапрошлого вечера — мы играли в карты. С трёх до шести я каталогизировал по меньшей мере две сотни пластинок. Ну, примерно. После этого я собирался выйти пообедать где-нибудь, но в восемь должен был прийти Р., и я посмотрел на коробки на полу и остался. Час назад Р. ушёл, и я сразу продолжил. Уйму работы переделал. Так что, парень, готовься, в следующий раз увидишь большие перемены.
Это утверждение означает лишь одно: большие перемены видит сам Малыш Ред. В девяти случаях из десяти вы ничего нового не заметите. Болотная Тварь будет так же тяжело сидеть на полу, как и в ваш прошлый визит; коробки с пластинками и аккордеон из них же останутся нетронутыми.
Разумеется, замедленная фотосъёмка показала бы, что вы ошибаетесь, ибо коллекция Малыша Реда, как каталогизированная её часть, так и не каталогизированная, находится в непрестанном движении. В редких случаях, как, например, в истории с японским джентльменом или в один из визитов Малыша Реда на ярмарку пластинок, диски продаются, оставляя зияния на полках. Они скоро заполняются новыми старыми пластинками из аккордеонов, которые уже подверглись алфавитизации, или из коробок, до которых процесс ещё не дошёл. Обычно пластинка проделывает путь из коробки в аккордеон, откуда в конце концов попадает на полку после того, как консультация с дискографией помогает определить её хронологическую принадлежность. (Дискографии постоянно в ходу, и их страницы пестрят разнообразными заметками и подчёркиваниями разных жизнерадостных цветов.)
Число перестановок, с неизбежностью вытекающих из обычного маршрута коробка — аккордеон — полка, показалось бы устрашающим, изнурительным и непереносимым кому угодно, кроме Малыша Реда. Водворение на правильную полку четырёх недавно приобретённых альбомов Роя Элдриджа с лёгкостью может повлечь за собой подвижку двух или трёх сотен пластинок на четырёх длинных полках, так что трёхдюймовое зияние из начала секции Монка может сместиться по широте и долготе в середину Роев. Для переноса этого зияния потребуется минут двадцать смещения и сдвига, не говоря уже о времени, потраченном предварительно на хронологизацию нового приобретения с помощью нескольких (иногда воюющих между собой) дискографий. Вдобавок эта работа удивительно грязная. После десяти-двенадцати часов непрерывной каталогизации Малыш Ред напоминает шахтёра в конце смены, от макушки до пят покрытого пылью, с чёрными пятнами на руках и лице, с чёрными кругами вокруг глаз, с выбившимися из «хвоста» прядями.
Под конец вашего телефонного разговора Малыш Ред наверняка скажет:
— Заходи сегодня вечерком, если хочешь. Можно даже поздно. Я всё равно не лягу.

Никто из друзей, последователей или знакомых Малыша Реда никогда не видел его в процессе каталогизации пластинок. Этим он занимается только, когда бывает один.

Чудеса, приписываемые Малышу Реду

1. Чудо с японским джентльменом
Среди японцев удивительно много коллекционеров пластинок, и добрая половина из них предпочитает джаз. Японские коллекционеры славятся чистотой своих стандартов, а также щедростью, с которой они расстаются с огромными суммами ради того, чтобы заполучить желанное. Один из этих джентльменов, киотский бизнесмен по имени мистер Йоши, узнал о коллекции Малыша Реда от Джона Элдера, с которым много лет вёл дела. К тому времени коллекция мистера Иоши уже почти сравнялась с коллекцией самого Джона Элдера, но только по числу содержавшихся в ней долгоиграющих дисков, мини-дисков и пластинок на 78 оборотов. А вот по количеству меморабилий японец явно отставал от друга: в том, что касается предметов вроде гипсовых или керамических фигурок Луи Армстронга, подписанных фотографий Луи Армстронга и королевского размера носовых платков, развёрнутых когда-то на сцене Луи Армстронгом, тягаться с Джоном Элдером не может никто.
Малыш Ред знал, что этот Японский Джентльмен интересуется записями студий «Блю Ноут» и «Риверсайд» 50-х годов, и особенно Сонни Кларком и Кенни Дорэмом. Мистер Йоши покупал пластинки только с иголочки или почти с иголочки, причём в оригинальном состоянии — в оригинальном конверте, с оригинальным лейблом, как будто они были выпущены только вчера и ни разу не побывали на проигрывателе.
Сроки ежемесячной арендной платы Малыша Реда — 980 долларов — поджимали, а его банковский счёт замер на жалких 206 долларах 65 центах. Продажа двух новёхоньких пластинок мистеру Йоши помогла бы ему добыть недостающую сумму, однако тут Малыш Ред столкнулся с неразрешимой проблемой: у него не было ни одного не потёртого Сонни Кларка или Кенни Дорэма студий «Блю Ноут» или «Риверсайд». Правда, ему как-то смутно припоминалось, что он однажды держал в руках «Трио Сонни Кларка», первую выпущенную на «Блю Ноут» пластинку пианиста, где тот исполняет главную партию, — объект зависти японских коллекционеров, — но это было всё, что сохранила его память: он берёт в руки диск в блестящем конверте и тут же откладывает. Ценность этого диска на рынке коллекционеров была ему тогда неведома; а Сонни Кларк никогда не бывал в числе его любимцев. Зато он точно знал, что приобрёл однажды славную копию «Una Mas» Кенни Дорэма, ну, может, не новёхонькую, но превосходную, по крайней мере, очень хорошую, на «пять» или «пять с минусом», за которую японский коллекционер-фанатик, при условии, что у него такой ещё нет, легко может выложить полторы-две сотни долларов.
Малыш Ред пробежал глазами по корешкам пластинок Кенни Дорэма и не нашёл ни одной оригинальной копии «Una Mas» 1963 года. У него было только японское переиздание, но кто же будет предлагать японское переиздание японскому коллекционеру!
И всё же, хотя ни одной из самых желанных пластинок у него не оказалось, зато нашлось много утешительных призов: «Блю Ноутов» и «Риверсайдов» не то чтобы совсем не игранных, но уж конечно в высшей степени пригодных для прослушивания, с конвертами на «пять» и даже на «пять с плюсом». Эти двадцать пластинок он с величайшими предосторожностями совлёк с полок и выставил на складной стул для непосредственного обозрения. Немного удачи, думал он, и они пойдут от 30 до 40 долларов за штуку — по такой цене он видел их в каталогах. Если продать все, наберётся около семисот долларов, и тогда за ним останется всего несколько долларов долга по арендной плате.
Мистер Йоши появился точно в назначенный час и, не тратя времени даром, принялся за осмотр отложенных для него дисков. Рост пять футов семь дюймов, свирепое лицо, стального цвета волосы, отличный тёмно-синий пиджак в тонкую полоску и блестящие туфли из тонкой кожи. Он владел зачаточным английским и исключительным тактом. Чтобы добраться до складного стула, надо было обогнуть Болотную Тварь, но Японский Джентльмен и бровью не повёл, как будто ничего не заметил. Для него Болотной Твари не существовало. Существовали и заслуживали внимания лишь пластинки, которые Малыш Ред показывал ему по две сразу.
— Ничего хорошего, — сказал он. — Не для меня.
— Какая жалость, — сказал хозяин, пряча разочарование. — Надеюсь, вы не зря потратили время.
Мистер Йоши, не обращая внимания на его реплику, повернулся к набитым пластинками полкам.
— Много пластинок, — сказал он. — Много, много. — Малыш Ред понял это как проявление вежливости и оценил.
— Продаются?
— Некоторые да, — сказал Малыш Ред. — Посмотрите.
Японский Джентльмен осторожно обошёл аккордеоны и коробки, стоявшие по периметру Болотной Твари. Встав перед полками, он сложил руки в замок за спиной.
— «Блю Ноут» у вас есть?
— Конечно, — сказал Малыш Ред. — Все там «Риверсайд» тоже.
— Сонни Кларк, Кени Дорэм есть?
— Кое-что из Кенни, — сказал Малыш Ред, указывая на полку. — Вон там.
— Ага, — сказал мистер Йоши, подходя ближе. — У меня странное чувство…
Малыш Ред сам сложил руки в замок за спиной, когда Японский Джентльмен начал водить кончиком указательного пальца по корешкам пластинок Дорема.
— А вот и причина для странного чувства, — сказал он и извлек одну пластинку. — «Una Mas». «Блю Ноут», 1963. Прекрасное состояние.
— Ага, да, — сказал Малыш Ред.
Но пластинка в правой руке мистера Иоши была вовсе не японским переизданием. Пребывая в состоянии, близком к благоговению, Японский Джентльмен держал именно то, что назвал, — оригинальное издание «Блю Ноут» 1963 года, безупречного качества.
— Ха! — сказал Малыш Ред.
— Должен посмотреть, — сказал мистер Иоши и вытащил пластинку из конверта. Покрытый дорожками чёрный винил блестел, как его начищенные туфли.
— Хотели сохранить для себя, — поддразнил его мистер Йоши. — Предположим, я дам вам за неё 500 фунтов, продадите?
— Угу, конечно, — сказал Малыш Ред.
— Что вы ещё тут прячете? — спросил мистер Йоши, обращаясь больше к заворожившим его полкам, чем к Малышу Реду. Он медленно шёл вдоль них, щёлкая по корешкам пальцем. — Угу. Угу. Неплохо. Ого, очень плохо. Очень, очень плохое состояние. Надо выбросить, слушать больше не годится.
Малыш Ред сказал, что подумает.
— У меня опять странное чувство. — Мистер Йоши выпрямил напряжённую спину и окинул горящим взором корешки пластинок. — О, да, очень странное чувство.
Малыш Ред подошёл ближе.
— Что-то вот тут.
Японский Джентльмен наклонился и раздвинул две пластинки «Трио Кенни Кларка» студии «Савой» так широко, как только смог, то есть примерно на четверть дюйма. Инстинкт коллекционера не чета чутью обычного человека. Выдернув «Трио» с полки, он, не поворачивая головы, передал пластинку Малышу Реду. Его ладонь скользнула в образовавшееся отверстие, голова склонилась ниже.
— Ага.
Очень осторожно мистер Йоши вытянул руку обратно. Тонкий слой пыли покрывал его элегантный белоснежный манжет. Когда его рука покинула полку, стали видны два альбома, засунутые в отверстие, которое когда-то занимал давно отчаливший катушечный магнитофон Джона Элдера. На совершенно идентичных конвертах ступеньки из красных, синих, зелёных и жёлтых полос складывались в рисунок клавиатуры. «Сонни Кларк Трио», «Блю Ноут», 1957, в полиэтиленовых обложках.
— Вы прячете, я нахожу, — сказал Японский Джентльмен. — Это залежи Сонни Кларка!
— Похоже на то, — сказал ошарашенный Малыш Ред.
— За три пластинки даю 2000 долларов. Сейчас. Наличными.
— Уговорил, — сказал Малыш Ред, и Японский Джентльмен, отсчитав две месячные ренты в новых, последовательно пронумерованных сотенных купюрах, вложил их в протянутую руку хозяина. Малыш Ред дал ему пластмассовый контейнер для переноски виниловых дисков, чем-то похожий на «дипломат», и мистер Иоши покинул его квартиру, сияя.
Когда Японский Джентльмен ушёл, Малыш Ред вспомнил, какая толстая подкладка из банкнот осталась в бумажнике гостя после того, как он извлёк оттуда двадцать сотен, и понял, что вполне мог запросить и получить десять сотен сверху.
Не жадничай, сказал он себе. Будь благодарен.

2. Чудо с плачущим ребёнком
Поздней зимней ночью Малыш Ред очнулся от оцепенения и увидел, что сидит, полностью одетый, на своём командном пункте, а в комнате стоит ледяная полутьма. На другом конце комнаты мигающий экран чёрно-белого телевизора показывал Луи Журдана, который, как муха, скользил по фасаду огромного замка вниз. (В награду за долгие часы каталогизации он планировал посмотреть «Дракулу», снятого на Би-би-си в семидесятых). При тусклом свете лампы он разглядел время: 3.25. Он спал часа полтора. Руки ломило от вечерних трудов; пустота в желудке напомнила, что за хлопотами предыдущего дня он совсем забыл поесть. Ладони и ступни Малыша Реда были мучительно холодными. Он потянулся за клетчатым пледом, лежавшим на ручке кресла. Несмотря на лёгкий дурман, царивший у него в голове, Малыш Ред всё же спросил себя, что так резко вырвало его из сна.
Сколько дней прошло без подкрепляющего сна? Два? Три? Лишённые отдыха так долго, ум и тело бунтуют, порождая фантомов. Жители невидимого мира, обретя обманчивую форму и объём, начинают вещать крайне фальшивыми голосами. Малыш Ред неоднократно бывал в таком состоянии; теперь ему хотелось одного — вернуться в царство сна, из которого его так бесцеремонно вытащили.
Нажатие рычажка привело спинку кресла в положение, навевающее сон. Укутав покрывалом ноги, он натянул его верхний край повыше, себе на грудь.
Тихо, но очень отчётливо, в каком-то углу его квартиры всхлипнул от боли или страха ребёнок. Едва Малыш Ред это услышал, как сразу понял, что именно его разбудило: поверхность сна пошла рябью и расступилась, не выдержав давления извне. А его самого вытянуло вверх, наружу, на холод.
Звук повторился, на этот раз, кажется, с кухни: кто-то икал от слёз, сдерживая всхлипы.
— Там кто-нибудь есть? — заспанным голосом окликнул Малыш Ред. Устало он повернул голову в сторону кухни и уставился в пустоту, которую ожидал там увидеть. Разумеется, никакого рыдающего от горя ребёнка в кухне не было. Малыш Ред подумал, что прошло уже, наверное, года два-три с тех пор, как он в последний раз видел ребёнка.
Он снова уронил голову в мягкий уют кресла и опять услышал звук — плач страдающего ребёнка. На этот раз он шёл как будто не из кухни, а из другого конца квартиры: не то из ванной, не то из передней комнаты, служившей складом и спальней. Хотя Малыш Ред понимал, что звук этот — просто галлюцинация и что никакого ребёнка в квартире нет, сам факт того, что кажущийся звук нёсся из спальни, встревожил его не на шутку. Спальню он берёг для себя. В редчайших случаях он допускал посетителей в самую приватную из его комнат.
Он закрыл глаза, но звук не утихал. Обман, обман восприятия! Он отказывался верить своим ушам. Никакого ребёнка нет; страдает он сам, а причина — в крайней усталости. Малыш Ред хотел было подняться с кресла и выдернуть из розетки телефон, но тело отказывалось слушаться.
Ребёнок умолк. Малыш Ред с облегчением закрыл глаза и скрестил руки в колючем тепле шерстяного одеяла. Всё тело от макушки до пят сделалось восхитительно резиновым, а разум клонился ко сну. Череда резких вскриков трассирующими пулями прошила его мозг, отчего он вздрогнул и проснулся.
Малыш Ред выругался и поднял голову. Он услышал громкий вскрик, потом ещё один, за которым последовали уже знакомые жалобные всхлипы.
— Иди спать! — заорал он и в тот же миг понял, что происходит: женщина, а не ребёнок, остановилась на тротуаре у огромного окна его передней комнаты и плачет от горя, да так громко, что её слышно внутри. Женщина плачет на тротуаре Западной 55-й улицы в половине четвёртого утра — нет, такому горю не поможешь. Оставалось только ждать, когда она уйдёт. Любое предложение помощи или поддержки вызовет лишь отпор, поток брани, оскорблений, а то и угрозу вызвать полицию. Ничего не поделаешь, сказал себе Малыш Ред. Оставь всё как есть, не лезь. Он закрыл глаза и стал ждать тишины. По крайней мере, он понял, в чём суть проблемы, а проблема рано или поздно рассосётся сама. Он так устал, что мог бы уснуть ещё до того, как эта бедняжка уйдёт. Да, мог бы, ибо он чувствовал, как тяжесть надвигающегося сна наполняет каждую клеточку его тела, несмотря на жалобные звуки, которые доносились с улицы.
Затем он снова открыл глаза, выпростал ноги из тёплых объятий одеяла и спустил их на пол, ибо он был Малыш Ред и не мог поступить иначе. Отчаяние женщины было непереносимо, разве мог он притвориться, будто не слышит? Решив, что только поглядит на неё из-за занавески, Малыш Ред заставил себя покинуть командный пункт и на негнущихся ногах зашагал к туалету.
Словно услышав его, женщина вдруг затихла. Он постоял, медленно сделал шаг вперёд. Дай-ка я посмотрю на тебя, думал он. Если ты не совсем чокнутая на вид, я окажу тебе любую помощь, какую ты не откажешься принять. Мгновение спустя он уже миновал ванную и открывал двери спальни, единственной комнаты его квартиры, куда мы ещё не заглянули.
Всхлипы перешли в низкий, ровный, страшный вой. Женщина, наверное, услышала его, подумал он, но слишком напугана, чтобы отойти от окна.
— Всё не так плохо, — сказал он, медленно прокладывая себе путь вдоль кровати к противоположной стене комнаты, где пианино загораживало половину большого окна. Теперь источник воя казался совсем рядом. Малыш Ред представил, как женщина жмётся к стене дома, склонив голову к его окну. Её механические вопли разрывали ему сердце. Он почти уже решил выйти на улицу немедленно.
Малыш Ред добрался до правого угла окна и коснулся жёсткой, тёмной материи портьеры. Провисев в одном положении лет сорок, она пахла больным животным. Пронзительный пульсирующий звук заполнил его уши, и жавшаяся к пианино тёмная тень отодвинулась к стене. Малыш Ред отдёрнул руку от портьеры и сделал шаг назад, испугавшись, что набрёл на гигантскую крысу. У него забилось сердце, перехватило дыхание. Но даже самая амбициозная крыса не могла достичь таких размеров; подавив желание бежать из комнаты прочь, Малыш Ред взглянул на существо, которое скорчилось у пианино.
Маленькая темноволосая головка склонилась над острыми, прижатыми к груди коленями, обтянутыми бесформенной белой футболкой. Две маленькие ступни бледно светились в темноте. Малыш Ред уставился на существо, которое точно пыталось вжаться в себя, надеясь исчезнуть. Сдавленный звук, полный страдания и страха. Это всё-таки оказался ребёнок: он был прав с самого начала.
— Как ты сюда попал? — спросил Малыш Ред.
Ребёнок плотнее обхватил руками колени и спрятал лицо. Звук становился всё выше, пока не превратился в быстрое повторяющееся «их, их, их».
Малыш Ред опустился рядом с ним на пол.
— Не надо бояться, — сказал он. — Я тебя не обижу.
Один глаз глянул на него и тут же нырнул обратно в майку и колени. Мальчику было на вид лет пять или шесть, у него были короткие тёмные волосы и тонкие ручки и ножки. Его трясло от холода. Малыш Ред погладил его по спине и сам удивился тому облегчению, которое испытал, коснувшись чего-то материального.
— У тебя есть имя?
Мальчик покачал головой.
— Нет?
— Нет. — Это был едва слышный шёпот.
— Это плохо. Спорю, что имя у тебя всё же есть.
Никакого ответа, не считая того, что замёрзший ребёнок перестал скулить своё «их, их, их».
— Может, скажешь мне, что ты здесь делаешь?
— Мне холодно, — прошептал мальчик.
— Ну, это-то понятно, — сказал Малыш Ред. — На дворе середина зимы, а ты сидишь тут в одной футболке. Погоди-ка, я тебе принесу одеяло.
Малыш Ред рывком поднялся на ноги и заспешил в гостиную, боясь, как бы ребёнок не исчез раньше, чем он вернётся. «Но почему я хочу, чтобы он остался?» — спросил он себя, но не нашёл ответа.
Когда он вернулся, мальчик всё ещё жался к боку пианино. Малыш Ред накинул одеяло ему на плечи и снова сел рядом с ним.
— Лучше?
— Немного. — Его зубы едва слышно стучали.
Малыш Ред провёл ладонью по укрытым одеялом рукам и спине мальчика.
— Я хочу лечь, — сказал ребёнок.
— А теперь ты скажешь, как тебя зовут?
— У меня нет имени.
— Ты знаешь, где ты?
— Где я? Я здесь.
— Где ты живёшь? Ты знаешь свой адрес? Или номер телефона? Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать свой телефон.
— Я хочу лечь, — сказал мальчик. — Положите меня в кровать. Пожалуйста. — Он кивнул на кровать Малыша Реда, покрытую множеством круглых комочков, в темноте напоминавших спящих зверьков. Это были кучки футболок, трусов, носков, фуфаек и джинсов, которые Малыш Ред носил прошлой ночью в круглосуточную стирку на углу 55-й улицы и 9-й авеню. Он набил сначала пять машин, а затем пять сушилок полугодовой стиркой, потом загрузил посвежевшую одежду в чёрные мешки для мусора, принёс домой и рассортировал на кровати, где ей суждено было лежать ближайшие несколько месяцев, а то и дольше.
— Как скажешь, — сказал Малыш Ред и, взяв мальчика на руки, понёс к кровати. Казалось, он весил не больше коробка кухонных спичек. Склонившись над кроватью, он пристроил ребёнка между шариками свёрнутых носков и стопкой аккуратно сложенных футболок с разных джазовых фестивалей.
— Знаешь, малыш, тебе нельзя здесь оставаться, — сказал он.
Мальчик сказал:
— Я и не собираюсь. Я там, где я есть.
— Не надо больше бояться.
— Я думал, ты хочешь меня ударить. — Он на секунду прищурился, и кожа на его лице как будто съёжилась, обтянув череп. Вообще-то он на редкость несимпатичный мальчишка, подумал Малыш Ред. Вид у него был заблудший и голодный, как у маленького бродяжки, который слишком долго жил своим умом. Лицом он сильно напоминал угрюмого, раздражительного старикашку. Малышу Реду показалось, будто он уступил свою постель какому-то животному, вроде ласки или койота.
Но он всего лишь ребёнок, сказал Малышу Реду Малыш Ред, и сам себе не поверил. Это был не ребёнок — это было нечто, пришедшее из морозной ночи.
— Как ты думаешь, у тебя получится уснуть?
Но ребёнок-существо погрузилось в забытье раньше, чем Малыш Ред успел задать свой вопрос.
Что же с ним делать? Ясно, что ни адреса, ни телефона от этого маленького уродца, заснувшего среди стираного белья, не добьёшься. Наверное, и насчёт имени он тоже не соврал.
Сумасшедшие мысли; он так давно не спал, что мозги отказываются работать как следует. Накатила волна глубокой усталости, а вместе с ней понимание того, что он больше вообще не может думать, по крайней мере, рационально. Если он не ляжет, то уснёт стоя. И тогда Малыш Ред опустился коленями на матрас, раскидал несколько кучек одежды, вытянулся и заснул, едва закрыв глаза.
Во сне он дышал ароматом чистого белья, прекраснее которого в мире нет. Чистое бельё пахло солнечным светом, свежим воздухом и здоровьем. Этот славный запах дарил намёк на нечто неземное, на лучший мир, который, как считают, есть на небесах. С нашей стороны дерзко рассуждать об ангелах, и всё же, если бы ангелы носили одеяния, то пахли бы точно так же, как чистые, пушистые носки и нижнее бельё вокруг Малыша Реда и его безымянного гостя. Запах мальчика то и дело долетал до него. Металлический запах пара, струёй вырывающегося из каких-то подземных областей, мешался с резкой, норной вонью лисицы, и эта смесь время от времени прорывалась сквозь благоухание белья, так как Малыш Ред во сне подвинулся к ребёнку.
Два запаха переплелись в его сне и стали одним целым, ароматом сложного архитектурного сооружения, с просторными площадями, длинными колоннадами, тесными тайными уголками и закоулками. Вот из этих-то скрытых углов и закоулков и появилось существо, которое отправилось за ним в погоню, неизвестно, к добру или к худу. Но оно преследовало его: Малыш Ред ощущал движение воздуха в длинных коридорах, по которым он мчался, а иногда ему удавалось завернуть за угол лишь на миг раньше, чем из-за другого угла появлялся его преследователь. Продолжая бежать со всех ног, точно ради спасения жизни, Малыш Ред не знал, чего хочет это существо: сделать ему добро или причинить зло.
Он вертелся и крутился, подражая движениям своего тела во сне, и в конце концов свернулся калачиком вокруг своего маленького гостя, и животный запах возобладал.
Малыш Ред не понимал, спит он и видит сон, как будто наполовину проснулся, или в самом деле наполовину проснулся, но продолжает видеть сон о том, что спит. Он будто переходил из одного состояния в другое, не замечая границы между ними. Его рука упала на грудь ребёнка — это он помнил точно, ведь он ещё подумал, что надо её убрать. Но, поднимая руку, он как-то ухитрился потянуть за собой ребёнка, хотя его ладонь была пуста, а пальцы разжаты. Ребёнок, ребёнок-тварёнок,  воспарил над скомканным одеялом и разбросанными кучками белья, прилипнув к ладони Малыша Реда, как железо к магниту. По крайней мере, так показалось самому Малышу Реду: мальчик пристал  к его ладони, мальчик последовал  за ладонью к его боку, а когда мальчик-не-мальчик лёг рядом с ним, то улыбнулся зловеще и укусил его в шею.
Хищный запах лисицы хлынул в его ноздри, он вскрикнул от боли и страха… и в тот же миг ребёнок-тварёнок начал гладить его по голове, приговаривая, что не надо бояться, а в следующий миг он уже провалился в сон, как в подполье, и ничего больше не чувствовал и не видел.
Малыш Ред проснулся на следующий день, к вечеру. Чувствовал он себя замечательно отдохнувшим и посвежевшим. Словно скинул десяток лет, и ему снова сорок. Когда он сидел и потягивался, широко зевая, в один и тот же миг произошли два события: он вспомнил плачущего ребёнка, которого уложил в свою постель, и заметил на руке брызги подсыхающей крови.
Открыв от удивления рот, он посмотрел вниз, на свою грудь, живот, ноги. Пятна крови покрывали его одежду, как краска. Кровь пропитала одеяло и разбросанные по кровати кучки белья. Мелкие брызги краснели на пыльном полу. В бесцветную стену словно ударила кровавая струя.
Сердце Малыша Реда на мгновение встало. Дыхание сделалось частым и хриплым. Очень осторожно он спустил ноги на пол и вылез из постели. Сначала он поглядел на одеяло, которое придётся теперь выбросить, потом, всё ещё не веря своим глазам, глянул вниз, на ноги. Его рубашка цвела яркими кляксами. Её край и верхняя часть джинсов пропитались кровью так, что она даже не засыхала.
Малыш Ред стянул через голову рубашку и бросил её на пол. Пятна крови покрывали его грудь здесь и там, но никаких видимых повреждений не было. Руки тоже казались целы. Пальцы расстегнули пряжку ремня и молнию, джинсы спустились до щиколоток. Китайские шлёпанцы свалились с его ног, пока он перешагивал через мокрые штаны. От середины бедра до пяток его ноги были абсолютно чистыми; от пупка до середины бедра он был сплошь красным.
Однако боли он не чувствовал. Значит, кровь не его. Неужели что-то страшное случилось с ребёнком? Стеная, Малыш Ред перерыл всю покрывавшую кровать одежду, обшарил в комнате каждый уголок, добрался даже до входа в гостиную, но никаких следов гостя нигде не обнаружил. И никакой крови тоже. Ребёнок, существо,  испарилось.
Стоя в ванной перед зеркалом, Малыш Ред вспомнил свой сон — если это, конечно, был сон — и наклонился вперёд, чтобы осмотреть свою шею. Кожа на ней была чистой, без всяких следов укуса. Значит, это был сон, от начала до конца.
Потом он вспомнил плач, разбудивший его на командном посту, звук, похожий на «их, их, их», невесомую тяжесть ребёнка на своих руках и его лисий запах. Малыш Ред открыл душ и встал в поддон. Кровь потекла по его телу в пах, оттуда по ногам вниз, в канализацию. Ему вспомнилась благодатная свежесть чистого белья. Его изумительный запах, составленный, казалось, из множества переходящих одно в другое пространств. Думая помочь попавшей в беду женщине, он обнаружил перепуганного ребёнка или нечто очень похожее на ребёнка, которого устроил на ночлег в постели из носков и нижнего белья. Стоя под тёплыми брызгами из душа, Малыш Ред подумал: «Чудо, воистину».

3. Чудо с С. М. и Виком Дикенсоном
Как-то летом, в конце дня, С. М., молодой тромбонист растущей известности, сидел в гостевом кресле Малыша Реда, слушал «Очень сакси» и оплакивал свой талант.
— У меня такое чувство, точно я застрял, — говорил он. — Я довольно неплохо играю…
— Ты играешь здорово, — сказал Малыш Ред.
— Спасибо, но у меня такое чувство, как будто есть направление, в котором мне надо идти, а я никак не пойму, где оно. И всё толкусь и толкусь на месте. Не знаю, уши промыть надо, что ли, может, тогда что-нибудь получится.
— А, — сказал Малыш Ред. — Дай-ка я тебе кое-что поставлю. — Он встал со своего кресла.
— Что?
— Просто послушай.
— Только не надо мне этого дерьмового джайва, Малыш Ред.
— Я сказал, просто послушай.
— О’кей, но если бы ты был музыкантом, то знал, что это так не работает.
— Прекрасно, — сказал Малыш Ред и поставил на проигрыватель пластинку трио Вика Дикенсона — тромбон, бас и гитара, — записанную в 1949 году.
— Я пока схожу на пару минут в спальню, — сказал он. — Тут с моим бельём не так давно ерунда какая-то приключилась, половину придётся выкинуть.
С. М. подался вперёд и поставил локти на колени — поза, в которой он слушал особенно внимательно.
Малыш Ред вышел через дверь в туалет, а оттуда прошёл в спальню. То, чем он там занимался, задержало его минут на двадцать, после чего он вернулся в гостиную.
С мокрым от слёз лицом С. М. сидел, откинувшись на спинку кресла, и вид у него был такой, как будто его только что сбросили с солидной высоты.
— Благослови тебя Господь, — сказал он. — Благослови тебя Господь, Малыш Ред!

4. Чудо со слепым нищим
Этого человека он видел большую часть года: тот сидел на деревянном ящике рядом с цветами возле магазина корейских деликатесов на углу 55-й улицы и 8-й авеню и потряхивал белым бумажным стаканчиком с мелочью. Высокий, грузный, всегда в невероятной старины двубортном тёмно-синем костюме в тонкую полоску, этот тёмно-шоколадный человек четыре дня в неделю с девяти утра до глубокой ночи проводил на своём посту. В любую погоду его голову покрывала старинная коричневая федора, а на носу красовались тёмные очки со стёклами размером с четвертак.
Он был на месте, когда шёл дождь и когда шёл снег. В знойные дни он никогда не снимал шляпу, чтобы промокнуть лоб, а когда температура едва превышала десять градусов, не надевал ни пальто, ни перчаток. Раз обратив на него внимание, Малыш Ред скоро заметил, что ему перепадает больше денег, чем любому попрошайке на Адской Кухне. Причина успеха, решил Малыш Ред, крылась в том, что его манеры всегда оставались столь же неизменными, как его гардероб.
Это был нищий, который ничего не клянчил. Нет, он милостиво брал деньги, которые ему давали. Сидя на ящике, как на троне, — локти на коленях, стаканчик с мелочью в руке, — он изливал нескончаемый поток приветствий, комплиментов и благословений на всех, кто проходил мимо него.
Прекрасно выглядите сегодня, мисс… Благослови тебя Господь, сынок… Сегодня вас ждёт хороший день, сэр… Благослови вас Господь, мадам… Детка, я счастлив каждый раз, когда ты проходишь мимо… Господь вас благослови… Господи благослови… Господи благослови.. 
И вот случилось так, что однажды Малыш Ред опустил бумажный доллар в протянутый стакан.
— Господи благослови, — сказал нищий.
На следующий день Малыш Ред снова дал ему доллар.
— Спасибо и благослови тебя Господь, сынок, — сказал нищий.
На третий день Малыш Ред опустил в его стакан два доллара.
— Спасибо тебе, Малыш Ред, благослови тебя Господь, — сказал слепой.
— Откуда ты знаешь моё имя? — спросил Малыш Ред. — И как ты вообще узнал, что это я?
— Я слышал, что к тебе приходят люди, — сказал слепой. — Приходят ночью и днём. Разве это не святая правда? Ночью и днём.
— Приходят, каждый своим путём, — сказал Малыш Ред. — Но откуда ты знаешь моё имя?
— Я всегда знал, кто ты, — сказал слепой. — А теперь я знаю, какой ты.
Малыш Ред опустил в его стакан ещё доллар.
— Может быть, в один прекрасный день и я приду тебя повидать.
— Может быть, — сказал Малыш Ред.

5. Чудо с демоном жадности (из Книги 1: Малыш Ред, его испытания)
Демоны жадности были повсюду. Он видел их в глазах клиентов — демоны так и выскакивали из них, крича «ещё, ещё!». Каждый раз, собираясь на работу, шнуруя крепкие ботинки, садясь в автобус, который вёз его через весь город, открывая двери в бар и подходя к столу главного официанта, Малыш Ред чувствовал, как сжимается его желудок при мысли о поджидающих демонах. Там, где правят демоны, всякая радость пуста, всякое счастье — это замаскированная боль, а всякое удовольствие — продукт удовлетворённой зависти. Каждый день, направляясь в задние комнаты ресторана, чтобы облачиться в галстук-бабочку и белый пиджак, он боялся, что не выдержит затхлых, ядовитых испарений зла и сбежит.
Это случилось в дни убывающей юности Малыша Реда, когда он ещё не стал совсем взрослым.
Демоны собирались здесь потому, что им нравилось общество друг друга. Демоны всегда узнают один другого, хотя человеческие существа, в которых они живут, не понимают своей одержимости и представления не имеют о том, что происходит. Они просто считают, что ходят в определённые рестораны или, скорее, ресторан, потому, что там приличная еда и приятная атмосфера. Одержимые демонами люди не замечают, что цены растут, еда ухудшается, а атмосфера становится тяжёлой, кислой, затхлой. Старший официант видит, как обслуживающим персоналом овладевает странная апатия, но он и сам слишком обленился, чтобы волноваться по этому поводу. Девяносто девять процентов официантов не замечают, что теперь они избегают глядеть клиенту в глаза, и обращают внимание лишь на то, что в заведении как будто стало темнее, чем раньше. Только Малыш Ред видит демонов, беснующихся в глазах вялых посетителей; только Малыш Ред понимает, и от этого его тошнит.
И вот наступил день, когда красивый некогда человек в синем блейзере, сидевшем на нём плотно, как шкурка на сосиске, подозвал Малыша Реда к своему столику и заказал ещё шестнадцать унций стейка на рёбрышке, с кровью, добавочную порцию луковых колец, ну, и вторую бутылочку каберне «Напа Вэлли» в придачу.
— Нет, — сказал Малыш Ред.
— Парень, брось свои шутки, — сказал клиент. Его лицо пошло розовыми пятнами. — Я заказал ещё один стейк, луковые кольца и бутылку вина.
— Вы уже наелись, — сказал Малыш Ред. Он наклонился и посмотрел клиенту в глаза. — Что-то внутри вас хочет ещё еды, но вам самому она не нужна, вы наелись.
Мужчина схватил его за запястье и приблизил свою огромную голову к лицу Малыша Реда.
— Будешь себя так вести, парень, и однажды холодной зимней ночью я приду к тебе, одетый в одну футболку.
— Что ж, пусть будет так, — сказал Малыш Ред.

6. Чудо с дохлой кошкой
Годы спустя, став взрослым, Малыш Ред вышел однажды из дома, чтобы пополнить запас пива «Бек». Было около шести часов утра, суббота, начало июня. Два трубача и карманник, которые зашли к нему посидеть в четверг вечером, болтались по его гостиной, ничем, в общем-то, не занятые, и ждали, когда он вернётся с завтраком. Корейцы, державшие магазинчик деликатесов на углу 55-й и 8-й авеню, в последнее время вели себя как-то странно, поэтому он повернул за угол, намереваясь обогнуть их витрину и продолжать путь к другой закусочной, на углу 56-й, где корейцы ещё не сошли с ума. Его напугал слепой нищий, который, выйдя на улицу, сказал:
— Бог ты мой, да это же Малыш Ред! Доброе утро, сынок. Похоже, тебе не мешало бы хорошенечко выспаться.
— И тебе доброе утро, — сказал Малыш Ред. — Не рановато для работы?
— Сегодня должно произойти что-то замечательное, — сказал слепой. — Не хочу пропустить. — Он сел на свой ящик, устроился поудобнее и открыл бутылочку «Доктора Пеппера», которую только что приобрёл.
По просторам 8-й авеню двигались лишь несколько такси, и ни одной живой души на обоих тротуарах. Железные ставни на витринах большинства магазинов были опущены.
Идя вдоль квартала, Малыш Ред поглядел на ту сторону улицы и увидел, как что-то маленькое отделилось от спасительной тени мусорных контейнеров и метнулось через дорогу. Это была рыжая кошка, худющая, кожа да кости.
До западной обочины оставалось метров пять, когда из-за поворота вылетело такси, мчавшееся на север, к площади Колумба. Кошка застыла, вытаращив глаза на автомобиль, потом собралась в комок и бросилась вперёд.
Малыш Ред, разинув рот, наблюдал за ней с тротуара.
— Ах, ты, сукина дочь, — сказал он. — Шевелись быстрее!
Когда кошке оставался до обочины всего один прыжок, таксист нажал на газ и сбил её. Малыш Ред услышал сдавленный мяв, потом увидел, как кошка кубарем покатилась по дороге и замерла в канаве.
— Чёрт, — выругался он и оглянулся на слепого нищего. Тот сидел на своём ящике, сжимая «Доктора Пеппера» в руке, и напряжённо смотрел в пустоту. Малыш Ред подошёл к неподвижной кошке и опустился на тротуар.
— Давай-ка, вставай, — сказал он. — Вставай давай, киска.
Клочок меха в канаве дёрнулся раз, другой и, шатаясь, встал на ноги. Повернул голову к Малышу Реду и взглянул на него тёмными подозрительными глазами.
— Иди, — сказал Малыш Ред.
Кошка вскарабкалась на обочину дороги, села полизать маслянистое пятно на шубке, потом, хромая, скрылась в дверном проёме.
Малыш Ред выпрямился и оглянулся. Слепой, сложив ладони рупором, кричал ему вслед. Малыш Ред не разобрал, что именно, но, похоже, что-то хорошее.

7. Чудо с домовой мышью
Как-то тёплой ночью в прошлом году Малыш Ред проснулся на командном посту в кресле и услышал тишину в квартире. Телевизор был выключен, и единственный красный огонёк горел на контрольной панели компакт-проигрывателя, который, доиграв до конца «Каунт на берегу, часть 2», ожидал дальнейших инструкций.
Малыш Ред потёр руками лицо и сел прямо, пытаясь решить, включить ли ещё диск или продолжать спать так. Но он не успел прийти ни к какому решению, когда маленькая серая мышка, прошмыгнув между двумя упаковками пустых бутылок от «Бека», замешкалась на пороге гостиной. Казалось, она смотрела на него.
— Иди своим путём, а я пойду своим, — сказал Малыш Ред.
— Благослови тебя Господь, Малыш Ред, — сказала мышь. Голос у неё оказался на удивление глубокий.
— Спасибо, — сказал Малыш Ред и погрузился в лёгкий бестревожный сон.

Заповеди Малыша Реда, 2

В конечном итоге хорошие отношения с дантистом всегда окупаются.

Торгуйся, чтобы заплатить не меньше, а больше.

Когда думаешь о сексе, главное, чтобы ты сам был доволен.

Хотя бы раз в день думай о лучшем концерте, какой ты слышал. Время от времени вспоминай Мерилин Монро.

Мусор бросай в урну.

Когда приходит весна, обращай на неё внимание.

Пробуй, прежде чем есть, тупица.

Бог жалеет демонов, но Он их не любит.

Как бы беден ты ни был, на стене всегда должно висеть что-то красивое.

Пусть другие говорят первыми. Придёт и твоя очередь.

Богатство измеряется книгами и пластинками.

Любая аренда рано или поздно кончается, извините.

Все люди красивы, особенно уродливые.

Твёрдость и возмещение убытков существуют только в воображении.

Учись жить банкротом. Другого пути нет.

Грязная посуда ничуть не хуже чистой.

И вот, среди смерти мы живы.

Если какой-нибудь жалкий ублюдок пытается тебя надуть, позволь паршивцу это сделать.

Как можно скорее оставь свой дом.

Не покупай туфли, которые жмут.

Все мы идём через огонь, так что не останавливайся.

Никогда не учи других, как им воспитывать своих детей.

Правда не просто глаза колет, она невыносима. Тем не менее с ней приходится жить.

Не отвергай то, чего не понимаешь.

Простота срабатывает.

Только идиоты хвастаются, и только дураки верят в «право на бахвальство».

Ты не лучше всех остальных.

Дорожи вмятинами на своих доспехах.

Всегда ищи исток. 

Ритм — это повтор, повтор, повтор.

Снобизм — болезнь воображения.

Счастье в основном для детей.

Когда наступает время уходить, не спрашивай, который час.

Малыш Ред, его хобби и увлечения

Помимо музыки, книг и телевидения, других хобби и увлечений у него нет.

Отрывок из письма С. М. к Р. Б., касающийся Малыша Реда

Дорогой Р.,
Слышал ли ты о человеке, если он человек, по имени Малыш Ред? Доходили до тебя слухи о нём? О’кей, я знаю, что ты подумал, но не беспокойся, я не слетел с катушек, не спятил или что-нибудь в этом роде, и я не собираюсь тебя обращать. Просто я хочу тебе кое-что рассказать, и всё. А дальше сам решай. Что бы ты ни подумал, мне всё едино. Похоже, я и сам не до конца ещё разобрался, наверное, поэтому я и пишу тебе это письмо.
Я ведь говорил тебе, что перед отъездом из Чикаго в тот раз я взял пару уроков у С. Ф., верно? До чего мужик классно играет! Ну, ты знаешь. В последний школьный год мы слушали концерт «Живьём в Лас-Вегасе» не меньше тысячи раз. Да, вот кто открыл нам глаза. И не только на тромбон, хоть как он был изумителен, но и на музыку вообще. Так вот, значит, приехал он в город, и я ходил на каждый его концерт, а после концерта оставался, он скоро заметил, что я всё время там, и после третьего концерта я купил ему выпить, мы разговорились, он узнал, что я тоже играю на тромбоне, стал спрашивать, где, да как, да всё такое, и попросил меня посидеть во втором составе на следующий вечер. Тогда я принёс свой тромбон и сел играть с ним, и он был просто великолепен. Думаю, я тоже ничего справился, потому что он сказал: «Это было хорошо, парень». Можешь представить, как я себя почувствовал после этих его слов. Я спросил, не даст ли он мне пару уроков, пока он в городе. Знаешь, что он мне ответил? «Конечно, думаю, что смогу показать тебе пару штук».
Мы четыре раза встречались в отеле, в его номере, и ещё почти каждый вечер играли час или два после концерта. В основном он разрабатывал со мной губы и дыхалку, но главное обучение заключалось в том, что я просто слушал его рассказы. Чего только не случалось на гастролях с Кентоном и Вуди Германом, каких только историй он мне не рассказывал — о парнях, которые действительно знали своё дело, и о других, которые не знали ничего, но всё же как-то прокатывали. И вот однажды он говорит: «Будешь в Нью-Йорке, парень, найди чувачка по имени Малыш Ред и скажи ему, что я сказал, что ты в порядке».
«А кто он? — спрашиваю. — Тоже тромбонист?»
Не-ет, говорит, просто парень, с которым надо бы зазнакомиться. Может, он мне поможет. «Малыша Реда так просто не опишешь, надо самому его увидеть, — сказал он. — С этим парнем ты как будто всегда танцуешь танго». И он засмеялся.
«Танго?» — спрашиваю.
«Ага, — отвечает. — Даже если всё кончится дерьмово, ты всё равно будешь знать, что шикарно провёл время».
Значит, я приехал в Нью-Йорк и стал расспрашивать людей об этом Малыше Реде. Оказалось, многие его знают, особенно музыканты, но никто не мог мне толком сказать, кто он такой и что в нём особенного. Выглядело это примерно так — если ты его знаешь, то какой смысл о нём говорить, а если нет, то зачем говорить, всё равно ничего путного не скажешь. Я встречал пару парней, которые при упоминании имени Малыша Реда просто пожимали плечами и трясли головами. Один даже вышел из комнаты, в которой мы сидели!
Наконец я решил, что пора мне самому на него посмотреть, и я ему позвонил. Он отвечал уклончиво. Как я про него узнал, кто мне сказал о нём? «С. Ф. велел передать тебе, что я в порядке», — сказал я. Ладно, говорит, заходи попозже, часикам к 10, тогда у меня будет время.
Примерно в пол-одиннадцатого я уже стоял возле его дома на углу 55-й и 8-й, это недалеко от моей комнаты на углу 44-й и 9-й. Я набрал его номер, он меня впустил. Открыл мне дверь, худенький такой мужичок с рыжей бородой и длинными рыжими волосами, собранными в хвост. Лицо у него печальное, вид усталый, но он тут же вручает мне бутылку пива и ведёт в невероятно захламлённую комнату, где у него только вдоль одной стены пластинок, наверное, миллион, и спрашивает, что я буду слушать. Не знаю, говорю я, я тромбонист, может, у него есть что-нибудь такое, чего я не слышал? И началось! У этого парня оказались сотни великих вещей, о которых я даже не знал, я оглянуться не успел, как прошло часов пять или шесть, и мне пора было возвращаться к себе, чтобы не уснуть прямо на стуле. Он пообещал мне записать на плёнку лучшее из того, что мы с ним слушали, и я пошёл. Тут я понял, что за всё время, пока мы были вместе, Малыш Ред не сказал и дюжины слов. У меня было такое чувство, будто со мной случилось что-то очень важное, хотя я понять не мог, что.
В третий раз я пришёл к Малышу Реду и начал жаловаться на то, что не знаю, куда двигаться дальше, и он поставил мне старый диск Вика Дикенсона, от которого у меня чуть крышу не сорвало. Это было как раз то, что мне надо, и он знал это! Он понял. 
После того случая я стал засиживаться у него. Зима кончилась, но весна ещё не пришла. Когда я шёл по 9-й авеню, воздух был холодный и яркий. Малыш Ред будто не замечал, как выстыла его квартира, и я постепенно тоже об этом забыл. Солнечный свет обводил чёрные контуры предметов в его кухне и гостиной, потом тускнел и сменялся полной темнотой, и я иногда думал о звёздах над 55-й улицей, которых мы всё равно не смогли бы увидеть, даже если бы вышли наружу.
Обычно мы были одни. Он разговаривал со мной — он говорил.  Иногда заходил кто-нибудь ещё, вставлял пару слов и снова оставлял нас одних.
Частенько его слова повисали в молчании, он вставал, шёл в кухню, приносил оттуда свежий хлеб и делил его со мной. Вкус у этого хлеба был чудесный, восхитительный. Ни разу с тех пор мне не удалось найти ничего подобного.
Пару раз вместо пива он наливал мне вина, и оно было бесподобно. У него был вкус солнца, света, льющегося в плодородную землю.
Однажды он спросил у меня, не знаю ли я женщину, которую зовут вроде как Симона Вей. Я ответил, что никогда о такой не слышал, и он сказал — всё в порядке, просто спросил. Позже он написал её имя на бумажке, и оказалось, что правильно В-е-й-л-ь, а не В-е-й. Кто эта женщина? Чем занимается? Я ничего о ней не узнал.
Через пару недель я отвык уходить домой: когда хотелось спать, я просто растягивался на полу и спал до тех пор, пока не просыпался снова. Малыш Ред почти всегда спал в своём кресле, и я, проснувшись, видел его запрокинутую голову, закрытые глаза, выражение лица самого спокойного человека в мире.
Он говорил со мной, но у меня не было ощущения, что он чему-то меня учит. Мы говорили о том и о сём, начинали и прерывались, днём и ночью, как заведено между друзьями, и всё казалось мне удобным, знакомым, таким, как должно быть.
Однажды утром он сказал мне, что я должен идти, пора. «Ты шутишь, — сказал я. — Всё же прекрасно. Мне ведь на самом-то деле не надо никуда уходить?»
«Ты должен идти», — сказал он. Я готов был упасть перед ним на колени и умолять, готов был схватить его за отвороты брюк и не отпускать, пока он не передумает.
Он вытолкал меня в подъезд и запер дверь. Выбора не было, пришлось идти. Спотыкаясь, я спустился по лестнице и вышел на улицу, вспоминая ночь, когда я видел, как мышь выбежала из его кухни, благословила его, назвав по имени, и получила ответное благословение. Прошагав три или четыре квартала по 8-й авеню, я понял, что никогда не вернусь обратно.
С самого начала я оказался там по ошибке — он принял меня по ошибке, моё место было не в той захламлённой квартире. Моё место могло быть где угодно — в тюремной камере, в пригородном доме, в спальне с безвкусными картинками на стенах, на скамейке метро, где угодно, но только не в той квартире.
Я часто пытаюсь вспомнить, что он мне говорил. Моё сердце бьётся чаще, горло сжимается, я вспоминаю отдельные слова, но откуда мне знать, те это слова или нет? Он уже не может мне подсказать.
Я думаю: между нами была какая-то любовь. Но как мог Малыш Ред любить меня? Он не мог, это немыслимо. И всё же, Р., одна крошечная, неуклюжая, напуганная частичка моего «я», запрятанная глубоко внутри, думает, не может не думать, что может быть, просто может быть, несмотря ни на что, он всё же меня любит.
Так скажи мне, старый друг, слышал ли ты когда-нибудь про Малыша Реда?

Твой С.

Стивен Кинг

Стивен Кинг  родился в Портленде, штат Мэн, в 1947 году, вторым сыном в семье Дональда и Нелли Рут Пиллсбери Кинг. В 1967 г. он впервые продал свой рассказ в «Startling Mystery Stories». Осенью 1971 г. начал преподавать английский язык в Академии Хэмпдена, средней школе города Хэмпден, Мэн. Он писал по вечерам и выходным, продолжая выпускать рассказы и работать над романом. Весной 1973 г. «Даблдей и Компания» приняли к публикации роман «Кэрри», дав писателю средства для того, чтобы оставить преподавание и продолжать заниматься творчеством в полную силу. С тех пор он опубликовал более сорока романов и стал одним из наиболее успешных авторов планеты. Стивен живёт поочерёдно в Мэне и Флориде, со своей женой, романисткой Табитой Кинг. Они оба регулярно участвуют в деятельности благотворительных организаций, в том числе библиотек, и неоднократно получали награды за филантропическую деятельность.
Баллада о гибкой пуле

…Вечеринка подходила к концу. Угощение удалось на славу: и спиртное, и мясо на ребрышках, поджаренное на углях, и салат, и особый соус, который приготовила Мег. За стол они сели в пять. Теперь часы показывали полдевятого, уже темнело; при большом количестве гостей настоящее веселье в это время обычно и начинается. Но их было всего пятеро: литературный агент с женой, молодой, недавно прославившийся писатель, тоже с женой, и журнальный редактор, выглядевший гораздо старше своих шестидесяти с небольшим. Редактор пил только минеральную: в прошлом он лечился от алкоголизма, о чем рассказал писателю литагент. Однако все это осталось в прошлом, как, впрочем, и жена редактора, отчего их, собственно говоря, и было пятеро.
Когда на выходящий к озеру участок позади дома писателя опустилась темнота, вместо веселья их охватило какое-то серьезное настроение. Первый роман молодого писателя получил хорошие отзывы в прессе и разошелся большим числом экземпляров. Ему повезло, и, к чести его, надо сказать, он это понимал.
С раннего успеха молодого писателя разговор, приобретя странную, игриво-мрачную окраску, перешел на других писателей, которые заявляли о себе рано, но потом вдруг кончали жизнь самоубийством. Вспомнили Росса Локриджа, затем Тома Хагена. Жена литературного агента упомянула Сильвию Платт и Анну Секстон, после чего молодой писатель заметил, что не считает Платт интересным автором: она покончила с собой не из-за успеха, а скорее наоборот приобрела известность после самоубийства. Агент улыбнулся.
— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — попросила жена молодого писателя, немного нервничая.
— А что вы думаете о безумии? — игнорируя ее, спросил агент. — Бывали среди писателей и такие, кто сходил с ума от успеха. — Голосом и манерами он немного напоминал актера, продолжающего играть свою роль вне сцены.
Жена писателя собралась снова перевести разговор в другое русло: она знала, что ее мужа интересуют подобные темы, и не только потому, что ему доставляло удовольствие говорить об этом в шутливом тоне. Напротив, он слишком много думал о таких вещах и от этого, может быть, пытался шутить. Но тут заговорил редактор, и сказанное им показалось ей таким странным, что она забыла про свой невысказанный протест.
— Безумие — это гибкая пуля.
Жена агента взглянула на редактора удивленно. Молодой писатель в задумчивости наклонился чуть вперед.
— Что-то знакомое… — произнес он.
— Конечно, — сказал редактор. — Эта фраза, вернее, образ «гибкой пули», взят у Марианны Мур. Она воспользовалась им, описывая какую-то машину. Но мне всегда казалось, что он очень хорошо отражает состояние безумия. Это нечто вроде интеллектуального самоубийства. По-моему, и врачи теперь утверждают, что единственное истинное определение смерти — это смерть разума. А безумие — это гибкая пуля, попадающая в мозг.
Жена писателя поднялась из кресла:
— Кто-нибудь хочет выпить?
Желающих не нашлось.
— Ну, тогда я хочу, раз уж мы собираемся говорить на эту тему, — сказала она и отправилась смешивать себе новую порцию коктейля.
— Как-то, когда я работал в «Логансе», — сказал редактор, — я получил рассказ. Сейчас, конечно, «Логанс» там же, где «Кольерс» и «Сатердей ивнинг пост», но мы протянули дольше их обоих. — В его голосе послышались нотки гордости.
Каждый год мы публиковали тридцать шесть рассказов, иногда больше, и каждый год четыре−пять из них попадали в антологию лучших рассказов года. Люди читали их. Короче, рассказ назывался «Баллада о гибкой пуле». Написал его человек по имени Рег Торп. Молодой человек такого же примерно возраста, как наш хозяин, и примерно в такой же степени известный.
— Это он написал «Персонажи преступного мира», да? — спросила жена литературного агента.
— Да. Удивительная судьба для первого романа. Отличные отзывы, коммерческий успех и в твердой обложке, и в мягкой, издание Литературной Гильдии, и все такое. Даже фильм оказался неплох, хотя, конечно, с книгой не сравнишь. До книги он просто не дотянул.
— Мне она понравилась, — сказала жена писателя, втягиваясь в разговор против своей воли. — Он что-нибудь еще с тех пор написал? Я читала «Персонажи» еще в колледже, а это было… в общем, было слишком давно.
— Нет, он ничего больше не написал, — сказал редактор. Кроме того рассказа, о котором я упомянул. Он покончил с собой. Сошел с ума и покончил с собой.
— О-о-о… — устало протянула жена писателя. — Опять это.
— Рассказ публиковался? — спросил молодой писатель.
— Нет, но не потому, что автор сошел с ума и покончил с собой. Он так и не попал в печать, потому что сошел с ума и чуть не покончил с собой редактор.
Агент вдруг встал, чтобы налить себе еще, хотя его стакан был почти полон. Он знал, что летом 1969 года, незадолго до того, как «Логанс» прекратил свое существование, редактор перенес тяжелое нервное расстройство.
— Этим редактором был я, — проинформировал гостей редактор. — В определенном смысле мы с Регом Торпом сошли с ума вместе, хотя я жил в Нью-Йорке, а он в Омахе, и мы никогда не встречались. Книга его вышла за шесть месяцев до этого, и он перебрался в Омаху, чтобы, как говорится, собраться с мыслями. Что произошло с ним, я знаю, потому что иногда вижусь с бывшей женой Рега, когда она заезжает в Нью-Йорк. Она художница, и довольно неплохая. Ей повезло. В том смысле, что он чуть не взял ее с собой.
Агент вернулся и сел на место.
— Теперь я начинаю кое-что припоминать, — сказал он. — Там была замешана не только его жена. Он пытался застрелить еще двоих: один из них совсем мальчишка.
— Верно, — сказал редактор. — Именно этот мальчишка его в конце концов и доконал.
— Мальчишка? — переспросила жена агента. — В каком смысле?
По выражению лица редактора было понятно: он не хочет, чтобы его торопили. Он расскажет все сам, но не будет отвечать на вопросы.
— Свою же часть этой истории я знаю, — сказал он, — потому что я ее прожил. Мне тоже повезло. Чертовски повезло. Интересное явление эти люди, которые пытаются покончить с собой, приставив к виску пистолет. Казалось бы, самый надежный способ, гораздо надежнее, чем снотворное или перерезанные вены, однако это не так. Когда человек стреляет себе в голову, часто просто нельзя предсказать, что произойдет. Пуля может отлететь рикошетом от черепа и убить кого-то другого. Она может обогнуть череп по внутренней поверхности и выйти с другой стороны. Может застрять в мозгу, сделать вас слепым, но оставить в живых. Можно выстрелить себе в голову из «тридцать восьмого» и очнуться в больнице. А можно выстрелить из «двадцать второго» и очнуться в аду. Если такое место вообще есть. Я лично думаю, что это как раз здесь, на Земле, возможно, в Нью-Джерси.
Жена писателя рассмеялась звонко и, пожалуй, чуть-чуть неестественно.
— Единственный надежный способ самоубийства — это прыжок с очень высокого здания, но таким методом пользуются лишь крайне целеустремленные личности. Слишком уж потом все безобразно. Я это вот к чему говорю: когда вы стреляете в себя, так сказать, гибкой пулей, вы не можете знать заранее, каков будет исход. В моем случае произошло то же самое: я махнул с моста и очнулся на замусоренном берегу. Какой-то водитель лупил меня по спине и так двигал мои руки вверх и вниз, словно ему приказали в двадцать четыре часа привести себя в атлетическую форму, и он принял меня за тренажер. Для Рега пуля оказалась смертельной. Он… Однако я начал рассказывать вам свою историю, хотя у меня нет уверенности, что вы захотите ее выслушать.
В сгущающейся темноте он посмотрел на всех вопросительно. Литературный агент и его жена неуверенно переглянулись. Жена писателя собралась было сказать, что на сегодня мрачных тем уже достаточно, но в этот момент заговорил ее муж:
— Я бы хотел послушать. Разумеется, если тебе это не будет неприятно по каким-то личным мотивам…
— Рассказ Торпа пришел, что называется, «самотеком», — начал редактор, — но в то время в «Логансе» уже не читали незаказанные рукописи. Когда они все же приходили, секретарша просто клала их в конверт с обратным адресом и прикладывала записку примерно с таким текстом «Из-за возрастающих затрат и отсутствия возможности у редакторского состава справляться с постоянно возрастающим числом предложений „Логанс” рассматривает теперь только заказанные рукописи. Искренне желаем успеха и надеемся, что вам удастся заинтересовать своим произведением кого-то еще». Надо же такую белиберду придумать! — Короче, — продолжил редактор, доставая портсигар, — рассказ пришел. Девушка, занимавшаяся почтой, достала его, подколола к первой странице бланк с отказом и уже совсем собралась сунуть его в конверт с обратным адресом, когда взгляд ее упал на фамилию автора. «Персонажей» она читала. В ту осень все читали эту книгу, либо ждали очереди в библиотеке, либо рылись по книжным полкам в аптеках, ожидая, когда она выйдет в мягкой обложке.
Жена писателя, заметив мимолетное беспокойство на лице мужа, взяла его за руку. Тот ответил ей улыбкой. Редактор щелкнул золотым «Ронсоном», чтобы прикурить, и при вспышке пламени в сгущающейся темноте все они заметили, какое старое у него лицо: висящие, словно из крокодиловой кожи, мешки под глазами, испещренные морщинками щеки, по-старчески торчащий подбородок, похожий на нос корабля «И этот корабль, — подумалось писателю, — называется «Старость». Никто особенно не торопится в плавание на нем, но каюты всегда полны. И палубы, если уж на то пошло».
Огонек зажигалки погас, и редактор в задумчивости затянулся сигаретой.
— Девушка, которая прочла рассказ, вместо того чтобы отправить его обратно, теперь редактор в «Патнамз Санз». Как ее зовут, сейчас не важно. Важно то, что на большой координатной сетке жизни вектор этой девушки пересекся с вектором Рега Торпа в отделе корреспонденции журнала «Логанс». Ее вектор шел вверх, его — вниз. Она отправила рассказ своему боссу, тот передал его мне. Я прочитал, и мне понравилось. Чуть длиннее, чем нам нужно, но я уже видел, где можно без ущерба сократить пять сотен слов, и этого вполне бы хватило.
— О чем рассказ? — спросил писатель.
— Об этом можно было бы и не спрашивать, — ответил редактор. — Его содержание отлично вписывается в мою историю.
— О том, как сходят с ума?
— Вот именно. Чему первым делом учат в колледжах обучающихся писательскому ремеслу? Пишите о том, что знаете. Рег Торп писал об этом, потому что сходил с ума. И мне, возможно, рассказ понравился, потому что я двигался в том же направлении. Вы можете, конечно, сказать, что меньше всего читающей публике нужен рассказ на тему: «В Америке мы сходим с ума со вкусом». Популярная тема в литературе двадцатого века. Все великие писали на эту тему, и все писаки заносили над ней топор. Но рассказ был смешной. Я хочу сказать, просто уморительный.
Никогда раньше я не читал ничего похожего, и позже тоже. Ближе всего, может быть, стоят некоторые рассказы Скотта Фитцджеральда… и «Гэтсби». В рассказе Торпа его герой сходит с ума, но сходит очень забавным образом. Вас не оставляет улыбка, когда вы доходите до парочки мест — самое лучшее из них, где герой выливает белила на голову одной толстой девице, — и тогда вы просто смеетесь в голос. Но, знаете, смех такой… нервный. Смеетесь, а сами поглядываете через плечо не подслушивает ли кто. Строчки, создающие это напряжение, исключительно хороши: чем больше вы смеетесь, тем больше нервничаете. И чем больше нервничаете, тем больше смеетесь до того самого момента, когда герой возвращается домой с приема, устроенного в его честь, и убивает жену и дочь.
— А каков сюжет? — спросил агент.
— Это не имеет значения, — ответил редактор. — Просто рассказ о молодом человеке, который постепенно проигрывает в сражении с успехом. Детальный пересказ сюжета просто скучен.
Короче, я написал ему: «Дорогой Рег Торп, я только что прочел „Балладу о гибкой пуле” и думаю, что рассказ великолепен. Хотел бы опубликовать его в „Логансе” в начале будущего года, если Вас это устроит. Что Вы скажете о 800 долларах? Оплата сразу по соглашению. Почти сразу».
Редактор снова проткнул вечерний воздух своей сигаретой.
— Новый абзац: «Рассказ немного великоват, и я хотел бы, чтобы Вы сократили его примерно на пятьсот слов, если это возможно. Я даже соглашусь на две сотни: мы всегда можем выкинуть какую-нибудь карикатуру». Абзац. «Позвоните, если захотите». Подпись. И письмо пошло в Омаху.
— Вы все помните слово в слово? — спросила жена писателя.
— Всю нашу переписку я держал в специальной папке, сказал редактор. — Его письма, копии моих. К концу их набралось довольно много, включая и три или четыре письма от Джейн Торп, жены Рега. Я часто их перечитывал. Безрезультатно, конечно. Пытаться понять гибкую пулю — это все равно что пытаться понять, почему у ленты Мебиуса только одна сторона. Просто так уж устроен этот лучший из миров… Да, я действительно помню все слово в слово. Почти все. Есть же люди, которые помнят наизусть «Декларацию Независимости».
— Готов спорить, он позвонил на следующий же день, — сказал агент, ухмыляясь.
— Нет, не позвонил. Вскоре после выхода «Персонажей преступного мира» Торп вообще перестал пользоваться телефоном. Это сказала мне его жена. Когда Торпы переехали из Нью-Йорка в Омаху, они даже не устанавливали в новом доме аппарат. Он, понимаете ли, решил, что телефонная сеть на самом деле работает не на электричестве, а на радии. Считал, что это один из нескольких наиболее строго охраняемых секретов в истории человечества. Он уверял, жену в том числе, что именно радий ответственен за растущее число раковых заболеваний, а вовсе не сигареты, выхлопные газы и промышленные отходы. Мол, каждый телефон содержит в трубке маленький кристалл радия, и каждый раз, когда вы пользуетесь телефоном, ваша голова наполняется радиацией.
— Пожалуй, он действительно свихнулся, — сказал писатель, и все рассмеялись.
— Он ответил письмом, — продолжал редактор, отшвыривая окурок в сторону озера. — В письме говорилось: «Дорогой Генри Уилсон (просто Генри, если не возражаете), Ваше письмо меня взволновало и обрадовало. А жена, пожалуй, была рада даже больше меня. Деньги меня устраивают, хотя, признаться, публикация на страницах „Логанса” — уже вполне адекватное вознаграждение (но деньги я, разумеется, приму). Я просмотрел Ваши сокращения и согласен с ними. Думаю, они и рассказ сделают лучше, и сохранят место для карикатур. С наилучшими пожеланиями, Рег Торп».
После его подписи стоял маленький рисунок, скорее даже что-то просто начирканное, глаз в центре пирамиды, как на обратной стороне долларового банкнота. Только вместо «Novus Ordo Seclorum» внизу были слова «Fornit Some Fornus».
— Или латынь, или какая-то шутка, — сказала жена агента.
— Просто свидетельство растущей эксцентричности Рега Торпа, — сказал редактор. — Его жена поведала мне, что Рег уверовал в каких-то маленьких человечков, что-то вроде эльфов или гномов. В форнитов. Для него это были эльфы удачи, и он считал, что один из них живет в его пишущей машинке.
— О господи, — вырвалось у жены писателя.
— По Торпу, у каждого форнита был маленький приборчик наподобие пистолета-распылителя, заполненный… Видимо, можно сказать, порошком удачи. И этот порошок удачи…
— …называется «форнус», — закончил за него писатель, широко улыбаясь.
— Да, его жена тоже думала, что это забавно. Вначале. Форнитов Торп придумал двумя годами раньше, когда планировал «Персонажей преступного мира», и поначалу она думала, что Рег просто над ней подшучивает. Может быть, когда-то так оно и было. Но потом выдумка развилась в суеверие, потом в непоколебимую веру. Я бы это назвал… гибкой выдумкой, которая стала в конце концов твердой. Очень твердой.
— В этом деле с форнитами имелись и забавные стороны, — сказал редактор. — В конце пребывания Торпов в Нью-Йорке пишущую машинку Рега очень часто приходилось отдавать в ремонт, и еще чаще она оказывалась в мастерской после их переезда в Омаху. Один раз, когда его собственная машинка была в ремонте, Рег в той же мастерской взял машинку напрокат, а через несколько дней после того, как он забрал свою домой, ему позвонили из мастерской и сказали, что вместе со счетом за ремонт и чистку его машинки Рег получит еще и счет за чистку той, которую он брал на время.
— А в чем было дело? — спросила жена агента.
— Там оказалось полно всяческой еды, — сказал редактор. — Маленькие кусочки тортов и пирожных. На валике и на клавишах было намазано ореховое масло. Рег кормил форнита, живущего в его пишущей машинке. И на тот случай, если форнит успел перебраться, он кормил и машинку, взятую напрокат.
— О боже, — произнес писатель.
— Как вы понимаете, ничего этого я тогда еще не знал. Поэтому я ответил ему и написал, что очень рад его согласию. Моя секретарша отпечатала письмо, принесла его мне на подпись, а потом ей понадобилось зачем-то выйти. Я подписал, — она все не возвращалась. И вдруг — даже не могу сказать, зачем — я поставил под своей фамилией тот же самый рисунок. Пирамиду. Глаз. И «Fornit Some Fornus». Идиотизм. Секретарша заметила и спросила, действительно ли я хочу, чтобы она отправила письмо в таком виде. Я пожал плечами и сказал, чтобы отправляла.
Через два дня мне позвонила Джейн Торп. Сказала, что мое письмо привело Рега в сильное возбуждение. Рег решил, что нашел родственную душу. Кого-то еще, кто знает про форнитов. Видите, какая сумасшедшая получалась ситуация? Тогда для меня форнит мог означать что угодно: от гаечного ключа до ножа для разделки мяса. То же самое касается и форнуса. Я объяснил Джейн, что просто скопировал рисунок Рега. Она захотела узнать, почему. Я, как мог, уходил от ответа: не мог же я ей сказать, что, подписывая письмо, я был здорово пьян.
Он замолчал, и над лужайкой повисла неуютная тишина. Присутствующие принялись разглядывать небо, озеро, деревья, хотя ничего интересного там за последнюю минуту-две не прибавилось.
— Я пил всю свою взрослую жизнь и едва ли смогу сказать, когда начал терять контроль над этой страстью. Я начинал пить во время ленча и возвращался в редакцию «на бровях», однако там я работал безупречно. А вот выпивка после работы — сначала в поезде, потом дома, — именно это выбило меня из колеи.
У нас с женой и так хватало проблем, но пьянство эти проблемы только усложняло. Жена довольно долго собиралась уйти от меня, и за неделю до того, как я получил рассказ Торпа, она все-таки ушла.
Когда пришел рассказ, я как раз пытался справиться с этим ударом. Пил слишком много. И вдобавок у меня наступило то, что сейчас модно называть «кризисом середины жизни». Тогда, однако, я знал только, что угнетен состоянием моей профессиональной жизни так же, как состоянием личной. Я с трудом справлялся… пытался справиться с растущим ощущением, что редактирование рассказов для массового потребителя, которые будут прочитаны лишь нервными пациентами в стоматологических клиниках, домохозяйками да изредка скучающими студентами — занятие отнюдь не благородное. Я пытался сжиться с мыслью — все мы в «Логансе» пытались, — что через шесть, или десять, или четырнадцать месяцев «Логанса», возможно, уже не будет.
И вот посреди этого серого осеннего ландшафта средневозрастной озабоченности появляется, словно яркий солнечный луч, очень хороший рассказ очень хорошего писателя — забавный, энергичный взгляд на механику сумасшествия. Я знаю, это звучит странно, когда говоришь про рассказ, в котором главный герой убивает жену и маленького ребенка, но вы спросите любого редактора, что такое настоящая радость, и он скажет вам, что это — неожиданно появляющийся блестящий роман или рассказ, приземляющийся на вашем столе, словно большой рождественский подарок. Вы все, наверно, знаете рассказ Ширли Джексон «Лотерея». Он кончается так плохо, как даже нельзя себе представить. Я имею в виду, что там до смерти забивают камнями одну добрую леди. И в убийстве участвуют ее сын и дочь, можете себе представить! Но это великолепный рассказ… Готов спорить, редактор «НьюЙоркера», который первым его прочел, в тот день ушел домой, насвистывая.
Я все это говорю к тому, что рассказ Торпа стал для меня лучшим, что случилось тогда в моей жизни. Единственным хорошим событием. И из того, что его жена сказала мне в тот день по телефону, я понял, что для Рега мое согласие на публикацию рассказа тоже было единственным хорошим событием за последнее время. Отношения автора и редактора — это всегда взаимный паразитизм, но в нашем с Регом случае этот паразитизм достиг неестественных размеров.
— Давайте вернемся к Джейн Торп, — предложила жена писателя.
— Да. Я в каком-то смысле отвлекся. Она была очень рассержена из-за этих форнитов. Сначала. Я сказал ей, что начеркал символ с пирамидой и глазом под своей подписью, не имея понятия, что это такое, и извинился, если сделал что-то не так.
Джейн подавила свое раздражение и рассказала мне о том, что происходило с Регом. Она, видимо, тревожилась все больше и больше, потому что поговорить ей было совсем не с кем. Родители умерли, а все друзья остались в Нью-Йорке. Рег не пускал в дом никого. Они все, говорил он, или из налогового управления, или из ФБР, или из ЦРУ. Вскоре после переезда в Омаху в их двери постучала маленькая девочка-скаут, продававшая скаутские пирожные для сбора средств. Рег наорал на нее, велел убираться к черту, поскольку он, мол, знает, зачем она здесь, и все такое. Джейн пыталась спорить с ним, заметив, что девочке всего десять лет. На что Рег ответил, что у людей из налогового управления нет ни души, ни совести. И, кроме того, эта маленькая девочка вполне могла быть андроидом. Андроиды якобы не подлежат защите по законам о детском труде. Люди из налогового управления запросто могут подослать к нему андроида-девочку-скаута, набитую кристаллами радия, чтобы вызнать, не прячет ли он каких-нибудь секретов, а заодно и напулять в него канцерогенных лучей.
— Боже правый, — произнесла жена агента.
— Жена Торпа ждала дружеского голоса, и мой оказался первым. Я услышал историю про девочку-скаута, узнал о том, как ухаживать за форнитами и чем их надо кормить, услышал про форнус и про то, что Рег отказывается пользоваться телефоном. Со мной она говорила по платному телефону из аптеки, что в пяти кварталах от их дома. Джейн сказала мне, что на самом деле Рег боится не чиновников из налогового управления и не людей из ЦРУ или ФБР. Больше всего его беспокоило, что они — некая анонимная группа лиц, которые ненавидят Рега, завидуют ему и не остановятся ни перед чем, чтобы с ним разделаться, — узнают про форнита и захотят убить его. А если форнит умрет, не будет больше ни романов, ни рассказов, ничего не будет. Чувствуете? Квинтэссенция безумия. Они собираются его прикончить. В конце концов главным пугалом стало даже не налоговое управление, устроившее ему адскую жизнь из-за доходов от «Персонажей преступного мира», а они. Типичная параноидная фантазия. Они хотели убить его форнита.
— Боже, и что ты ей сказал? — спросил агент.
— Попытался успокоить ее, — ответил редактор. — Можете себе представить, я только что после ленча с пятью мартини разговариваю с этой перепуганной женщиной, стоящей в телефонной будке в аптеке в Омахе, и пытаюсь убедить ее, что все в порядке, и она не должна волноваться из-за того, что ее муж верит, что в телефонах полно кристаллов радия или что какая-то анонимная группа подсылает к нему андроидов в обличье девочек-скаутов собирать о нем информацию. Уговариваю не беспокоиться из-за того, что ее муж до такой степени отделил свой талант от собственных способностей, что в конце концов поверил, будто в его пишущей машинке живет эльф.
Я не думаю, что в чем-то ее убедил.
Она просила меня — нет, умоляла, — чтобы я поработал с Регом над его рассказом, чтобы он был опубликован. Она едва-едва не признала, что «Гибкая пуля» — это, может быть, последний контакт Рега с тем, что мы, смеясь, называем реальностью.
Я спросил ее, что мне делать, если Рег снова упомянет форнитов. «Подыграйте ему», — ответила она. Именно так: «Подыграйте ему», — и повесила трубку.
На следующий день я нашел в почте письмо от Рега. Пять страниц, отпечатанных через один интервал. В первом абзаце говорилось о рассказе. Он сообщал, что второй вариант продвигается успешно. Предполагал, что сможет убрать семьсот слов из первоначальных десяти тысяч пятисот, доведя объем рассказа до плотных девяти тысяч восьмисот.
Все остальное было про форнитов и форнус. Его собственные наблюдения и вопросы…
— Что ты написал в ответ? — спросил агент.
— Здесь-то и начались все неприятности, — медленно произнес редактор. — Для нас обоих. Джейн попросила подыграть ему, что я и сделал. К несчастью, слишком хорошо. Ответ на его письмо я писал дома, будучи сильно пьяным. Я сидел перед машинкой с заправленным в нее бланком и думал: «Мне нужен форнит. Пожалуй, даже мне нужно целую дюжину форнитов, чтобы они посыпали форнусом весь этот проклятый одинокий дом». В тот момент я был достаточно пьян, чтобы позавидовать помешательству Рега Торпа.
Я написал ему, что у меня, конечно же, тоже есть форнит, удивительно похожий повадками на форнита Рега. Ведет ночной образ жизни. Ненавидит шум, но, кажется, любит Баха и Брамса… Мне часто работается лучше всего после того, как я вечером послушаю их музыку, — так я ему и написал. Написал также, что мой форнит определенно питает слабость к киршнерской колбасе. Пробовал ли Рег кормить своего этим блюдом? Я просто оставляю кусочки около своего синего редакторского карандаша, который беру домой, и наутро они почти всегда исчезают. Разумеется, если предыдущим вечером не было шумно, как Рег и сам заметил. Я поблагодарил его за информацию о радии. Рассказал, что мой форнит живет у меня еще с колледжа. Мое собственное сочинительство так захватило меня, что я отпечатал почти шесть страниц, добавив в самом конце несколько строк о рассказе, чисто для проформы, и подписался.
— А под подписью?.. — спросила жена литературного агента.
— Разумеется, «Fornit Some Fornus». — Он умолк на секунду. — Вы в темноте не видите, конечно, но я покраснел. Я был тогда жутко пьян и жутко доволен собой… Утром я, возможно, опомнился бы, но к тому времени было уже поздно.
— Ты отправил письмо в тот же вечер? — пробормотал писатель.
— Да, именно. А потом полторы недели ждал затаив дыхание. Наконец получил рукопись, адресованную в редакцию на мое имя, но без сопроводительного письма. Он сократил все, о чем мы договаривались, и я решил, что теперь рассказ просто безукоризнен, но сама рукопись… Я положил ее в свой кейс, отнес домой и перепечатал. Все листы были в странных желтых пятнах, и я подумал…
— Моча? — спросила жена агента.
— Да, я сначала тоже так подумал. Но оказалось, нет. Вернувшись домой, я обнаружил в почтовом ящике письмо от Рега. На этот раз десять страниц. И из его содержания становилось ясно, откуда взялись желтые пятна: он не нашел киршнерской колбасы и попробовал кормить форнита джорданской. Писал, что форниту понравилось. Особенно с горчицей.
В тот день я был более-менее трезв. Но его письмо в сочетании с этими жалкими горчичными пятнами, отпечатавшимися на листах рукописи, заставили меня двинуться прямиком к бару. Как говорится: «Круг не прошел — двести долларов не получаешь. Двигайся прямо в бар».
— А что еще он писал? — спросила жена агента. Рассказ все больше и больше завораживал ее. Она наклонилась вперед, перегнувшись через собственный немалых размеров живот в позе, напомнившей жене писателя щенка Снупи, влезшего на свою будку и изображающего горного орла.
— На этот раз всего две строчки про рассказ. Мол, вся заслуга принадлежит форниту… и мне. Идея с колбасой, мол, просто великолепна. Ракне от нее в полном восторге, и как следствие…
— Ракне? — переспросил писатель.
— Это имя форнита, — ответил редактор. — Ракне. И как следствие, Ракне серьезно помог ему с доработкой рассказа. А все остальное в письме — настоящий параноидный бред. Вы такого в жизни никогда не читали.
— Рег и Ракне… Союз, заключенный на небесах, — произнесла жена писателя, нервно хихикнув.
— Вовсе нет, — сказал редактор. — У них сложились чисто рабочие отношения. Ракне был мужского пола.
— Ладно, расскажи нам, что было дальше в письме.
— Это письмо я наизусть не помню. Для вас же, может быть, лучше. Даже ненормальность начинает через некоторое время утомлять. Рег писал, что их молочник — из ЦРУ. Почтальон — из ФБР. Рег видел у него в сумке с газетами револьвер с глушителем. Люди в соседнем доме просто какие-то шпионы: у них фургон с аппаратурой для слежки. В угловой магазин за продуктами он больше ходить не осмеливается, потому что его хозяин — андроид. Он, мол, и раньше это подозревал, но теперь совсем уверен. Рег заметил перекрещивающиеся провода у него на черепе под кожей в том месте, где хозяин магазина начал лысеть. А засоренность дома радием в последнее время значительно повысилась: по ночам он замечает в комнатах слабое зеленоватое свечение.
Письмо его заканчивалось следующими строками. «Я надеюсь, Генри, Вы напишете мне и расскажете о Вашем отношении (и Вашего форнита) к врагам. Уверен, что контакт с Вами — явление весьма не случайное. Я бы сказал, это спасательный круг, посланный (Богом? Провидением? Судьбой? — любое слово на Ваш выбор) в самый последний момент.
Человек не может в одиночку долго сопротивляться тысяче врагов. Но вот наконец узнаешь, что ты не один… Видимо, я не сильно преувеличу, если скажу, что общность происходящего с нами — это единственное, что спасает меня от полного краха. Мне нужно знать, преследуют ли враги Вашего форнита так же, как моего? Если да, то как Вы с ними боретесь? Если нет, то, как Вы думаете, почему? Повторяю, мне очень нужно это знать».
Письмо было подписано закорючкой с девизом «Fornit Some Fornus», потом следовал постскриптум в одно предложение. Одно, но совершенно убийственное: «Иногда я сомневаюсь в своей жене».
Я прочел письмо три раза подряд и по ходу дела «уговорил» целую бутылку «Блэк Велвет». Потом начал раздумывать, что ему ответить. Я не сомневался, что передо мной «крик тонущего о помощи». Какое-то время работа над рассказом держала его на поверхности, но теперь она завершилась. Теперь целостность его рассудка зависела от меня. Что было совершенно логично, поскольку я сам навлек на себя эту заботу.
Я ходил туда-сюда по пустым комнатам. Потом начал выключать все, что можно, из сети. Я был пьян, вы понимаете, а обильное принятие спиртного открывает неожиданные перспективы внушению.
Литературный агент ухмыльнулся, но атмосфера общей неуютной напряженности сохранилась.
— И пожалуйста, помните, Рег Торп был исключительным писателем. Он демонстрировал абсолютную убежденность в том, о чем писал. ФБР, ЦРУ, налоговое управление. Они. Враги. Некоторые писатели обладают очень редким даром писать тем серьезнее и спокойнее, чем больше их беспокоит тема. Стейнбек умел это, и Хемингуэй… И Рег Торп обладал тем же талантом. Когда вы входили в его мир, все начинало казаться очень логичным. И приняв саму идею форнитов, вполне можно было поверить в то, что почтальон действительно держит в своей сумке пистолет тридцать восьмого калибра с глушителем. Или что соседи-студенты на самом деле агенты КГБ с упрятанными в восковых зубах капсулами с ядом, агенты, посланные убить или поймать Ракне любой ценой.
Конечно же, я не поверил в базовую идею. Но мне было так тяжело думать. И я стал выключать из сети все подряд. Сначала цветной телевизор, потому как всем известно, что телевизоры действительно что-то излучают. Я отключил телевизор, и мне показалось, что мои мысли действительно прояснились. Мне стало настолько лучше, что я отключил радио, тостер, стиральную машину и сушилку. Потом я вспомнил про микроволновую печь и отключил ее тоже. Меня охватило настоящее чувство облегчения, когда я вырвал у проклятой твари зубы: у нас стояла печь одного из первых выпусков, огромная, как дом, и, возможно, действительно опасная. Сейчас их экранируют гораздо лучше.
Раньше я просто не представлял, сколько в обычном зажиточном доме вещей, которые втыкаются в стену. Мне привиделся образ эдакого зловредного электрического осьминога со змеящимися в стенах электропроводами вместо щупалец, которые соединены с проводами снаружи, идущими к энергостанции, принадлежащей правительству.
Редактор замолчал, отхлебнул минеральной и продолжил:
— И пока я все это делал, мое мышление как бы раздвоилось. В основном я действовал, подчиняясь суеверному импульсу. На свете множество людей, которые ни за что не пройдут под лестницей и не станут открывать зонтик в доме. Есть баскетболисты, которые крестятся перед штрафным броском, и игроки в бейсбол, которые меняют носки, когда игра не клеится. Я думаю, в таких случаях рациональный разум просто играет в стерео-дисбалансе с иррациональным подсознанием. Если бы меня попросили определить «иррациональное подсознание», я бы сказал, что это расположенная в мозгу у каждого из нас маленькая, обитая изнутри мягким материалом, комната, где стоит только один карточный столик, и на нем нет ничего, кроме револьвера, заряженного гибкими пулями.
Когда вы, идя по улице, сворачиваете, чтобы не проходить под лестницей, или выходите из дома под проливной дождь со сложенным зонтиком, часть вашей цельной личности отделяется, заходит в эту комнату и берет со стола револьвер. Может быть, вы даже держите в голове одновременно сразу две мысли «Ходить под лестницей безопасно» и «Не ходить под лестницей тоже безопасно». Но как только лестница оказывается позади или когда зонтик открывается — вы снова воссоединяетесь.
— Очень интересная мысль, — сказал писатель. — Я надеюсь, ты не откажешься развить ее чуть дальше. Когда, по-твоему, иррациональная часть личности прекращает баловаться с оружием и приставляет пистолет себе к виску?
— Когда человек начинает писать в газеты, требуя, чтобы лестницы запретили, потому что ходить под ними опасно.
Все рассмеялись.
— Короче, уже не сдерживаемый ничем, я пошел в свой кабинет, напечатал письмо Регу Торпу, вложил его в конверт, наклеил марку и отправил в тот же вечер. На самом деле ничего этого я не помню: слишком был пьян. Но, видимо, я все это действительно сделал, потому что, проснувшись на следующее утро, я обнаружил рядом с пишущей машинкой копию письма, марки и коробку с конвертами. Содержание письма вполне соответствовало тому, что можно ожидать от пьяного. Общий смысл был таков: врагов привлекают не только форниты, но еще и электричество, поэтому, когда ты избавишься от электричества, ты избавишься от врагов. В конце я приписал. «Электричество влияет на то, что ты думаешь об этих вещах, Рег. Интерферирует с ритмами мозга. Кстати, у твоей жены есть кухонный смеситель?»
— Фактически, ты начал «писать письма в газету», — сказал писатель.
— Да. Это письмо я написал в пятницу вечером. В субботу утром я проснулся около одиннадцати в жутком похмелье и с очень смутными воспоминаниями о том, что это на меня вчера нашло. Втыкая электроприборы в розетки, я ощущал мощные приливы стыда. И еще более мощные приливы, когда я увидел, что написал Регу. Я перерыл весь дом, разыскивая оригинал письма в надежде, что все-таки не отправил его. Но оказалось, что отправил. Остаток того дня я как-то пережил, приняв решение справляться с ударами судьбы, как мужчина, и завязать пить. Я был уверен, что сумею.
В следующую среду пришло письмо от Рега. Одна страница, от руки, почти целиком изрисованная закорючками со словами: «Fornit Some Fornus». А в центре — несколько предложений: «Ты был прав. Спасибо, спасибо, спасибо. Рег. Ты был прав. Теперь все в порядке. Рег. Огромное спасибо. Рег. Форнит чувствует себя отлично. Рег. Спасибо. Рег».
Он получил мое письмо с утренней почтой в понедельник. В полдень он отправился в местную контору энергокомпании и сказал, чтобы они отключили подачу электричества в его дом. Джейн Торп, конечно, закатила истерику. Ее плита работала на электричестве, а кроме того, еще смеситель, швейная машинка, посудомоечно-сушильный агрегат… ну, сами понимаете. К вечеру понедельника, я уверен, она была готова меня убить.
Только поведение Рега убедило ее в том, что я не псих, а чудотворец. Он спокойно усадил ее в гостиной и вполне рационально объяснился с ней. Сказал, будто понимает, что последнее время вел себя несколько странно, и знает, что она беспокоится. Сказал, что без электричества он чувствует себя гораздо лучше и будет счастлив помогать ей по хозяйству, чтобы облегчить хлопоты, которые вызвало отключение электроприборов. Потом предложил заглянуть поболтать к соседям.
— К агентам КГБ с фургоном, набитым радием? — спросил писатель.
— Да, к ним, Джейн это просто ошеломило. Она согласилась пойти, но призналась мне позже, что готовилась к какой-нибудь действительно некрасивой сцене: обвинения, угрозы, истерика. Она даже собиралась уйти от Рега, если он не согласится на профессиональную помощь. В ту среду утром Джейн сказала мне по телефону, что дала себе обещание: электричество — это последняя капля. Еще что-нибудь в том же духе, и она уезжает в Нью-Йорк. Джейн, понятно, начинала бояться. Все менялось так постепенно, почти неуловимо… и она любила его, но даже ее терпению приходил конец. Джейн решила, что, если Рег скажет этим соседям-студентам хоть одно резкое слово, она уйдет. Гораздо позже я узнал, что она окольными путями пыталась получить информацию о том, как оформляется в Небраске отправка на принудительное лечение.
— Бедная женщина, — пробормотала жена писателя.
— Но вечер, однако, прошел блестяще, — сказал редактор. — Рег был обаятелен, как в лучшие свои дни, а если верить Джейн, это значит, очень обаятелен. Она уже года три не видела его таким веселым. Замкнутость, скрытность — все исчезло. Он выпил пива и охотно разговаривал на любые темы, что волновали людей в те сумеречные дни: война, перспективы добровольной воинской службы, беспорядки в городах, законы против марихуаны.
Потом всплыло, что это Рег написал «Персонажей преступного мира», и они все, как выразилась Джейн, «авторопели». Трое из четверых книгу уже читали, и, можете быть уверены, четвертый потом пулей понесся в библиотеку.
Писатель рассмеялся и кивнул. Знакомая ситуация.
— Итак, — сказал редактор, — мы оставим на какое-то время Рега Торпа и его жену без электричества, но гораздо счастливее, чем прежде…
— Хорошо еще, что он печатал не на электрической машинке, — сказал агент.
— …и вернемся к вашему редактору. Прошло две недели. Кончалось лето. Ваш редактор, конечно, не удержался и несколько раз «развязывал», хотя в целом ему удавалось сохранять респектабельность. Дни шли своим чередом. На мысе Кеннеди готовились отправить человека на Луну. Вышел свежий номер «Логанса» с Джоном Линдсеем на обложке и, как всегда, разошелся плохо. Я сдал заказ на оформление рассказа «Баллада о гибкой пуле»: автор Рег Торп, право первой публикации, предполагаемая дата публикации — январь 1??0 года, предполагаемый гонорар — 800 долларов, что в те времена было стандартом для основного произведения в номерах «Логанса».
Потом позвонил мой начальник, Джим Доуган. Не могу ли я заглянуть к нему? Я поднялся в его кабинет к десяти утра, чувствуя себя в лучшем виде и всем своим видом это демонстрируя.
Я сел и спросил, чем могу быть полезен. Не буду говорить, что имя Рега Торпа не приходило мне в голову: то, что мы заполучили его рассказ, было для «Логанса» огромной удачей, и кое-кому полагались поздравления. Поэтому можете себе представить, как я был ошарашен, когда он придвинул мне через стол два бланка заказов на приобретение произведений. Рассказ Торпа и повесть Апдайка, которую мы планировали на февраль 1970-го. На обоих стоял штамп «ВОЗВРАТ».
Я взглянул на возвращенные заказы, потом на Джимми. Я ничего не понимал. В полном смысле слова не мог собраться с мыслями и сообразить, в чем тут дело. Что-то мешало. Я оглянулся и увидел маленькую электроплитку. Секретарша Джима Джени приносила ее каждое утро и включала в сеть, чтобы шеф всегда, когда захочет, мог пить свежий кофе. Эта процедура вошла в правило года три или четыре назад. Но в то утро у меня в голове вертелась только одна мысль:
«Если эту штуку выключить, я смогу думать. Я знаю, что, если выключить эту штуку, я во всем разберусь».
— Что это, Джим? — спросил я.
— Мне чертовски жаль, Генри, что именно мне приходится тебе об этом сообщать, — сказал он, — но с января 1970 года «Логанс» больше не печатает беллетристику.
У меня началась головная боль. Сначала совсем не сильная, и я вспомнил, что у Джени Моррисон на столе стоит электрическая точилка для карандашей. Потом все эти флуоресцентные лампы в кабинете Джима… Обогреватели. Торговые автоматы в конце коридора. Если вдуматься, все здание целиком работало на электричестве. Я с удивлением подумал, как тут вообще что-то удавалось сделать… И, наверно, в этот момент мне в голову заползла новая мысль. О том, что «Логанс» идет ко дну, потому что никто здесь не может думать в полную силу. А причина этого в том, что редакция размещается в высотном здании, которое работает на электричестве. Все наши мыслительные процессы совершенно искажены. Еще подумал, что, если сюда пригласить медика с машиной для снятия электроэнцефалограмм, она бы выдала совершенно дикие кривые, сплошь состоящие из больших пиковых альфа-ритмов, характерных для злокачественных опухолей в мозгу.
От таких мыслей голова у меня совсем разболелась. Но я сделал еще одну попытку. Я попросил его по крайней мере поговорить с Сэмом Вадаром, главным редактором журнала, чтобы тот разрешил оставить рассказ в январском номере. Хотя бы как символ прощания с беллетристикой в «Логансе». Последний рассказ журнала.
Джимми поигрывал карандашом и кивал. Потом сказал:
— Я попробую, но, знаешь, я не думаю, что из этого что-то получится. У нас есть рассказ автора всего одного романа и рассказ Джона Апдайка, который ничуть не хуже. Может быть, даже лучше, и…
— Рассказ Апдайка не лучше! — не выдержал я.
— Бога ради, Генри, вовсе не обязательно кричать…
— А Я И НЕ КРИЧУ! — заорал я.
Мой кабинет находился этажом ниже. Я сбежал по лестнице, влетел к себе и, включив свет, схватил кейс. Вниз добрался лифтом, но при этом я зажал кейс между ног и заткнул пальцами уши. Помню, три или четыре человека, что ехали со мной в лифте, посмотрели на меня довольно странно. — Редактор сухо, коротко хохотнул. — Они испугались. Посади вас в маленький движущийся ящик с явным психом, вы тоже испугаетесь.
— Что-то не очень правдоподобно, — сказала жена агента.
— Отнюдь. Безумие должно начинаться с чего-то. И если мой рассказ вообще о чем-то — при условии, что про человеческую жизнь можно сказать, что она о чем-то, — тогда это история генезиса безумия. Безумие должно где-то начинаться и куда-то идти. Как дорога. Или траектория пули из ствола пистолета. Я, конечно, отставал от Рега Торпа, но на самом деле тоже уже шагал по этой дороге. Бесспорно.
Куда-то нужно было идти, и я пошел к «Четырем Отцам», к бару на Сорок Девятой. Помню еще, что этот бар я выбрал, потому что там не было ни обильного освещения, ни музыкального автомата, ни телевизора. Помню, как заказал первую рюмку. После этого не помню уже ничего до тех пор, пока не очнулся на следующий день у себя дома в постели. На полу высыхала лужа блевотины, а в простыне, которой я накрывался, зияла огромная прожженная окурком дыра. Видимо, я чудом избежал сразу двух ужасных смертей — не захлебнулся и не сгорел. Хотя вряд ли что-нибудь почувствовал бы.
— Отключка, — продолжил редактор, — первая в моей жизни настоящая отключка. Это всегда преддверие конца, редко кто испытывает подобное много раз. Так или иначе, это вскоре кончается. Любой алкоголик скажет вам, что «отключка» — это совсем не то же самое, что «отруб». Жизнь стала бы гораздо проще, если бы это было так. Но дело в том, что включаясь, алкаш продолжает что-то делать. Алкаш в отключке ведет себя, словно неугомонный бес. Что-то вроде зловредного форнита. Он может позвонить своей бывшей жене и оскорбить ее по телефону, а может, выехав на противоположную полосу шоссе, врезаться в машину, полную детей. Может бросить работу, украсть что-нибудь в магазине или отдать кому-нибудь свое обручальное кольцо. Одним словом, неугомонный бес.
Я, однако, как потом выяснилось, придя домой, написал письмо. Только не Регу, а себе. И судя по этому письму, написал его как бы не я.
— А кто? — спросила жена писателя.
— Беллис.
— Кто такой Беллис?
— Его форнит, — произнес писатель в оцепенении. Тусклый взгляд его, казалось, сосредоточился на чем-то очень далеком.
— Да. Именно, — сказал редактор немного удивленно, потом снова прочел им по памяти то письмо. — «Привет от Беллиса. Твои проблемы вызывают у меня искреннее сочувствие, мой друг, но я хотел бы сразу заметить, что ты не единственный, кому трудно. Мне тоже досталась не самая легкая работа. Я могу посыпать пишущую машинку форнусом до конца твоих дней, но нажимать на клавиши придется тебе. Именно для этого Бог создал людей. Так что я сочувствую, но не более того.
Понимаю твое беспокойство по поводу Рега Торпа. Однако гораздо больше меня волнует положение моего брата Ракне. Торп беспокоится о том, что с ним станет, если Ракне его покинет, но лишь потому, что он эгоистичен. С писателями всегда такая беда — они все эгоистичны. Его совсем не волнует, что будет с Ракне, если ТОРП покинет его. Или станет el bonzo seco.
Это никогда, видимо, не трогало его чувствительную душу. Но, к счастью, все наши тягостные проблемы имеют одно и то же промежуточное решение, поэтому я напрягаю свои крошечные руки и тело, чтобы предложить его тебе, мой пьяный друг. Ты можешь пожелать узнать окончательное решение, но, уверяю тебя, его нет. Все раны смертельны. Принимай то, что есть. Веревка иногда бывает слабо натянута, но у нее всегда есть конец. Так что благодари судьбу за лишние секунды и не трать время, проклиная последний рывок. Благодарное сердце знает, что в конце концов всем нам висеть.
Ты должен заплатить ему за рассказ сам. Но не своим чеком. Торп, может быть, и страдает серьезным и опасным расстройством ума, но это ни в коем случае не означает глуппость». — Редактор произнес это слово по буквам «Г-л-у-п-п-о-с-т-ь», потом продолжил. — «Если ты пошлешь ему чек от своего имени, он раскусит тебя в пять секунд. Сними со своего счета восемьсот долларов с мелочью, и пусть твой банк откроет для тебя новый счет на имя „Арвин Паблишинг Инкорпорейтед”. Дай им понять, что тебе нужны чеки, выглядящие серьезно, по-деловому. Никаких там картинок с пейзажами и прочей ерундой. Выбери друга, которому ты доверяешь, и оформи его сотрассантом. Когда все будет готово, выпиши чек на восемьсот долларов, и пусть этот друг его тоже подпишет. Потом отправь чек Регу Торпу. На какое-то время это его выручит».
Все. Дальше стояла подпись «Беллис». Но не от руки, а на машинке.
Писатель присвистнул.
— Первое, что я заметил проснувшись, была машинка. Выглядела она так, словно кто-то старался сделать из нее пишущую машинку, принадлежавшую привидению. Днем раньше у меня стоял черный конторский «Ундервуд». Когда же я проснулся — с головой размерами с Северную Дакоту — машинка приобрела странный грязно-серый оттенок. Последние несколько предложений в письме выглядели сжато и бледно. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что моему старому доброму «Ундервуду», по всей видимости, пришел конец. Я попробовал порошок на вкус и двинулся на кухню. На столе стоял вскрытый пакет сахарной пудры с воткнутой в него ложкой. А по дороге от кухни до закутка, где я в те дни работал, сахарная пудра была рассыпана буквально везде.
— Ты кормил своего форнита, — сказал писатель. — Беллис оказался сладкоежкой. По крайней мере, ты так думал.
— Да. Но даже с такого жуткого похмелья я знал совершенно точно, кто этот форнит.
Он начал загибать пальцы.
— Во-первых, Беллис — это девичья фамилия моей матери. Во-вторых, фраза el bonzo seco. Этой фразой мы с братом в детстве обозначали психов. В-третьих — и это самое главное, — написание слова «глупость». Это как раз одно из тех слов, в которых я обычно делаю опечатки. Я как-то работал с одним в высшей степени грамотным человеком, который писал «рефрижератор» через «д» — «рефриджератор» — независимо от того, сколько раз корректор это слово исправлял. Был еще один доктор наук из Принстона, который неизменно писал «женьщина» вместо «женщина».
Жена писателя неожиданно рассмеялась:
— Я тоже так пишу.
— Я, собственно, хотел сказать, что опечатки или описки человека — это нечто вроде его письменных отпечатков пальцев. Можете спросить любого корректора, который занимался произведениями одного и того же писателя несколько раз.
Короче, мы с Беллисом были одним лицом. Однако совет он мне дал чертовски хороший. Я решил, что он просто великолепен. Потом я так и поступил. Но тут есть кое-что еще: подсознание, конечно, оставляет свои следы, но в нем живет и совершенно незнакомый человек. Очень странный тип, который знает чертовски много. Я, например, никогда в жизни, как мне казалось, до этого не встречал выражения «сотрассант», однако оно присутствовало в письме, казалось уместным, и позже я узнал, что банки таким термином пользуются.
За трехнедельный период я написал Регу Торпу и его жене по паре писем. Помню, как писал ей, но не ему. Как и письмо от Беллиса, я написал их в периоды «отключки». Но, даже впадая в полную невменяемость, я сохранял свои рабочие навыки, так же как и привычные опечатки. Я ни разу не забыл сделать второй экземпляр под копирку и, очухавшись утром, всегда находил копию где-нибудь рядом с машинкой. Потом читал все написанное, словно письмо от другого человека. Не то чтобы они выглядели письмами сумасшедшего. Нет. То, которое я закончил постскриптумом насчет смесителя, было гораздо хуже. Эти казались… почти здравыми.
В этот короткий период я получал ответные письма, удивительно светлые. Хотя этот солнечный свет казался мне каким-то странным, финальным. Словно… Впрочем, не обращайте внимания. Когда у меня оформится то, что я хотел сказать, я скажу. После.
Рег каждый вечер играл в карты со студентами, жившими по соседству, и к тому времени, когда начали опадать листья, они считали его чуть ли не богом, спустившимся с небес. Если они не играли в карты или во фризби, они разговаривали о литературе, и Рег ненавязчиво помогал им осваивать этот мир. Он взял щенка в местном отделении общества защиты животных и прогуливался с ним каждое утро и каждый вечер, встречаясь с другими соседями. Люди, решившие было, что Торпы — очень странная семья, начали менять свое мнение о них. Когда Джейн предложила нанять прислугу, поскольку справляться с домашним хозяйством без электричества ей оказалось не под силу, Рег сразу же согласился. Его беззаботное отношение к этой идее крайне удивило Джейн. Дело было не в деньгах: после «Персонажей преступного мира» денег им хватало. Дело, по мнению Джейн, было в них. Они, как заявлял ранее Рег, скрывались везде, а что может быть лучше для их агента, чем приходящая прислуга, женщина, которая может ходить по всему дому, заглядывать под кровати, в шкафы и, возможно, даже в ящики письменного стола, если они не заперты или не заколочены накрепко.
Однако он дал ей добро, сказав, что чувствует себя бессовестным эгоистом, потому что не додумался до этого сам раньше, хотя он — Джейн специально об этом упомянула — выполнял почти всю тяжелую домашнюю работу вроде стирки и тому подобного. Рег поставил только одно условие, чтобы эта женщина не смела заходить в его кабинет.
Лучше всего — с точки зрения Джейн — и наиболее обнадеживающе было то, что Рег вернулся к работе, на этот раз над новым романом. Она прочла первые три главы и решила, что они просто великолепны. Все это, сказала она, началось, когда я взял «Балладу о гибкой пуле» для «Логанса»: до того момента он практически ничего не писал. Джейн меня буквально благословляла.
Джейн договорилась с темнокожей среднего возраста женщиной насчет работы по дому, потом решилась на более-менее откровенный разговор о странностях своего мужа. Женщина, которую звали Гертруда Рулин, рассмеялась и сказала, что ей приходилось работать у людей и гораздо более странного поведения. Первую неделю, после того как Рулин приступила к своим обязанностям, Джейн провела примерно так же, как и первый визит к живущим по соседству молодым людям — в ожидании какого-нибудь дикого взрыва. Но Рег очаровал прислугу с такой же легкостью, с какой расположил к себе соседей-студентов. Он разговаривал с ней о ее работе для церкви, о муже и о младшем сыне Джимми, по сравнению с которым, по словам Гертруды, Грозный Деннис выглядел просто паинькой. Всего у нее было одиннадцать детей, но между Джимми и предыдущим ребенком прошло девять лет. Справлялась она с ним с трудом.
Рег, казалось, поправлялся. По крайней мере, если смотреть на вещи его глазами. Но на самом деле он оставался таким же сумасшедшим, как и всегда. И я, конечно, тоже. Безумие можно сравнивать с гибкой пулей, и любой специалист по баллистике скажет вам, что двух одинаковых пуль не бывает. В одном из писем ко мне Рег рассказал немного о новом романе, потом сразу перешел к форнитам. К форнитам вообще и к Ракне, в частности. Рассуждал о том, действительно ли они хотят захватить их и подвергнуть исследованиям. Письмо заканчивалось словами — «С тех пор, как мы начали переписываться, мое отношение к жизни заметно улучшилось. Возрос и мой интерес к ней. Я очень это ценю, Генри. Очень признателен тебе. Рег». А ниже постскриптум с неназойливым вопросом: определили ли мы уже художника-иллюстратора для работы над его рассказом? Вопрос вызвал у меня очередной приступ вины и острую необходимость оказаться рядом с домашним баром…
Рег помешался на форнитах, я — на электричестве.
В моем ответном письме форниты упоминались только мельком, к тому времени я действительно подыгрывал Регу, по крайней мере, в этом вопросе. Эльф с девичьей фамилией моей матери и мои собственные опечатки волновали меня мало.
Но с течением времени я все больше и больше начинал интересоваться электричеством, микроволнами, радиочастотами, воздействием радиоволн, излучаемых бытовыми электроприборами, микродозами радиационного излучения и бог знает чем еще. Я пошел в библиотеку и набрал книг на эти темы. Еще несколько книг купил. Обнаружил там массу пугающей информации. Конечно, именно эту информации я и искал.
Я распорядился, чтобы у меня сняли телефон и отключили электричество.
Когда я получил письмо от Джейн Торп, где он писала про новое «открытие» Рега — фольгу, одна часть моего разума восприняла сообщение как еще один признак безумия Рега, и эта часть знала, что я должен отнестись к новому факту так, словно я целиком понимал правоту Джейн. Другая же часть — к тому времени гораздо большая — подумала «Замечательная идея!» И на следующий день я закрыл в своей квартире розетки фольгой. Это я-то, который как вы помните, в принципе помогал Регу Тропу. В некотором смысле это даже забавно.
В ту ночь я решил уехать из Манхэттена. Я мог поехать в старый семейный дом в Адирондаксе, и эта мысль показалась мне удачной. Единственное, что удерживало меня в городе, это рассказ Рега Торпа. Если «Баллада о гибкой пуле» служила Регу своего рода спасательным кругом в водах безумия, то тем же самым она стала и для меня: я хотел поместить его в хороший журнал. Сделав это, я мог бы уехать.
Таково было состояние бесславной переписки Уилисона и Торпа к тому моменту, когда все действительно пошло вразнос. Мы с ним сильно напоминали двух умирающих наркоманов, обсуждающих сравнительные достоинства героина и транквилизаторов. У Рега завелись форниты в пишущей машинке, у меня — в стенах, и у обоих у нас форниты завелись в голове.
Он замолк, погасил сигарету и взглянул на часы. Затем, словно проводник, объявляющий о прибытии поезда в какой-то значительный город, сказал:
— А теперь — необъяснимое.
Именно эта часть рассказа больше всего интересовала двух психиатров и других сотрудников клиники, с которыми я общался в течение последующих тридцати месяцев своей жизни. Собственно говоря, они добивались отречения только от этой части, что доказывало бы им мое выздоровление. Как сказал один из них: «Это единственный эпизод истории, который не может быть объяснен. После, разумеется, восстановления вашей способности здраво рассуждать». В конце концов я отрекся, потому что знал — врачи тогда этого еще не знали, что действительно выздоравливаю, и мне с невероятной силой хотелось поскорее вырваться из клиники. Мне казалось, что, если я не выберусь оттуда вовремя, я снова свихнусь. И я отрекся — Галилей тоже так поступил, когда его пытали огнем, — но я никогда не отрекался внутренне. Я не стану говорить, что события, о которых я хочу сейчас рассказать, действительно произошли. Скажу только, что я до сих пор в это верю.
Итак, друзья мои, необъяснимое!
Последние два дня я проводил в сборах. Кстати, мысль о том, что придется вести машину, не волновала меня нисколько. Будучи еще ребенком, я вычитал где-то, что машина — это самое безопасное место во время грозы, потому что резиновые шины являются почти идеальным изолятором. Я ждал, когда наконец заберусь в свой старенький «шевроле», закрою все окна и покину этот город, который начал казаться мне сплошным заревом огней. Однако, готовясь к отъезду я вывинтил лампочку под крышей салона, залепил гнездо изолентой и вывернул регулятор мощности фар до упора влево, чтобы перестала светиться приборная панель.
Когда я вернулся домой, чтобы провести последнюю ночь в квартире, там не оставалось уже ничего, кроме кухонного стола, кровати и пишущей машинки. Машинка стояла на полу. Я не собирался брать ее с собой: слишком много недобрых воспоминаний она у меня вызывала, и, кроме того, у нее постоянно заедали литеры. «Пусть она достанется следующему жильцу, — подумал я. — Она и Беллис тоже».
Солнце садилось, и всю квартиру заливало удивительным светом. Я уже довольно сильно набрался, а в кармане пальто лежала еще одна бутылка. На ночь. Я вышел из своего закутка, направляясь, кажется, в спальню. Там я, наверно, сел бы на кровать и думал бы о проводах, электричестве и радиации, напиваясь все сильнее, пока не напился бы до такого состояния, когда смог бы наконец уснуть.
То, что я называю «закутком», на самом деле было самой лучшей во всей квартире жилой комнатой с видом на запад до самого горизонта, а это для квартиры на пятом этаже в Манхэттене почти чудо. Почему я, собственно, и выбрал эту комнату для своего кабинета. Не удивляясь чуду, я просто наслаждался им. Комнату даже в дождливые дни наполнял чистый, радостный свет.
Но в тот вечер свет казался мне каким-то странным. От лучей заходящего солнца стены окрасились в красный цвет. Цвет пламени в топке. Пустая комната казалась слишком большой. Звук шагов по деревянному полу отдавался коротким эхом.
Машинка стояла посреди комнаты на полу, и, обходя ее, я вдруг заметил в каретке неровно оторванный кусок бумаги. Я вздрогнул от испуга: когда я последний раз выходил за новой бутылкой, бумаги в машинке не было.
Я начал озираться, решив, что в квартире есть кто-то еще. Взломщик, например. Хотя, признаться, на самом деле я испугался тогда не взломщиков, грабителей или одуревших наркоманов. Я подумал о призраках.
Потом я заметил ободранный участок на стене слева от спальни, и по крайней мере стало понятно, откуда взялась бумага: кто-то просто оторвал кусок старых обоев.
Я все еще смотрел на стену, когда за моей спиной раздалось «клац!». Подпрыгнув, я обернулся и почувствовал, что сердце у меня колотится почти под самым горлом. Испугался я ужасно, но я знал, что это за звук. Никаких сомнений. Когда работаешь со словами всю свою жизнь, звук удара пишущей машинки по бумаге узнается мгновенно, даже в пустой комнате в сумерках, когда некому нажимать на клавиши.
Белые размытые пятна лиц смотрели на редактора из темноты, все сидели молча, чуть сдвинувшись друг к другу. Жена писателя крепко держала своего мужа за руку.
— Я чувствовал, как реальность ускользает от меня. Может быть, это и положено чувствовать, когда подходишь, наконец, к границе необъяснимого. Я медленно приблизился к машинке. Сердце продолжало бешено биться у самого горла, но сам я сохранял спокойствие. Ледяное спокойствие.
«Клац!» Мелькнул еще один рычажок. На этот раз я даже заметил от какой клавиши.
Очень медленно я опустился на колени, но потом мышцы ног у меня как бы обмякли, и я полусел-полуупал перед машинкой. Мое грязное пальто расстелилось по полу, словно юбка девушки, присевшей в глубоком книксене. Машинка быстро клацнула еще два раза, замолчала, потом еще раз. Каждый удар отдавался в квартире таким же коротким эхом, как мои шаги.
Обои были заправлены в машинку стороной с высохшим клеем наружу, и от этого буквы получались морщинистые и бугристые, но я сумел разобрать напечатанное слово — «РАКНЕ».
— Тогда… — Редактор прочистил горло и сдержанно улыбнулся. — Даже по прошествии стольких лет мне трудно об этом говорить… Трудно вот так сразу… Впрочем, ладно. Все дело вот в чем: я увидел, как из машинки высунулась рука. Невероятно маленькая рука. Она пролезла между двумя клавишами в нижнем ряду, сжалась в кулачок и ударила по клавише пробела. Каретка сдвинулась на один шаг, издав короткий икающий звук, и рука снова исчезла.
Жена агента пронзительно захихикала.
— Угомонись, Марша, — сказал агент мягко, и она замолчала.
— Удары посыпались чаще, — продолжал редактор, — и через какое-то время мне начало казаться, что я слышу, как это маленькое существо, двигающее рычаги клавишей, пыхтит, словно человек, который выполняет тяжелую работу уже на пределе своих сил. Потом машинка перестала печатать. На большинство литер налип старый обойный клей, но прочесть выдавленные на бумаге буквы мне удалось. Машинка остановилась на «ракне умира», когда следующая литера прилипла к клеевой стороне обоев. Я просто смотрел на нее какое-то время, потом протянул руку и высвободил клавишу. Не уверен, что Беллис смог бы справиться сам с этой задачей. Думаю, нет. Но я не хотел быть свидетелем… его жалких попыток. Одного вида его кулачка мне оказалось достаточно. Наверно, если бы я увидел эльфа, так сказать, целиком, я бы свихнулся тут же. А подняться и убежать я не мог — ноги меня просто не слушались.
«Клац-клац-клац». Крошечные всхлипы и вздохи, кулачок, высовывающийся после каждого слова, чтобы нажать пробел. Я не помню, сколько это продолжалось. Минут семь, может быть. Может, десять. Или вечность.
Но в конце концов клацанье прекратилось, и я понял, что уже не слышу его дыхания. Может быть, он потерял сознание, или просто бросил все и ушел, или умер. От сердечного приступа или еще от чего. Послание его осталось незаконченным. Весь текст состоял из прописных букв: «РАКНЕ УМИРАЕТ ЭТО ВСЕ МАЛЬЧИШКА ДЖИММИ ТОРП НЕ ЗНАЕТ ПЕРЕДАЙ ТОРПУ ЧТО РАКНЕ УМИРАЕТ МАЛЬЧИШКА ДЖИММИ УБИВАЕТ РАКНЕ БЕЛЛ»
Я нашел в себе силы подняться на ноги и пошел из комнаты, двигаясь большими шагами на цыпочках, как будто Беллис уснул, и я боялся, что он проснется, если в комнате опять раздастся отдающийся сухим эхом звук шагов по голому полу. Проснется и снова примется печатать. Мне казалось, что я не выдержу и закричу, если услышу хотя бы еще один «клац». И буду кричать до тех пор, пока у меня не разорвется сердце или голова.
Мой «шевроле» ждал на стоянке неподалеку от дома, заправленный, загруженный и готовый в путь. Я сел за руль и вспомнил о бутылке в кармане пальто. Руки у меня тряслись так сильно, что я выронил ее, но она не разбилась, упав на сиденье.
Я вспомнил про отключки, друзья мои, но отключка тогда была как раз то, чего я хотел и что в конце концов получил. Помню, как сделал первый глоток, второй, как повернул ключ зажигания и поймал песню Фрэнка Синатры «Древняя Черная магия», которая, как мне тогда показалось, очень соответствует обстоятельствам. Помню, как пел вместе с ним и прикладывался к бутылке. Машина моя стояла в последнем ряду автостоянки, и оттуда я видел равномерно переключающиеся огни светофора на перекрестке. Я продолжал размышлять о коротких клацающих звуках, раздавшихся в пустой квартире, и тускнеющем красноватом свете, льющемся через окно кабинета. О пыхтении, при воспоминании о котором мне представился эльф-культурист, выполняющий упражнения внутри моей старой пишущей машинки. Снова и снова я видел перед собой шероховатую поверхность оторванного куска обоев с налипшими песчинками. Я невольно представлял, что происходило в квартире до моего прихода… Мысли сами возвращались к воображаемой сцене, показывая, как он, Беллис, подпрыгивает, хватается за оторванный уголок обоев у двери в спальню, потому что в квартире не осталось ничего более, похожего на бумагу, повисает на нем, отрывает в конце концов и несет к машинке на голове, как огромный лист пальмы. Я пытался понять, как ему удалось заправить лист в каретку… Мысли крутились, но отключка не наступала, и я продолжал пить. Фрэнк Синатра кончил петь, пошла реклама, потом Сара Вон запела «Я сяду и напишу себе письмо», и это опять же относилось ко мне, потому что совсем недавно я сделал то же самое или, по крайней мере, я думал, что сделал это, до сегодняшнего вечера, когда случилось нечто, заставившее меня изменить свое мнение по этому поводу, так сказать, и я снова пел вместе со старой доброй Сарой Соул и, видимо, как раз тогда я достиг «скорости отрыва», потому что в середине второго припева, без всякого перерыва меня вдруг начало рвать, потом кто-то двинул ладонью мне по спине, поднял мои руки за локти и снова отпустил, хлопнул ладонью, поднял руки и отпустил… Это был шофер грузовика. Каждый раз, когда он бил меня по спине, я чувствовал, как у меня из горла поднимается и тут же собирается упасть обратно огромный глоток жидкости, но в этот момент шофер задирал мои локти вверх, и каждый раз, когда он это делал, меня снова рвало и вовсе не виски, а обычной речной водой. Когда я наконец пришел в себя настолько, что смог поднять голову и оглядеться, было уже шесть часов вечера тремя днями позже, и я лежал на берегу реки Джексон в западной Пенсильвании, примерно в шестидесяти милях от Питтсбурга. Мой «шевроле» торчал багажником из воды, и со своего места я даже мог разглядеть стикер с фамилией Маккарти на заднем бампере… У тебя еще есть минеральная, дорогая? Совсем в горле пересохло.
Жена писателя молча принесла ему стакан воды, и, подавая, она неожиданно для себя наклонилась и поцеловала его в сморщенную, как шкура аллигатора, щеку. Он улыбнулся, и в темноте заблестели его глаза. Это, однако, не обмануло ее: от веселья глаза никогда не блестят именно так.
— Спасибо, Мег.
Он сделал несколько крупных глотков, закашлялся и жестом отказался от предложенной сигареты.
— На сегодняшний вечер мне хватит. Собираюсь совсем бросить. В моем, так сказать, следующем воплощении.
Конец этой истории, в общем-то, я мог бы не рассказывать. Если и бывает за подобными историями какой грех, так это предсказуемость развязки… В моей машине нашли около сорока бутылок «Блэк Велвет», большинство из них пустые. Я нес что-то про эльфов, электричество, форнитов, плутониевые рудники, форнус и, видимо, казался им совершенно чокнутым. Собственно говоря, я и был совершенно чокнутым.
А вот что произошло в Омахе, пока я колесил, судя по найденным в отделении для перчаток корешкам чеков за бензин, по пяти северо-восточным штатам. Все это, как вы понимаете, я узнал от Джейн Торп в ходе долгого и болезненного периода переписки, закончившегося нашей встречей в Нью-Хейвене, где она теперь живет. Мы встретились после того, как меня в награду за отречение выпустили из клиники. В конце этой встречи мы буквально плакали друг у друга на плече, и именно тогда я поверил в то, что у меня еще будет настоящая жизнь и даже счастье.
В тот день около трех пополудни в дверь дома Торпов постучали. Посыльный с телеграфа принес телеграмму от меня — последний образчик нашей злополучной переписки. Там говорилось: «РЕГ РАСПОЛАГАЮ ДОСТОВЕРНОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ ЧТО РАКНЕ УМИРАЕТ ПО СЛОВАМ БЕЛЛИСА ВО ВСЕМ ВИНОВАТ МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИШКА БЕЛЛИС СООБЩИЛ ЧТО ЕГО ЗОВУТ ДЖИММИ FORNIT SOME FORNUS ГЕНРИ».
Если вам в голову пришел классический вопрос: «Откуда я это знал?» — сразу скажу: я знал, что Джейн наняла прислугу, но узнать о ее маленьком чертенке-сыне по имени Джимми я (кроме как через Беллиса) никак не мог. Видимо, вам придется поверить мне на слово, хотя справедливости ради должен добавить, что психоаналитики, работавшие надо мной в течение двух с половиной лет, так мне и не поверили.
Когда принесли телеграмму, Джейн была в бакалейной лавке. Бланк она нашла уже после смерти Рега в заднем кармане его брюк. На нем, кроме времени передачи и доставки, стояла также приписка: «Вручить лично. По телефону не передавать». Джейн сказала, что, хотя прошел всего один день, телеграмма выглядела такой затрепанной, словно она пробыла у Рега целый месяц.
В определенном смысле эти двадцать пять слов и стали той «гибкой пулей», которой я выстрелил прямо в голову Торпу аж из самого Патерсона, штат Нью-Джерси, будучи настолько пьяным, что даже не помнил этого.
Последние две недели своей жизни Рег прожил так, что казалось, будто он — сама нормальность. Он вставал в шесть, готовил завтрак себе и жене, потом час писал. Около восьми запирал кабинет, уходил из дома и неторопливо прогуливался с собакой по окрестностям. Вел он себя во время этих прогулок очень общительно, останавливаясь поболтать с каждым желающим; заходил, привязав собаку снаружи, в кафе неподалеку, где выпивал чашечку кофе, потом отправлялся бродить дальше. Раньше полудня он возвращался домой редко, чаще в двенадцать тридцать, а то и в час. Джейн полагала, что отчасти это делалось, чтобы избежать встреч с шумной Гертрудой Рулин, потому что такой распорядок установился у Рега через пару дней после того, как она начала работать в их доме.
Возвратившись домой, он съедал легкий ленч, отдыхал около часа, потом поднимался и писал еще два-три часа. Иногда вечерами отправлялся навестить молодых людей, живущих по соседству, с Джейн или один. А иногда они с Джейн ходили в кино или просто сидели в гостиной и читали. Спать ложились рано, Рег — обычно раньше Джейн. Она писала, что интимная сторона их жизни не отличалась особым богатством, а то редкое, что между ними случалось, как правило, было неудовлетворительно для обоих. «Но секс для большинства женщин не так важен, — писала она, — a Рег снова работал в полную силу, и для него работа служила вполне приемлемой заменой. Я бы сказала, что даже при всех прочих обстоятельствах эти две недели были для нас самыми счастливыми за последние пять лет». Я чуть не плакал, когда читал ее письмо.
Я ничего не знал о Джимми. Но Рег знал. Он знал все, кроме самого главного — что мать Джимми, приходя работать, стала брать мальчишку с собой. В какую, должно быть, Рег впал ярость, когда получил мою телеграмму и начал понимать! Опять они! И его собственная жена определенно одна из них, потому что только она бывала дома, когда там находились Гертруда и Джимми, но ничего ему не сказала. Еще раньше он писал мне в одном из писем: «Иногда я сомневаюсь в своей жене».
Вернувшись домой в тот день, когда пришла телеграмма, Джейн не застала Рега, но на кухонном столе лежала записка от него — «Дорогая, я в книжном магазине. Буду к ужину». Записка совершенно не встревожила Джейн… Хотя, знай она о моей телеграмме, именно ее нормальность, я думаю, испугала бы Джейн до смерти. Она бы поняла, что Рег решил, будто она перекинулась на их сторону.
Рег, однако, и не думал ходить за книгами. Он направился прямиком в оружейный салон «Литлджонс» на окраине города и купил автоматический пистолет сорок пятого калибра и две тысячи патронов. Наверное, он купил бы себе «АК-70», если бы их разрешали продавать в «Литлджонсе». Он собрался защищать своего форнита. От Джимми, от Гертруды, от Джейн. От них.
На следующее утро все происходило в соответствии с установившимся порядком. Джейн, правда, показалось, что Рег надел слишком толстый свитер для такого теплого дня, но она ничего ему не сказала. Свитер Рег надел, разумеется, из-за пистолета, который он, отправляясь гулять с собакой, сунул за пояс брюк.
Все происходило по-прежнему, за исключением того, что Рег дошел только до кафе, где он обычно пил кофе, Причем на этот раз он двинулся туда прямиком, не сворачивая и не останавливаясь поболтать. Он отвел щенка к задней двери, привязал поводок к перилам и околицей вернулся к своему дому.
Хорошо представляя себе распорядок дня своих молодых соседей, он заранее знал, что их не будет дома. Кроме того, он знал, где они держат запасной ключ. Открыв дверь и поднявшись наверх, Рег принялся наблюдать за своим домом.
В восемь сорок он увидел, как прибыла Гертруда Рулин. Не одна. С ней действительно был маленький мальчишка. Совершенно неукротимое поведение Джимми Рулина в первом классе почти мгновенно убедило учителя и школьного воспитателя, что для всех будет лучше (кроме, может быть, матери Джимми, которая не отказалась бы отдохнуть от него), если он подождет еще год. Джимми повторно оказался в детском саду, и на первую половину следующего года его записали в послеполуденную смену. Два детских сада в том районе, где жила Гертруда, были переполнены, а договориться с Торпами, чтобы работать у них после полудня, она не могла, так как с двух до четырех работала еще в одном доме на другом конце города.
Джейн без особой охоты, но все же разрешила Гертруде приводить Джимми с собой до тех пор, пока она не сумеет его куда-нибудь пристроить, или пока об этом не узнает Рег, что рано или поздно наверняка случилось бы.
Она думала, что Рег, может быть, не станет возражать: он так мило все воспринимал в последнее время. С другой стороны, с ним мог случиться приступ, и, если это произойдет, Гертруде придется куда-то пристраивать Джимми. Гертруда сказала, что все понимает. «И ради бога, — добавила Джейн, — пусть он ни в коем случае не трогает никакие вещи Рега». Гертруда сказала, что все будет в порядке: кабинет хозяина заперт и останется запертым…
Торп, должно быть, пересек два двора, как снайпер, пробирающийся по ничейной земле. Он видел, что Гертруда и Джейн стирают постельное белье на кухне, но не видел мальчишку. Подобравшись к дому, он двинулся вдоль боковой стены. В гостиной никого… В спальне никого… Джимми оказался в кабинете, где Рег с мрачной уверенностью и ожидал его увидеть. Лицо мальчишки горело от возбуждения, и Рег, видимо, впрямь решил, что перед ним наконец-то их настоящий агент.
Мальчишка держал в руке игрушечный лучемет, направляя его в сторону стола, и Рег слышал, как внутри машинки кричит Ракне.
Вы можете подумать, что я приписываю умершему свои субъективные домыслы, другими словами, выдумываю. Но это не так. С кухни и Гертруда, и Джейн отчетливо слышали завывание пластмассового «космического бластера» Джимми. Он носился с ним по дому, стреляя во все подряд, с самого первого дня, и Джейн с надеждой ожидала, что у игрушки вот-вот сядут батарейки. Звук они узнали безошибочно. И безошибочно определили, откуда он доносится — из кабинета Рега.
Мальчишка был настоящим сорванцом. Знаете такой тип? Если в доме есть комната, куда ему нельзя заходить, то он или попадет туда, или умрет от любопытства. На то, чтобы узнать, что Джейн держит ключ от кабинета Рега на каминной полке в гостиной, у него ушло немного времени. Бывал ли он там раньше? Думаю, да. Джейн припомнила, как она тремя или четырьмя днями раньше дала Джимми апельсин, а потом обнаружила апельсиновую кожуру под маленьким диванчиком в кабинете. Сам Рег апельсины не ел, уверяя, что они вызывают у него аллергию.
Джейн бросила обратно в раковину простыню, которую в тот момент полоскала, и бросилась в кабинет. Она слышала «вау-вау-вау» «космического бластера» и крик Джимми «Попался! Теперь не убежишь! Я вижу тебя через стекло!» И она говорила… Она говорила, что слышала еще какой-то крик. Тонкий, отчаянный, столь наполненный болью, что он был почти непереносим.
«Когда я услышала это, — сказала она, — я поняла, что мне придется уйти от Рега независимо от того, что случилось в действительности, потому что все эти старушечьи сказки оказались верными… и безумие — заразная болезнь. Потому что я сама слышала Ракне. Каким-то образом этот паршивец расстреливал Ракне, убивая его из двухдолларового игрушечного лучемета.
Дверь в кабинет была открыта, в замке торчал ключ. Позже в тот день я обратила внимание, что один из стульев в гостиной стоит у каминной полки и все сиденье выпачкано следами кроссовок Джимми. Сам он стоял, склонившись, у стола Рега. Рег пользовался старой конторской моделью пишущей машинки со стеклянными окошечками по бокам корпуса Джимми прижал дуло своего бластера к одному из окошек и палил внутрь пишущей машинки «Вау-вау-вау», фиолетовые отсветы пламени из машинки — все это внезапно заставило меня понять то, что Рег говорил об электричестве, потому что, хотя эта штука работала на самых обычных безобидных батарейках, я действительно вдруг почувствовала себя так, словно из лучемета вылетают волны губительного излучения, проникают мне в голову и выжигают мозг.
— Я вижу тебя! — кричал Джимми. Лицо его светилось самозабвенным мальчишеским ликованием — зрелище одновременно красивое, но и в чем-то страшное. — Ты не скроешься от Капитана Фьюче! Ты умрешь, пришелец!
И жалобный крик становился все слабее и тоньше.
— Джимми, немедленно прекрати! — взвизгнула я. Он подскочил от неожиданности. Потом повернулся, взглянул на меня, высунул язык и, прижав бластер к стеклянному окошку, снова начал стрелять. Снова «вау-вау-вау» и этот мерзкий фиолетовый свет.
По коридору бежала Гертруда, крича, чтобы он прекратил и немедленно убирался, и обещая ему трепку, какой он еще в жизни не получал… Но в этот момент входная дверь отлетела в сторону, и в прихожую с ревом ворвался Рег. Я взглянула на него всего один раз и тут же поняла, что он сошел с ума. В руке он держал пистолет.
— Не стреляйте в моего мальчика! — завизжала Гертруда и попыталась остановить его, но Рег одним ударом руки отбросил ее в сторону.
А Джимми, казалось, даже не замечал, что происходит. Он просто продолжал стрелять в пишущую машинку. Я видела, как пульсирует в темноте между клавишами машинки фиолетовый свет, и это напомнило мне электрическую дугу, про которую говорят, что на нее нельзя смотреть без специальных очков, потому что можно сжечь сетчатку глаз и ослепнуть.
Рег вбежал, в кабинет, сбив меня с ног.
— РАКНЕ! — закричал он. — ТЫ УБИВАЕШЬ РАКНЕ!
И когда он бросился через комнату, намереваясь, видимо, убить мальчишку, я еще успела подумать:
«Сколько же раз он побывал здесь, стреляя из своего бластера, пока мы с его матерью меняли постели на втором этаже или развешивали белье во дворе, где мы не могли слышать ни звука, издаваемого его игрушкой, ни крика этого существа… этого форнита…»
Джимми не остановился, даже когда Рег ворвался в кабинет. Он просто продолжал стрелять в пишущую машинку, словно знал, что это его последний шанс, и с тех пор я иногда думаю, может быть, Рег был прав насчет них тоже? Только они вроде как плавают вокруг, время от времени ныряют кому-нибудь в голову и заставляют этого человека делать всякую грязную работу, а потом выскакивают, и тот человек, в котором они жили, говорит удивленно «Я? Что я сделал?»
За секунду до того, как Рег добрался до Джимми, крик, доносившийся из пишущей машинки, превратился в короткий пронзительный вопль, и я увидела на внутренней стороне стекла разбрызганную кровь, словно то, что находилось там внутри, наконец просто взорвалось, как, люди говорят, должен взорваться живой зверек, если посадить его в микроволновую печь. Я знаю, как это дико звучит, но я видела кровь: она ударила сгустком в стекло и начала стекать вниз.
— Готов, — удовлетворенно произнес Джимми. — Я его…
В этот момент Рег отшвырнул его через всю комнату, и он ударился об стену. Бластер выпал у мальчишки из рук, грохнулся об пол и раскололся. Внутри, конечно, ничего, кроме пластика и батареек, не оказалось.
Рег заглянул в машинку и закричал. Не от боли или ярости, хотя ярости в этом крике тоже хватало. Сильнее всего в крике звучало отчаяние. Потом он повернулся к мальчишке: Джимми упал на пол, и чтобы там в него ни вселялось, если в него действительно что-то вселялось, ушло — теперь он был всего лишь испуганным шестилетним мальчишкой. Рег направил на него пистолет, и это последнее, что я помню».
Редактор допил содовую и осторожно поставил стакан в сторону.
— Гертруда Рулин и Джимми помнили, однако, достаточно, чтобы восстановить картину происшедшего, — сказал он. — Джейн закричала: «Рег, НЕТ!» Когда он обернулся, она поднялась на ноги и бросилась к нему. Он выстрелил, раздробив ей левый локоть, но она так и не отпустила Рега, а пока она пыталась удержать мужа, Гертруда Рулин позвала сына, и он бросился к ней.
Рег оттолкнул Джейн и снова выстрелил. Пуля царапнула по левой стороне ее черепа, и, пройди она на долю дюйма правее, Джейн была бы убита. Впрочем, если бы она не вмешалась, Рег, без сомнения, убил бы Джимми Рулина и, возможно, его мать.
Он выстрелил в мальчишку, когда тот бросился на руки матери в дверях кабинета. Пуля прошла через его левую ягодицу вниз, вышла из бедра, не задев кости, и зацепила лодыжку Гертруды Рулин. Было много крови, но никто серьезно не пострадал. Гертруда захлопнула дверь и потащила своего кричащего, истекающего кровью сына через коридор на улицу.
Редактор снова замолчал, задумавшись.
— Джейн или потеряла сознание к тому времени, или просто заставила себя забыть, что произошло дальше. Рег сел в кресло, приставил пистолет к середине лба и нажал на курок. Пуля не прошла сквозь мозг, оставив его на всю жизнь «растением», и не скользнула по внутренней поверхности черепа, вылетев без вреда с другой стороны. Несмотря на гибкость фантазии, последняя пуля оказалась твердой, как ей и положено быть. Мертвый, Рег упал на свою пишущую машинку.
Когда ворвалась полиция, они его так и нашли. Джейн сидела в дальнем углу в полубессознательном состоянии. Всю пишущую машинку залило кровью, внутри, видимо, тоже была кровь: при попадании в голову всегда много крови.
Но вся кровь, как оказалось, группы «0».
Группы Рега Торпа.
И это, леди и джентльмены, конец моего рассказа. Я уже не могу говорить, — действительно, голос редактора превратился в хриплый шепот.
Вечер закончился без обычной легкой болтовни напоследок и даже без неестественно веселых разговоров, которыми люди, бывает, пытаются прикрыть чрезмерную откровенность, возникшую за коктейлями, или по крайней мере замаскировать тот факт, что в определенный момент разговор стал более серьезным, чем допускает обстановка вечеринки.
Однако, провожая редактора до машины, писатель не смог удержаться от последнего вопроса:
— А сам рассказ? Что случилось с рассказом?
— Ты имеешь в виду рассказ Рега?..
— Да. «Балладу о гибкой пуле». Рассказ, из-за которого все это произошло. Он, собственно, и явился той «гибкой пулей», по крайней мере, если не для него, то для тебя. Что же, черт побери, случилось с этим великим рассказом?
Редактор открыл дверцу своего маленького голубого «чеветта» с наклейкой на заднем бампере: «Настоящие друзья не позволят пьяному гостю сесть за руль».
— Он не был опубликован. Если Рег держал копии, то он, видимо, уничтожил их, получив мое согласие на публикацию. Что, приняв во внимание параноидные фантазии про них, вполне вписывается в его характер.
Когда я свалился в Джексон-Ривер, у меня оставался оригинал рассказа и три фотокопии, все в картонной коробке. Если бы я положил ее в багажник, рассказ бы сохранился, потому что багажник машины даже не ушел под воду. Впрочем, если бы это случилось, листки бы потом высохли. Но я хотел, чтобы рассказ лежал рядом со мной, и положил коробку на соседнее с водительским сиденье. Когда я свалился в реку, окна машины были открыты, и листки… Я полагаю, они просто уплыли, и их унесло к морю. Мне гораздо легче и спокойнее верить в это, чем в то, что они сгнили вместе со всей остальной дрянью на дне реки, или что их сожрала рыба, или еще что-нибудь столь же эстетически непривлекательное. Верить в то, что их унесло в море, более романтично, хотя это и менее вероятный исход. Но, выбирая, во что верить, я все-таки сохраняю гибкость. Так сказать.
Редактор сел в машину и уехал. Писатель стоял, глядя ему вслед, пока огни машины не скрылись вдали, потом обернулся. Мег стояла у начала садовой дорожки, крепко обхватив себя руками, хотя в ночном воздухе все еще держалось тепло.
— Мы последние, — сказала она, нерешительно улыбаясь ему. — Пойдем в дом?
— Конечно.
На полпути к дому она остановилась и спросила:
— В твоей пишущей машинке нет форнита, Поль?
И писатель, который иногда, хотя не так уж и редко, задумывался о том, откуда же все-таки к нему приходят нужные слова, храбро ответил:
— Решительно нет.
Рука об руку они прошли в дом и закрыли за собой дверь, оставив ночь снаружи.

Джо Хилл

Первый сборник рассказов Джо Хилла, «Призраки двадцатого века», получил Британскую премию фэнтези, премию Международной гильдии хоррора и премию Брэма Стокера. Кроме того, в 2006 г. автор стал лауреатом Всемирной премии фэнтези за рассказ «Добровольное заключение», опубликованный в той же книге. Его первый роман, «Коробка в форме сердца», был напечатан издательствами «Уильям Морроу» в США и «Голланц» в Соединённом Королевстве и тепло встречен критикой.
Призрак двадцатого века

Чаще всего ее видят, когда зрительный зал практически полон. Есть история о человеке, который пришел на последний сеанс и обнаружил, что публики вокруг почти нет. Где-то посреди фильма он заметил: она сидит рядом с ним, хотя секунду назад кресло было свободно. Он посмотрел на нее. Она повернула голову и тоже взглянула на него. Из носа у нее текла кровь. Глаза большие, испуганные.
— У меня болит голова, — прошептала она. — Я выйду на минутку. Вы расскажете мне, что я пропущу?
И в этот момент человек осознал, что она бесплотна, как подвижный синий луч света, испускаемый кинопроектором.
Другая история о том, как в четверг вечером в «Роузбад» забрела компания молодых людей. Один из них сел рядом с одинокой женщиной, одетой в синее. Перед сеансом молодой человек решил завести разговор.
— Не знаете, что будут показывать завтра? — спросил он ее.
— Завтра в кинотеатре будет темно, — отвечает она. — Это последний сеанс.
Начался фильм, и она исчезла. А по дороге домой молодой человек попал в автокатастрофу и погиб.
Эти и многие другие легенды о «Роузбаде» — неправда… Такие сказки о привидениях придумывают люди, посмотревшие слишком много фильмов ужасов. Они уверены, что знают, какой должна быть настоящая история о призраках.
Алек Шелдон, одним из первых видевший Имоджен Гилкрист, владеет кинотеатром «Роузбад» и в свои семьдесят три нередко сам стоит за кинопроектором. После нескольких минут разговора с человеком Алек может точно определить, видел ее этот человек или нет. Но то, что он знает, он держит при себе и никогда никого публично не опровергает… Это повредило бы бизнесу.
Тем не менее Алек знает: если кто-то утверждает, будто она прозрачна, то на самом деле он ее не видел. Люди придумывают, что у нее из носа, ушей, глаз кровь лилась ручьем; что она умоляюще смотрела на них, просила их позвать кого-нибудь, просила помочь ей. Но она вовсе не истекает кровью, и если заговаривает с кем-то, то не для того, чтобы попросить позвать врача. Большинство выдумщиков начинают свои рассказы словами: «Вы не поверите, но я сейчас видел ее». Так и есть — Алек не верит им, хотя выслушает их с терпеливой, даже подбадривающей улыбкой.
Те, кто действительно встретил ее, не бросаются искать Алека, чтобы поделиться с ним. Обычно он сам их находит, когда они потерянно бродят на ослабевших ногах по пустому фойе кинотеатра. Они перенесли шок, они неважно себя чувствуют. Им хочется присесть. Они никогда не скажут: «Вы не поверите, что я сейчас видел». Событие еще слишком свежо в их памяти. Мысли о том, поверят им или нет, придут гораздо позднее. Зачастую они подавлены и безропотны. Когда Алек думает о том впечатлении, которое она производит на собеседников, он обычно вспоминает Стивена Гринберга, прохладным летним днем тысяча девятьсот шестьдесят третьего года вышедшего из кинозала посреди фильма «Птицы». Стивену было двенадцать лет, и пройдет еще двенадцать лет, прежде чем он станет знаменитым. В тот день он был не «золотым мальчиком», а просто мальчиком.
Алек прогуливался в переулке за «Роузбадом» с сигаретой во рту, когда услышал, как у него за спиной с лязгом распахнулась дверь пожарного выхода из кинозала. Он обернулся и увидел в дверном проеме долговязого парнишку — он просто стоял там, не выходя на улицу и не возвращаясь в зал. Мальчик щурился в резком белом свете солнца с растерянным и удивленным видом ребенка, только что пробудившегося от глубокого сна. Темноту за его спиной наполняло пронзительное чириканье тысяч воробьев. На фоне птичьего гомона Алек различил недовольные возгласы потревоженных зрителей.
— Эй, парень! Давай или туда, или сюда, — сказал он. — Ты впускаешь в зал свет.
Мальчик — Алек еще не знал его имени — повернул голову назад, в темноту зала. Спустя долгий миг он шагнул на крыльцо, и дверь за его спиной мягко закрылась на пневматических пружинах. Но дальше он не пошел и по-прежнему молчал. «Птицы» шли в «Роузбаде» уже две недели, и хотя с фильма порой уходили зрители, среди них никогда не бывало двенадцатилетних мальчишек. Это один из тех фильмов, каких мальчишки ждут годами, но… кто знает? Может, у парня слабый желудок.
— Я забыл в зале свою колу, — произнес мальчик отстраненным, ничего не выражающим голосом. — В бутылке еще много осталось.
— Хочешь вернуться за ней?
— Нет.
И когда мальчик обратил на него яркие от испуга глаза, Алек понял. Он докурил сигарету, выбросил окурок.
— Со мной сидела мертвая дама, — выпалил паренек.
Алек кивнул.
— Она говорила со мной.
— Что она сказала? — спросил Алек и снова взглянул на мальчика.
У того глаза стали круглыми от неверия в случившееся.
— Она оказала, что ей нужно с кем-то поговорить. Что если фильм ей нравится, она просто не может молчать.
Алек знает: она заговаривает с людьми, когда хочет поделиться впечатлением о фильмах. Обычно она обращается к мужчинам, но иногда заводит беседу и с женщинами, самая известная из которых — Луиз Вайзель. Алек давно уже разработал теорию о том, почему она является людям. Много лет он ведет записи в желтом блокноте. У него составлен список всех, кому она являлась, с пометкой о фильме и о дате: Лиланд Кинг, «Гарольд и Мод», 1972; Джоэл Харлоу, «Голова-ластик», 1977; Хэл Лэш, «Просто кровь»,1984, и многие другие. С годами у Алека сформировалось довольно четкое представление о том, при каких условиях ее появление наиболее вероятно, однако детали теории постоянно пересматриваются.
В молодости он постоянно думал о ней, осознанно или подспудно. Она была его первым и самым сильным наваждением. Затем Алек ненадолго отвлекся — когда кинотеатр начал пользоваться популярностью, а его владелец стал уважаемым бизнесменом, приобрел вес в обществе, в торговой палате и в городском совете. В те дни он неделями не вспоминал о ней, и только если кто-нибудь видел ее — или притворялся, что видел, — старое наваждение накатывало с новой силой.
Но после развода (дом он оставил жене, а сам переехал в маленькую квартирку под кинозалом), почти совпавшего с открытием на окраине города восьмиэкранного киноцентра, Алека снова стали преследовать навязчивые мысли. Правда, не столько о ней, сколько о самом кинотеатре. (Но какая разница? Никакой, считал Алек: мысли о кино всегда приводят его к мыслям о ней.) Он никогда не предполагал, что когда-нибудь станет таким старым и заработает столько денег. Теперь он плохо спит, потому что в голове бурлят идеи — сумасшедшие, отчаянные идеи — о том, как удержать кинотеатр на плаву. По ночам он не может отвлечься от мыслей о доходах, расходах, персонале, ликвидном имуществе. А когда он устает думать о деньгах, он начинает думать о том, что его ждет, если кинотеатр закроется. Воображение рисует ему дом престарелых: матрасы, воняющие мазью от боли в суставах, и сотня чудаковатых беззубых стариков, днями напролет сидящих перед телевизором в душной общей комнате. Он представляет себе место, где он поблекнет постепенно и безвольно, как линяют обои на ярком свете.
Ужасная картина. Но еще страшнее вообразить, что станет с ней, когда «Роузбад» закроется. Он видит кинозал без кресел — пустое гулкое помещение, горки пыли в углах, окаменевшие комки жевательной резинки, намертво приставшие к бетонному полу. По ночам сюда проникают местные подростки, чтобы выпить и заняться сексом. Он видит разбросанные бутылки, безграмотные граффити на стенах и одинокий использованный презерватив перед сценой. Он видит заброшенное и испоганенное пространство, где ей суждено выцвести в ничто.
Или не суждено… и это худшее из его опасений.

Алек впервые увидел ее и говорил с ней, когда ему было шестнадцать. Через шесть дней после того, как узнал о гибели старшего брата где-то на юге Тихого океана. Президент Трумэн прислал семье письмо с соболезнованиями. Это было стандартное письмо, но внизу страницы Трумэн расписался собственноручно. Алек тогда не плакал. Неделю он провел в состоянии шока, как понял много лет спустя. Он потерял самого дорогого человека в мире, что глубоко травмировало его, но в тысяча девятьсот сорок пятом году никто не использовал слово «травма» применительно к чувствам. Единственный шок, о котором тогда говорили, — это контузия.
По утрам он говорил матери, будто идет на занятия. Но в школу он в те дни не ходил. Он бродил по центру города в поисках неприятностей. Он воровал в закусочных шоколадки и ел их на заброшенной обувной фабрике — ее закрыли, потому что все мужчины сражались или во Франции, или на Тихом океане. Перевозбужденный поступлением сахара в кровь, он швырял в окна камни, отрабатывая технику броска.
Однажды он забрел в переулок позади «Роузбада» и заметил, что вход в кинозал закрыт неплотно. Створка двери, выходящая в переулок, представляла собой гладкий лист металла без ручки или единого выступа, но Алек сумел подцепить край ногтями, и дверь подалась. Время было дневное, и зал заполняли дети до десяти лет и их мамаши. Пожарный выход, сквозь который он проник внутрь, располагался в середине зала — там небольшое углубление в стене скрывала тень. Никто не видел, как он вошел. Алек прошмыгнул вдоль прохода к задним рядам, где разглядел несколько свободных мест.
— Джимми Стюарт отправился на Тихий океан, — сказал ему брат Рэй, когда приезжал в отпуск в последний раз. Они перекидывались мячом на заднем дворе. — И сейчас, наверное, мистер Смит выколачивает из Токио красное дерьмо ковровой бомбежкой. Как тебе такая сумасшедшая идея?
Рэй называл себя фанатом кино. Вместе с Алеком они сходили на все фильмы, что крутили во время его месячного отпуска: «Батаан», «Армия Донована», «Идти своим путем».
Теперь в зале «Роузбад» Алек смотрел киножурнал: очередную серию похождений поющего ковбоя с длинными ресницами и темными, почти черными губами. Это было неинтересно, Алек ковырял в носу и размышлял о том, как бы раздобыть кока-колы без денег. Наконец начался фильм.
В первые секунды Алек не мог понять, что это за дурацкое кино, а потом пришел в уныние: судя по началу, он попал на мюзикл. На синем экране появилась сцена, куда один за другим вышли оркестранты. Перед музыкантами встал человек в накрахмаленной рубашке и стал вещать о том, какое небывалое доселе развлечение предстоит зрителям. Когда речь зашла о киностудии Уолта Диснея и художниках, Алек втянул голову в плечи и стал потихоньку сползать вниз по сиденью. Оркестр грянул всеми своими струнными и духовыми что-то драматическое. В следующее мгновение явью стали самые страшные опасения Алека: это был не просто мюзикл — это был мультипликационный мюзикл. Ну разумеется, как же он сразу не догадался: зал набит детворой, время три часа пополудни, середина недели, а в качестве журнала показывают сериал о напомаженном ковбое, распевающем сладенькие песенки про высокогорные равнины. Само собой, за этим мог следовать только мультфильм.
Через некоторое время он все же приподнял голову и украдкой глянул на экран, а потом уже не отрывал глаз от странной абстрактной анимации: серебряные капли дождя на фоне клубов дыма, лучи расплавленного света, пересекающие пепельное небо. Он выпрямился и уселся поудобнее. В своих чувствах он пока не мог разобраться: ему скучно, но в то же время он увлечен, почти очарован. Трудно оторваться от экрана. Видеоряд лился на него непрерывным гипнотическим потоком: сполохи красного света, кружение звезд, царство облаков, окрашенных алым сиянием закатного солнца.
Вокруг Алека ерзали на складных сиденьях малыши. Девочка спросила громким шепотом: «Мама, а когда начнется про Микки?» Для детей такой необычный мультфильм был чем-то вроде урока в школе. А Алек тем временем вытянулся в струнку и даже наклонился немного вперед, положив руки на колени. Началась вторая часть мультфильма, оркестр от Баха перешел к Чайковскому. Перед завороженным взором порхали с ветки на ветку хрупкие феи в темном лесу. Они касались волшебными палочками цветов и нитей паутины, набрасывая на них сверкающее покрывало росы. Озадаченный и потрясенный Алек следил за их беззаботным полетом с каким-то странным томлением. Неожиданно для себя он понял, что готов сидеть и смотреть этот фильм вечно.
— Я могла бы сидеть здесь вечно, — прошептал кто-то рядом с ним. Голос был девичьим. — Сидела бы, смотрела и никуда бы не уходила.
Он понятия не имел, что рядом кто-то есть, и вздрогнул, услышав голос так близко. Когда Алек садился, ему казалось — нет, он был уверен, — что кресла по обе стороны от него пусты. Он повернул голову.
Она была немного старше его — всего на несколько лет. Алек не дал бы ей больше двадцати. Его с первого взгляда поразило, какая она хорошенькая. Сердце Алека забилось быстрее при мысли о том, что с ним заговорила такая девушка. Он мысленно пригрозил себе: «Попробуй только все испортить!» Но она на него не смотрела, увлеченная фильмом. На губах ее плавала улыбка — восхищенная и по-детски удивленная. Алек отчаянно хотел сказать что-нибудь умное, но все слова и мысли куда-то улетучились.
Она склонилась в его сторону, не отрывая глаз от экрана, и левой ладонью слегка прикоснулась к его руке, лежащей на подлокотнике.
— Извини, что мешаю тебе смотреть, — шепнула она. — Когда фильм мне нравится, я просто не могу молчать. Ничего не могу с собой поделать.
В следующий миг, почти одновременно, до сознания Алека дошли две вещи. Во-первых, ее ладонь была ледяной: даже через свитер он почувствовал могильный холод ее пальцев и немного испугался. Во-вторых, на ее верхней губе, под левой ноздрей, он заметил каплю крови.
— У тебя из носа кровь идет, — сказал он слишком громко, как ему показалось.
И тут же пожалел о своих словах. Человеку дается один шанс произвести впечатление на такую красотку, как эта. Надо было предложить ей платок или салфетку, чтобы она вытерла кровь. Небрежно пробормотать в манере Синатры: «Ты в крови, держи». Он сунул руки в карманы, нащупывая что-нибудь подходящее, но ничего не нашлось.
Но она как будто не слышала его — во всяком случае, никак не отреагировала. С рассеянным видом девушка провела под носом тыльной стороной ладони, размазав пятно крови… и Алек замер, как сидел, с руками в карманах, глядя на нее. Только сейчас до него дошло: с девушкой, сидящей рядом, что-то не так, и во всей этой сцене есть нечто неправильное. Он инстинктивно отодвинулся, даже не давая себе в этом отчета.
Она рассмеялась происходящему на экране. Голос у нее был тихий, с придыханием. Потом она наклонилась к Алеку и прошептала:
— Этот фильм совершенно не для детей. Гарри Парселлс обожает кинотеатр, но он крутит не те фильмы. Гарри Парселлс — владелец «Роузбада».
Под ее левой ноздрей появился свежий потек крови. Красная дорожка быстро добежала до губы, но внимание Алека уже привлекло кое-что другое. Они сидели прямо под лучом проектора, и в синем столбе света у них над головами кружились мотыльки и другие насекомые. Одна мушка присела на щеку девушки. Та не заметила, и Алек не стал говорить ей об этом. Ему не хватало воздуха, чтобы вымолвить хотя бы одно слово. Девушка продолжала:
— Он думает, что мультик детям обязательно понравится. Забавно — он так любит кино и так мало о нем знает. Но ему недолго осталось управлять кинотеатром.
Девушка взглянула на собеседника и улыбнулась. У нее уже зубы запачкались кровью. Алек не мог подняться. Вторая мушка, цвета слоновой кости, приземлилась около изящной ушной раковины девушки.
— Твоему брату Рэю этот фильм тоже понравился бы, — сказала она.
— Уходи, — хриплым шепотом выдавил Алек.
— Твое место здесь, Алек, — сказала она. — Здесь, рядом со мной.
Он наконец обрел способность двигаться и оторвал свое тело от кресла. Первая моль заползла ей в волосы. Ему показалось, что он слышит слабый стон — свой? Пока он пятился от нее, она не отрываясь следила за ним. Через несколько футов он споткнулся о чьи-то ноги и услышал, как возмущенно вскрикнул ребенок. На миг он перевел взгляд от девушки на полноватого мальчишку в футболке, воззрившегося на него с весьма красноречивым выражением лица: «Смотри, куда прешь, тупица».
Алек снова посмотрел на девушку: теперь она полулежала, откинувшись на спинку, положив голову на левое плечо. Ее ноги непристойно раскинулись. Из носа тянулись широкие высохшие полоски крови, охватывая тонкогубый рот двумя скобками. Глаза закатились, обнажив белки. Рядом валялась опрокинутая картонка попкорна.
Алек подумал, что сейчас закричит. Но он не закричал. Девушка была абсолютно неподвижна. Он снова посмотрел на толстого мальчика, о ноги которого споткнулся. Тот бросил взгляд на сиденья за спиной, где сидела мертвая девушка, и вопросительно уставился на Алека, изогнув уголок рта в насмешливой ухмылке.
— Сэр, — сказала женщина, — по-видимому, мать толстого парнишки. — Проходите быстрее, пожалуйста! Мы хотели бы посмотреть фильм.
Алек бросил еще один взгляд в сторону мертвой девушки. Ее кресло оказалось пустым, сиденье сложено. Он стал пробираться к выходу, утыкаясь в колени, чуть не падая, хватаясь за руки чужих людей, чтобы удержать равновесие. Внезапно весь зал взорвался радостными возгласами и аплодисментами. У него чуть сердце не выскочило из груди. Он вскрикнул и вскинул глаза на экран. Там появился Микки в просторном красном одеянии, долгожданный Микки.
Он оказался в проходе, доковылял до обитых толстой кожей дверей, вышел в фойе. Яркий полуденный свет заставил его зажмуриться. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет. Затем на плечо легла чья-то ладонь. Алека повернули и провели через коридор к лестнице, ведущей на балкон. Он сел на нижнюю ступеньку — скорее упал, а не сел.
— Посиди немного, — сказали ему. — Не вставай. Дыши глубже. Тебя не стошнит, как ты думаешь?
Алек покачал головой.
— Если все-таки тошнит, прошу тебя потерпеть немного, а я принесу пакет. Этот ковер плохо чистится. А если зрители учуют запах рвоты, покупать попкорн им вряд ли захочется. — Тот, кто говорил это, постоял рядом с Алеком, потом без слов развернулся и ушел. Появился он через минуту или около того. — Вот, держи. За счет заведения. Пей медленными глотками. Содовая хорошо действует на желудок.
Алек сжал в пальцах вощеный стаканчик, усыпанный бисером холодного конденсата, нащупал губами соломинку, втянул в себя глоток ледяной колы, колючей от пузырьков. Потом открыл глаза. Он увидел перед собой высокого и сутулого мужчину с обвислым валиком сала на талии. Темные волосы пострижены ежиком, а глаза за чрезмерно толстыми стеклами очков казались маленькими, бледными и тревожными. Брюки этот человек подтянул слишком высоко, почти до пупка.
Алек сказал:
— Там мертвая девушка.
Своего голоса он не узнал.
Лицо крупного мужчины разом побелело, и он горестно поглядел на дверь, ведущую в зал.
— Раньше она никогда не приходила на дневные сеансы. Я надеялся, что только вечерами, надеялся… Боже праведный, это же детский фильм! Что же она делает со мной?..
Алек открыл рот, не зная еще, что хочет сказать — наверное, что-нибудь о девушке, — но вместо этого изо рта его вырвались другие слова:
— Фильм совсем не детский.
Мужчина посмотрел на него со сдержанным негодованием:
— Разумеется, детский. Это же Уолт Дисней.
Алек смерил его задумчивым взглядом, потом спросил:
— Вы, должно быть, Гарри Парселлс?
— Да. Откуда ты знаешь?
— Догадался, — ответил Алек. — Спасибо за колу.

Следуя за Гарри Парселлсом, Алек обогнул торговый прилавок, вошел в дверь и оказался перед лестничным пролетом, ведущим куда-то вверх. Гарри открыл еще одну дверь и провел Алека в маленький кабинет, заставленный мебелью. На полу стояли стопки металлических коробок с пленками. Все стены сплошным ковром покрывали блеклые афиши, местами налезающие одна на другую: «Город мальчиков», «Дэвид Копперфилд», «Унесенные ветром».
— Мне очень жаль, что она напугала тебя, — сказал Гарри, рухнув в кресло позади письменного стола. — Ты точно в порядке? Выглядишь, честно говоря, неважно.
— Кто она такая?
— У нее в мозгу что-то взорвалось, — ответил Гарри и приставил к левому виску палец, словно дуло пистолета. — Четыре года назад. На «Волшебнике страны Оз». На премьере. Это ужасно. Она все время приходила сюда. Была моим самым постоянным клиентом. Мы разговаривали с ней, подшучивали друг над другом… — Он смолк, растерянный и огорченный, потом сжал свои пухлые ладони, положил их на стол перед собой и закончил: — А теперь она пытается меня разорить.
— Вы видели ее, — сказал Алек.
Это был не вопрос.
Гарри кивнул.
— Через несколько месяцев после того, как она умерла. Она тогда сказала мне, что я не на своем месте. Не знаю, почему она хочет заставить меня покинуть «Роузбад», ведь при жизни мы с ней отлично ладили. Она и тебе сказала, чтобы ты уходил?
— Зачем она здесь? — вместо ответа спросил Алек.
Голос его оставался по-прежнему хриплым, а вопрос прозвучал странно.
Гарри воззрился на него сквозь толстые стекла очков с выражением полного непонимания. Потом он покачал головой и ответил:
— Она несчастна. Она умерла, так и не досмотрев «Волшебника страны Оз», и никак не может забыть об этом. Я понимаю. Это хороший фильм. Я бы тоже чувствовал себя обделенным.
— Эй! — крикнул кто-то в фойе. — Есть кто-нибудь?
— Сейчас иду! — отозвался Гарри. Со страдальческим видом он пояснил Алеку: — Девушка, что работала у меня продавщицей, вчера сказала, что уходит. И не предупредила заранее.
— Из-за привидения?
— Господи, нет! Просто однажды один из ее накладных ногтей попал в попкорн, и я запретил ей носить их. Кому понравится найти в своем попкорне ноготь? А она сказала, что в кино приходит много ее знакомых парней, и если ей нельзя носить накладные ногти, то она отказывается работать. Так что теперь я все делаю сам, — Гарри говорил это, уже выходя из-за стола. В одной руке он держал газетную вырезку. Он протянул ее юноше: — Почитай, тебе все станет понятно. — Потом он посмотрел на Алека странным взглядом — не то чтобы с угрозой, но с неким предостережением: — Только не вздумай сбежать! Нам еще надо кое-что обсудить.
Гарри вышел, а Алек еще некоторое время раздумывал, что означал его непонятный взгляд. Потом он вспомнил про газетную вырезку. Там оказался некролог — ее некролог. Бумага была мятой, края истерлись, чернила выцвели. Похоже, эту вырезку частенько брали в руки и перечитывали. Девушку звали Имоджен Гилкрист, умерла она в девятнадцать лет, работала в магазине канцелярских товаров. Ее родители Кольм и Мэри, а также другие члены семьи рассказывали о ее веселом смехе и заразительном чувстве юмора. О том, как сильно она любила кино. Она могла назвать каждого из актеров, снимавшихся в любой виденной ею картине, — это стало игрой среди ее друзей. Она знала даже тех, что произносили одну фразу за целый фильм. В старших классах ее выбрали президентом театрального клуба, она играла почти во всех пьесах, делала декорации, управлялась с освещением сцены. «Я всегда верил, что из нее получится настоящая кинозвезда, — говорил ее преподаватель актерского мастерства. — С таким смехом и такой внешностью достаточно было бы навести на нее камеру, и она сразу стала бы знаменитой».
Алек закончил читать и оглянулся вокруг. Гарри еще не возвратился. Тогда юноша снова перечитал некролог. Потер между большим и указательным пальцами уголок газетной бумаги. От несправедливости такой смерти у него перехватило дыхание, глаза вдруг защипало. Недоверчиво прислушиваясь к себе, Алек понял: как это ни смешно, он вот-вот заплачет. Страшно осознавать, что живешь в мире, где девятнадцатилетняя девушка, полная жизни и веселья, может погибнуть вот так, без причины. Сильное чувство, охватившее его, было не совсем оправдано — ведь он не знал Имоджен при жизни. Но все стало на свои места, едва он вспомнил Рэя, письмо Трумэна и слова «храбро сражался», «защищал свободу», «Америка гордится им».
Он вспомнил о том, как Рэй водил его на «Армию Донована» в этот самый кинотеатр, и они сидели рядом, закинув ноги на спинки кресел перед собой и касаясь друг друга плечами.
«Только глянь на Джона Уэйна, — говорил Рэй. — Ему понадобится два бомбардировщика: один, чтобы везти его самого, а второй — чтобы везти его яйца».
Жжение в глазах стало невыносимым, каждый вдох причинял боль. Оставалось лишь утирать мокрый нос и изо всех сил стараться плакать беззвучно.
Наконец он промокнул слезы рукавом рубашки, положил некролог на стол Гарри Парселлса и внимательнее оглядел кабинет. Афиши, стопки круглых коробок… В самом углу он заметил обрывок пленки — кадров восемь, не больше.
«Интересно, из какого это фильма?» — подумал он и поднял обрывок с пола, чтобы рассмотреть поближе.
Он различил на кадрах девушку, которая закрывала глаза и поднимала лицо — каждый кадр едва отличается от следующего, — чтобы поцеловать мужчину, крепко сжимающего ее в объятиях. Она отдавала себя ему. Алек захотел, чтобы и его когда-нибудь вот так поцеловали. Тот факт, что у него в руках находился кусок настоящего фильма, глубоко взволновал его. Не думая, он сунул обрывок в карман.
Он еще немного побродил по кабинету и вышел в коридор, на лестничную площадку. Он выглянул в фойе, ожидая увидеть Гарри за прилавком, занятого обслуживанием клиентов. Но там никого не было. Алек постоял, раздумывая, где искать владельца кинотеатра. Пока он колебался в нерешительности, с верхней площадки лестницы донесся тихий стрекот. Закинув голову кверху, он прислушался, и тут до него дошло — кинопроектор. Гарри менял ленту.
Алек поднялся по ступенькам и вошел в проекционную кабину — темное маленькое помещение с низким потолком. Через два квадратных окна открывался вид сверху на весь кинозал. В одном из окон был установлен проектор — большая машина из полированной нержавеющей стали с надписью «Витафон» на боку. С правой стороны от механизма стоял сам Гарри, склонившись вперед и глядя в то же самое окно, куда направлял свой луч проектор. Он услышал, как вошел Алек, и бросил в его сторону короткий взгляд. Алек ожидал, что сейчас ему велят выйти, но Гарри ничего не сказал, только кивнул и вернулся к молчаливому наблюдению за залом.
Осторожно, нащупывая в полумраке каждый шаг, Алек приблизился к «Витафону». Слева от проектора находилось второе окно. Алек постоял перед ним, набираясь смелости, а потом придвинул лицо к стеклу и заглянул в разверстое под ним темное пространство зала.
Изображение на экране заливало зрительный зал полуночной синевой: снова дирижер и силуэты музыкантов за его спиной. Ведущий объявлял следующий номер. Алек посмотрел вниз и пробежал глазами по рядам кресел. Найти место, где он недавно сидел, было нетрудно: несколько пустых сидений в правом дальнем углу. Он смутно надеялся снова увидеть ее: наполовину сползшую с кресла, с поднятой к потолку головой, с лицом в крови. Может быть, глаза ее обращены в его сторону? Мысль о том, что он увидит ее, наполняла Алека и ужасом, и странным нервным возбуждением. Убедившись, что в зале ее нет, он удивился охватившему его разочарованию.
Зазвучала музыка: сначала пронзительные вибрации скрипок, то взмывающие на невероятную высоту, то падающие вниз, затем со стороны духовых инструментов раздалась серия грозных взрывов, почти военных. Внимание Алека вновь привлек фильм, он отвел взгляд от кресел — и больше не сводил глаз с экрана. Его пробрала ледяная дрожь. По рукам побежали мурашки. На экране из могил восставали мертвые, армия белых водянистых призраков вытекала из земли в ночь. С вершины горы их призывал демон с квадратными плечами. Они шли к нему, и обрывки белых одежд на изможденных телах трепетали на ветру, а лица искажались тревогой и болью. Алек не дыша следил за ними, а внутри него росло и ширилось ощущение потрясения и изумления.
Демон расщепил гору надвое — открылся ад. Заплясали языки пламени, запрыгали в танце проклятые, и Алек понял, что это про войну. Этот эпизод — о его брате, ни за что погибшем на юге Тихого океана («Америка гордится им»), о телах солдат, истерзанных и обезображенных, что качаются в прибрежном прибое где-то далеко на востоке, разбухая и пропитываясь водой. Это об Имоджен Гилкрист, что любила смотреть кино и умерла, раскинув ноги, с переполненным кровью мозгом — а ведь ей было всего девятнадцать и ее родителей зовут Кольм и Мэри. Это о молодых людях, о молодых здоровых телах, в которых проделывают дыры и откуда толчками выливается жизнь, хотя не осуществлена ни одна их мечта и не покорена ни одна вершина.
О тех молодых людях, любящих и любимых, что уходят и не возвращаются, а после них остаются лишь жалкие памятки вроде этих: «Я молюсь сегодня вместе с вами. Гарри Трумэн» или «Я всегда верил, что из нее выйдет настоящая кинозвезда».
Где-то вдалеке прозвонил церковный колокол. Алек очнулся от мыслей. Оказалось, колокольный звон был частью фильма. Мертвые таяли. Мрачный плечистый демон закрылся своими широкими черными крыльями, спрятал лицо от наступающего рассвета. Под горой потянулась цепочка людей с неяркими фонарями в руках. Музыка нежно пульсировала. Небо окрасилось холодным голубым блеском, налилось светом — сиянием восхода, пробивающегося сквозь ветви берез и сосен. Алек следил за этими образами с чувством, близким к религиозному экстазу, пока фильм не закончился.
— «Дамбо» мне понравился больше, — заметил Гарри.
Он щелкнул выключателем, и под потолком загорелась лампочка без абажура, залив проекционную резким белым светом. Последние метры пленки проскочили через нутро «Витафона» и появились с другой стороны, намотанные на одну из бобин. Освободившийся конец пленки еще некоторое время мотался по кругу: шлеп, шлеп, шлеп. Потом Гарри выключил проектор и взглянул поверх корпуса на Алека.
— Вижу, тебе лучше. Уже не такой бледный.
— О чем вы хотели поговорить?
Алек припомнил непонятный взгляд-предостережение, которым сопровождалась просьба Гарри подождать его возвращения, и испугался: а вдруг Гарри каким-то образом узнал, что он проник в зал без билета. Не грозят ли ему теперь неприятности? Но Гарри заговорил о другом:
— Я готов вернуть стоимость билета или дать два бесплатных приглашения на любой фильм по твоему выбору. Это максимум, что я могу предложить.
Алек не сразу понял, о чем речь. Озадаченно помолчав, он спросил:
— За что?
— За что? За то, чтобы ты молчал. Ты представляешь, что станет с кинотеатром, если про нее узнают? У меня есть основания полагать, что люди не захотят платить деньги, если в темноте им станет являться болтливая мертвая девушка.
Алек недоуменно покачал головой. Как странно! Гарри думает, будто зрителей напугает весть о призраках в «Роузбаде». Лично он рассчитывал бы на обратный эффект. Люди охотно заплатят за возможность немного испугаться — иначе фильмы ужасов не имели бы такой популярности.
И тут Алек вспомнил, что Имоджен Гилкрист сказала ему про Гарри Парселлса: «Ему недолго осталось владеть кинотеатром».
— Так что тебе больше нравится, — спросил Гарри, — бесплатные приглашения?
Алек мотнул головой.
— Ну, держи деньги за билет.
— Не надо.
Гарри застыл с раскрытым бумажником в руках и бросил на Алека удивленный, подозрительный взгляд.
— Тогда что же?
— Как насчет работы? Вам вроде нужен человек, чтобы продавать попкорн, — предложил Алек. — Обещаю накладные ногти на работу не носить.
Гарри долго смотрел на него, не отвечая, потом медленно убрал бумажник в задний карман брюк.
— А по выходным ты согласен работать? — спросил он.

В октябре Алек узнаёт, что Стивен Гринберг снова в Нью-Гэмпшире. Он приехал, чтобы снять на территории академии «Филлипс Эксетер» несколько сцен для своего нового фильма с Томом Хэнксом и Хэйли Джоэлом Осментом — про непонятого учителя, вдохновляющего своих гениальных, но беспокойных учеников. Больше никакой информации не требовалось, Алек и так с большой долей уверенности мог предполагать, что Стивен на пути к очередной статуэтке «Оскара». Но в душе Алек предпочитал ранние фильмы Стивена — фантастику и триллеры.
Он думает, не съездить ли в академию. Может, удастся пробраться и посмотреть на съемки? Он мог бы сказать: «Ну да, разумеется, я знавал Стивена, когда он был еще мальчишкой». Может, ему даже позволят поговорить с самим Стивеном. Хотя в этой части Новой Англии сотни людей вправе утверждать, что в свое время знавали Гринберга, а Алек знаком с ним весьма поверхностно. Они лишь однажды разговаривали — в тот день, когда Стивен увидел ее. Раньше — ничего; потом — почти ничего.
Поэтому звонок от персонального ассистента Стивена в пятницу после обеда, уже в конце месяца, становится сюрпризом для Алека. Женщина с бодрым жизнерадостным голосом называет себя Марсией. Она хочет сообщить Алеку, что Стивен пожелал встретиться с ним, и не мог бы Алек заехать — в воскресенье утром, если удобно, — в главное здание академии. Для него будет приготовлен пропуск. Они надеются увидеть его в десять ноль-ноль на территории академии. Соединение прерывается. И только после окончания разговора Алек понимает, что получил не столько приглашение, сколько приказ.
В главном здании Алека встречает один из ассистентов — парень с козлиной бородкой — и проводит туда, где ведутся съемки. Алек присоединяется к группе из двух-трех десятков человек и с небольшого расстояния наблюдает, как Хэнкс и Осмент идут по зеленой лужайке, усыпанной опавшими листьями. Хэнкс задумчиво кивает, а Осмент говорит что-то и жестикулирует. Перед ними едет тележка, на ней два человека и съемочное оборудование, саму тележку катят еще двое мужчин. Стивен в окружении нескольких человек стоит чуть в стороне и просматривает на мониторе отснятый материал. Алеку никогда раньше не доводилось бывать на съемочной площадке, и он с огромным удовольствием следит за работой профессиональных выдумщиков и притворщиков.
Добившись желаемого результата и поговорив несколько минут с Хэнксом, Стивен шагает к группе людей, где находится Алек. На лице Стивена застенчивое, просительное выражение. Он видит Алека, и его губы растягиваются в улыбке, открывая редкие зубы; он взмахивает рукой и на миг становится очень похожим на прежнего долговязого мальчугана. Он спрашивает, не хочет ли Алек прогуляться с ним до кафетерия, перекусить хот-догом и выпить содовой.
По пути в кафетерий Стивен ведет себя нервно, играет мелочью в кармане и молча поглядывает на Алека. Алек догадывается, что режиссер хочет побеседовать об Имоджен, но не знает, с чего начать. Когда Стивен наконец начинает речь, он сначала говорит о «Роузбаде»: о том, как любил этот кинотеатр, о великих фильмах, которые он там видел. Алек улыбается и кивает, но на самом деле он поражен тем, до какой степени Стивен обманывает себя. Ведь после «Птиц» он так и не вернулся в зал. Он не смотрел в «Роузбаде» ни одного из тех фильмов, что сейчас перечисляет.
В конце концов Стивен решается:
— А что будет с кинотеатром, когда ты уйдешь на пенсию? Я, конечно, не имею в виду, что тебе пора на пенсию! Просто я хочу сказать… как ты считаешь, надолго ли еще он останется в твоей власти?
— Недолго, — отвечает Алек, — это правда.
Но больше ничего не добавляет. Он озабочен тем, чтобы не уронить достоинства просьбой о помощи — хотя подозревает, что именно за этим и пришел сюда. После того телефонного разговора с Марсией он мечтал о встрече со Стивеном о том, что они поговорят о «Роузбаде» и Стивен, такой богатый и любящий кино, согласится бросить Алеку спасательный круг.
— Старые кинотеатры — это национальное достояние, — говорит Стивен. — В это трудно поверить, но я купил парочку почти разорившихся кинозалов. И возвращаю их к жизни. Я бы хотел сделать что-то подобное и с «Роузбадом», знаешь ли. Есть у меня такая мечта.
Вот шанс, вот возможность, на которую так надеялся — хотя и не признавался в этом даже себе — Алек. Но вместо того, чтобы рассказать о плачевном состоянии «Роузбада», Алек меняет тему… Ему не хватает духу совершить необходимое.
— Какие у тебя планы на будущее? — спрашивает Алек.
— После этого фильма? Подумываю над одним римейком, — отвечает Стивен и снова искоса бросает на Алека неуверенный взгляд. — Ни за что не угадаешь, какой. — Потом он внезапно притрагивается к руке Алека. — Этот приезд в Нью-Гэмпшир всколыхнул во мне кое-какие воспоминания. Мне приснилась наша старая знакомая, представляешь?
— Наша старая… — начинает Алек, а потом понимает, о ком говорит Стивен.
— Мне приснилось, будто кинотеатр закрыт. На главном входе висит цепь, окна заколочены. Мне приснилось, что я слышу, как внутри кто-то плачет. — Стивен смущенно улыбается. — Забавно, правда?
Домой Алек едет в холодном поту, растревоженный. Он не понимает, почему он ничего не сказал, почему не смог ничего сказать. Гринберг явно хотел помочь с деньгами, чуть ли не просил разрешения. С горечью Алек приходит к выводу, что он превратился в глупого и бесполезного старика.
В кинотеатре его ожидают девять сообщений на автоответчике. Первое — от Луиз Вайзель. От нее Алек не получал вестей уже много лет. В ее голосе напряженность:
— Привет, Алек, это Луиз Вайзель из Бостонского университета.
Как будто он мог забыть, кто она такая. Луиз видела Имоджен Гилкрист на сеансе «Полуночного ковбоя», а сейчас преподает документальное кино. Алек знает, что две эти вещи связаны — как и Стивен Гринберг не случайно стал тем, кем стал.
— Перезвони мне, ладно? Я хотела поговорить с тобой о… ну… Короче, позвони. — Потом она смеется, но как-то странно, почти испуганно, и говорит: — Это невероятно. — Тяжело вздыхает. — В общем, я хотела узнать, как дела в «Роузбаде». Мне кажется — плохо. Жду звонка.
Следующий звонок — от Даны Луэллин, что видела Имоджен на сеансе «Дикой банды». Третий — от Майка Леонарда — ему Имоджен явилась во время «Американских граффити». Потом позвонил Дарен Кэмпбелл, встретивший ее на «Бешеных псах». Кто-то из них говорит, будто видел сон, похожий на тот, что пересказывал Стивен Гринберг: заколоченные окна, цепь на дверях, плачущая девушка. Другие просто просят перезвонить.
К тому моменту, когда сообщения на автоответчике закончились, Алек сидит на полу кабинета, сжав кулаки: беспомощно рыдающий старик.
За четверть века Имоджен видели около двадцати человек, и почти половина из них оставили сообщения для Алека с просьбой связаться с ними. Остальные звонят в течение ближайших нескольких дней, расспрашивают о «Роузбаде», говорят о своей мечте. Алек побеседует почти с каждым, кто видел ее, со всеми, с кем Имоджен захотелось в свое время заговорить: с преподавателем актерского мастерства, с менеджером видеопроката, с финансистом на пенсии, в молодости писавшим сердитые и смешные рецензии на фильмы. Со всеми теми, кто по воскресеньям ходил не в церковь, а в «Роузбад», чьи молитвы были написаны Пэдди Чаефски, чьи гимны сочинял Джон Уильямс и чья вера — призыв, перед которым не в силах устоять Имоджен. Как и сам Алек.
Финансовой стороной благотворительного фонда по спасению «Роузбада» занимается бухгалтер Стивена. Сам кинотеатр закрыт на три месяца для проведения ремонтных работ. Новые кресла, новейшее звуковое оборудование. Дюжина рабочих возвели леса и маленькими кисточками восстанавливают гипсовую лепнину на потолке. Стивен предоставляет персонал для ведения бумажной работы. Он выкупил контрольный пакет акций, и теперь кинотеатр, в сущности, принадлежит ему, хотя Алек согласился еще некоторое время побыть управляющим.
Трижды в неделю сюда приезжает Луиз Вайзель для съемок документального фильма о восстановлении кинотеатра. С собой она привозит своих студентов и использует их в самых разных ипостасях: как электриков, звукорежиссеров и подсобных рабочих. Стивен хочет отметить открытие обновленного «Роузбада» гала-представлением. Услышав о его намерении начать со сдвоенного показа «Волшебника страны Оз» и «Птиц», Алек чувствует, что покрывается гусиной кожей. Но не возражает.
В день открытия кинотеатр заполнен так же, как в день премьеры «Титаника». Корреспонденты местного телевидения снимают поток зрителей, исчезающий в дверях кинозала. Разумеется, здесь Стивен, потому и столько шума… Хотя Алек не сомневается, что аншлаг был бы и без Стивена — люди пришли бы посмотреть на результаты ремонта. Алек и Стивен позируют для фотографов: вот они стоят рядом перед главным входом, оба во фраках, жмут друг другу руки. Фрак Стивена — от Армани, специально купленный для церемонии открытия. Алек надел фрак, в котором был на собственной свадьбе.
Стивен наклоняется к нему, прижимается плечом к его груди:
— Что будешь делать?
Без денег Стивена Алек сидел бы в окошке кассы и продавал билеты, а потом поднялся бы в проекционную, чтобы поставить ленту. Но теперь Стивен нанял для этого специальных людей. Алек говорит:
— Наверное, пойду в зал, посмотрю кино.
— Займи мне место, — просит Стивен. — Правда, я освобожусь не раньше чем к началу «Птиц». Мне надо пообщаться с прессой.
Луиз Вайзель установила в зале камеру, направленную на зрителей и заряженную особой светочувствительной пленкой для съемок в темноте. Она снимает публику в разные моменты, отрывками, чтобы запечатлеть их реакцию на те или иные эпизоды «Волшебника страны Оз». Это станет заключительным эпизодом ее документального фильма — полный зал зрителей наслаждается классической кинокартиной двадцатого века в любовно отреставрированном кинотеатре. Но ее фильм закончится не так, как она планировала.
В первом фрагменте съемки видно, что Алек сидит в одном из задних рядов, его лицо повернуто к экрану, очки поблескивают в темноте синими сполохами. Кресло слева от него свободно — единственное пустое место в зале. Он жует попкорн или просто сидит и смотрит, слегка приоткрыв рот, почти с благоговением.
На следующих кадрах он повернулся к креслу слева от него. К нему подсела девушка в синем. Он наклоняется к ней. Нет сомнений в том, что они целуются. Никто не обращает на них внимания. «Волшебник страны Оз» заканчивается. Мы знаем это, потому что слышим, как Джуди Гарланд снова и снова повторяет одни и те же слова тихим, полным чувства голосом. Она говорит, что…
Но все мы и так знаем, что она говорит. Это самые милые слова во всем фильме.
А в последнем фрагменте, снятом в тот день, мы видим: свет зажжен, и вокруг тела Алека, наполовину съехавшего с кресла, собралась толпа. Стивен Гринберг стоит в проходе и отчаянно требует позвать врача. Плачет ребенок. Остальные возбужденно переговариваются, создавая ровный жужжащий шум. Но оставим этот фрагмент. Тот, что предшествует ему, представляет куда больший интерес.
Они длятся всего несколько секунд. Эти кадры запечатлели Алека и его неизвестную соседку. Их не больше ста, но именно они сотворят карьеру Луиз Вайзель — не говоря о том, сколько денег они принесут. Их будут показывать в телепередачах о необъяснимых явлениях, их будут пересматривать люди, увлеченные сверхъестественными явлениями. Их будут изучать, о них будут писать, их назовут подделкой, потом докажут их подлинность, и они станут знаменитыми. Давайте взглянем на них еще раз.
Алек склоняется над ней. Она поворачивает к нему лицо, закрывает глаза. Она очень молода, и она полностью отдается ему. Алек снял очки. Он нежно обнимает ее за талию. Люди мечтают о таком поцелуе: это поцелуй кинозвезд. Глядя на него, зрители хотят, чтобы он длился вечно. И на протяжении всего эпизода темноту кинозала заполняет высокий и смелый голосок Дороти. Она говорит что-то о доме. Она говорит то, что знают все.

Эллен Клейгс

Эллен Клейгс  родилась в Огайо, живёт в Сан-Франциско. В 2005 году получила премию «Небьюла» за рассказ «Подвальная магия». Другие её рассказы входили в шорт-листы премий «Небьюла» и «Хьюго» и перепечатывались в антологиях лучшего за год. В 2007 году свет увидел сборник её короткой прозы «Портативное детство». Первый роман писательницы, «Море зелёного стекла», созданный на основе одноимённого рассказа, получил премию Скотта О’Делла как лучшая книга на историческую тему и Мемориальную премию Джуди Лопес в области детской литературы (лучший дебютный роман). Эллен не только пишет, но и входит в попечительский совет премии Джеймса Типтри-младшего и собирает свинцовых человечков. Её дом полон причудливых старых игрушек.
Море зеленого стекла

Летом 1945 года доктора Гордона не было дома в первую половину июля. Дьюи Керриган заметила, что в лос-аламосской столовой отсутствовали многие знакомые лица, и все казались напряжёнными, даже больше, чем обычно.
Дьюи с отцом приехала на Гору двумя годами раньше, когда ей было восемь. Когда его послали в Вашингтон, она стала жить с Гордонами. Они были учёными, как папа, а их дочка Сьюз была почти ровесницей Дьюи. Мамы у Дьюи не было уже давно, с самого раннего детства.
Однажды в воскресенье миссис Гордон пораньше уложила девочек спать, а утром подняла засветло, и они вместе с другими жёнами, многие из которых сами были учёными и звались не просто «миссис», отправились на пикник. Они принесли свои одеяла, сандвичи и термосы с кофе на площадку на краю Столовой горы, откуда был хорошо виден южный горизонт, и, устроившись в темноте, стали курить и ждать.
Прямо перед рассветом что-то ярко полыхнуло. Дьюи подумала, что это, наверное, солнце, только вставало оно почему-то не с той стороны. Вспышка на мгновение осветила всё небо и погасла, как те фейерверки, которые запускали в мае, когда в Европе кончилась война. Сначала все молчали, а потом миссис Гордон и другие женщины начали обнимать друг друга, улыбаться и говорить. Обнимали они и девочек, хотя Дьюи не могла понять почему.
Она решила, что это, наверное, как-то связано с той штукой. На Горе всё с ней как-то связано. Жалко, она не знает, что это за штука.
Вечером того дня, незадолго до ужина, на Гору вернулся караван машин с мужчинами. Они были пыльные, усталые и разгорячённые, и все кричали им «ура». Доктор Гордон вошёл в квартиру около половины восьмого. Под глазами у него были тёмные круги, на лице — щетина.
— Ну, вот мы и сделали это, — сказал он и обнял миссис Гордон. Потом обнял Сьюз и взъерошил кудряшки Дьюи. Он не сказал, что «это». Просто съел сандвич со свининой, выпил две порции виски и проспал до полудня.
Четвёртого августа доктор Гордон вошёл в квартиру к концу дня. Сдвинув шляпу на затылок, он насвистывал какой-то мотив, а в руках держал розовую коробку из пекарни в Санта-Фе.
Он поставил коробку на стол и открыл бутылку пива.
— Это тебе сюрприз ко дню рождения, — сказал он Сьюз.
Она перестала раскрашивать синим карандашом платьице Дороти и подняла голову.
— Можно мне его открыть, пап?
— He-а. День рождения у тебя шестого. И потом, это не открывается. Это поездка, небольшое приключение. Я достал специальные пропуска.
— А куда мы едем?
— Вот это как раз и есть сюрприз.
— Дальше, чем Санта-Фе?
Он улыбнулся.
— Немного. — И отхлебнул пива. — Пойди-ка, собери вещички до ужина. Много брать не надо. Кое-что из одежды и зубную щётку. Мама приготовила тебе для них бумажный пакет.
Сьюз со стуком бросила раскраску на стол и, громко топоча туфлями по линолеуму, побежала в спальню.
Дьюи сидела на диване и читала книгу про Фарадея. Спрятавшись за страницей, она помалкивала. Она привыкла к тому, что люди уезжают. Без них даже лучше, спокойнее. Поправив на носу очки, она сосредоточилась на ровных рядах чёрных букв.
— А ты не пойдёшь собираться? — спросил доктор Гордон. Он поднял газету и глядел в неё, не читая.
Дьюи вздрогнула.
— Разве я еду с вами?
Он усмехнулся.
— Конечно. А ты как думала? Вся семья едет.
Из спальни донёсся громкий вздох, а потом хлопок — это Сьюз разворачивала бумажный пакет.
— А, — медленно сказала Дьюи. — Семья. — Вообще-то Гордоны не были её семьёй. У неё не было семьи с тех пор, как она получила армейскую телеграмму про папу и про несчастный случай. Но они были славные. Миссис Гордон даже подтыкала ей вечерами одеяло, когда не задерживалась допоздна в лаборатории.
— Неужели ты не хочешь приключения? — спросил доктор Гордон.
— Наверное, хочу.
Дьюи сомневалась. Ей нравилось жить на Горе. Она знала, где что находится и когда в столовой накрывают к обеду. Никаких сюрпризов. Хватит с неё сюрпризов.
Но доктор Гордон, казалось, ждал ответа. Дьюи аккуратно положила на место закладку и закрыла книгу.
— Пойду, соберу вещи, — сказала она.
Утром миссис Гордон встала рано и нарезала целую гору сандвичей с ветчиной и сыром, которые завернула в вощёную бумагу. Корзину с провизией и бумажные пакеты она сложила в большой чёрный «Форд», и сразу после одиннадцати, показав пропуска охране возле восточных ворот, они выехали на длинную извилистую дорогу, которая вела на несколько тысяч футов вниз, к шоссе. Они спускались, а температура всё росла.
Дьюи и Сьюз сидели сзади, их разделяло около фута чёрной саржевой обивки. На коленях у Сьюз лежала развёрнутая дорожная карта. Лос-Аламоса на ней, разумеется, не было, но тонкая голубая линия ручейком бежала со Столовой горы через Певаки. Когда в Санта-Фе она слилась с более толстой красной линией, шоссе 285, доктор Гордон повернул направо, и они поехали на юг.
Дьюи смотрела в окно. Нью-Мексико она видела единственный раз, когда они с папой два года назад приехали на Гору, да и то ночью. Ей представлялось, что их Гора окружена другими такими же, только побольше. Но земля за окном оказалась плоской и бесконечной, пересечённой скалистыми коричневыми каньонами с одной стороны и сизо-голубым горным хребтом на далёком горизонте.
Вблизи всё, мимо чего они проезжали, было коричневым. Коричневая грязь, коричневые изгороди, коричневые шары перекати-поля, коричневые стены глинобитных домов. Но вдали всё делалось голубым. Прозрачно-голубое громадное небо покрывало всё, что она видела, вплоть до самого изгиба земли у горизонта. Далёкие, подёрнутые дымкой голубые горы, островерхие или плоские, как стол, полосы голубой земли, разбегающиеся от шоссе к горизонту и сливающиеся с небом по краям. Голубая земля. Ничего подобного она раньше не видела.
У доктора Гордона были армейские талоны на бензин, и он залил полный бак, когда они пересекли шоссе 66. Проехав ещё несколько миль к югу, они остановились перекусить на берегу крохотной речушки, где ели сандвичи и запивали их оранжевым лимонадом в тени кедровых сосен. Летнее солнце светило ярко, в воздухе пахло пылью и смолой.
— Сколько нам ещё ехать? — спросила Сьюз, опуская крышки от бутылок в карман.
— Ещё часа три, может, четыре. Заночуем в городке под названием Карризозо, — сказал доктор Гордон.
Сьюз склонилась над картой, и её палец нашёл Карризозо. Это была крохотная точка и, кроме перекрёстка двух дорог, ничего интересного вблизи неё больше не наблюдалось.
Сьюз казалась озадаченной.
— Зачем мы туда едем?
— А мы не туда едем. Просто ближе переночевать негде, если, конечно, ты не хочешь спать в машине. Я нет. — Он закурил трубку, прислонился к дереву и, улыбаясь, закрыл глаза.
Дьюи никогда не видела его таким спокойным.
После ланча всё осталось, как было: земля — плоской, а горы — далёкими. Смотреть было не на что. Всё, кроме асфальта, покрывала растрескавшаяся от жары коричневая корка, на которой росли не деревья, а только приземистые кусты и низкая трава, да изредка попадались колючая юкка или кактус с плоскими листьями.
Глаза Дьюи закрылись, и она уснула, вернее, задремала под звуки ветра и колёс Когда машина замедлила ход и закачалась, переезжая через рельсы, она открыла глаза. Они были в Карризозо, смеркалось. Далёкая синева превратилась в пурпур, а небо побледнело и выглядело так, словно его разрисовали ярко-оранжевым шербетом. Машина доктора Гордона зашелестела по гравию мотеля «Перекрёсток».
Чтобы пообедать, они прошли несколько кварталов. Карризозо был просто местечком, где шоссе, ведущее с севера на юг, к Эль-Пасо, пересекалось с другим, западно-восточным, на Розуэлл. Городок состоял из бара «Белые пески», бензозаправки и пригоршни домов и магазинов, разбросанных между железнодорожными путями и единственной улицей.
За синими клетчатыми шторами кафе Дьюи видела на востоке горы.
— Утром мы пойдём в горы?
— Не-а, — ответил доктор Гордон, втыкая вилку в кусок мяса. — Нам в другую сторону.
Дьюи нахмурилась. Она не зря почти весь день заглядывала в карту через плечо Сьюз. В другом направлении не было ничего. Просто белое пятно. Белые Пески лежали чуть западнее, но почти на сто миль южнее. Если они туда едут, подумала Дьюи, то разумнее было бы остановиться в Аламогордо.
— Но… — начала Дьюи, и миссис Гордон улыбнулась.
— Ты запуталась, мой маленький географ. Это потому, что места, куда мы едем, нет на карте. По крайней мере, пока.
В этом тоже было мало смысла. Но когда миссис Гордон, потеплев глазами, улыбнулась Дьюи, той показалось, что всё будет хорошо, даже если пока ничего не понятно.
Было почти совсем темно, когда миссис Гордон разбудила их утром. Доктор Гордон принёс из кафе два бумажных стаканчика с кофе, а девочкам — кока-колу, хотя было время завтрака. Неподвижный воздух уже нагрелся, вокруг стояла тишина.
Они ехали на юг, а потом ещё почти час на запад, и длинная чёрная тень от автомобиля бежала впереди в лучах восходящего солнца. Ни в окно, ни на карте смотреть было не на что. Доктор Гордон повернул влево, на безымянную грунтовку.
Тонкая проволока тянулась от столба к столбу, отделяя светло-коричневую дорогу от светло-бежевой пустыни. Красок добавляли лишь редкие всклокоченные юкки да колючие серо-зелёные шары со стебельками жёлтых цветов. За машиной тянулся такой густой шлейф пыли, что Дьюи видела, куда они едут, но ничего не могла разглядеть сзади.
Спустя полчаса они подъехали к воротам, у которых стоял военный полицейский. Похоже было, что он охраняет голую пустыню. Гордоны показали ему свои пропуска и удостоверения из Лос-Аламоса. Охранник кивнул и сделал знак проезжать, а потом закрыл за ними ворота.
Проехав ещё милю, доктор Гордон свернул на обочину и выключил двигатель. Гул постепенно стихал в недвижном горячем воздухе.
— Папа? Где мы? — спросила через мгновение Сьюз.
Похоже, что нигде. Не считая низких гор на западном горизонте, место, где они остановились, представляло собой плоскую, невыразительную пустыню, забросанную обломками какого-то строительства: досками от ящиков, обрывками проволоки и кабеля, расплющенными кусками металла.
Доктор Гордон взял её за руку.
— Это называется Тринити, — сказал он. — Здесь я работал в прошлом месяце. Давайте пройдёмся.
Они зашагали по грязи. Вокруг не было никаких растений, ни травы, ни даже юкки. Только рыжевато-бежевая, смешанная с песком грязь. Через каждые два-три ярда попадались обугленные кусты. Каждый куст торчал под одним и тем же странным углом, как будто мощный порыв ветра накренил чёрные скелетики.
Они всё шли. Скелетики исчезли, и не осталось ничего. Такой пустоты, как здесь, Дьюи не видела никогда в жизни.
Минут через пять Дьюи взглянула под ноги и увидела выжженные пятна, похожие на мелких животных, как будто чёрные трафареты птичек или полевых мышей нарисовали на твёрдой ровной земле. Дьюи посмотрела на миссис Гордон. Миссис Гордон застыла на месте.
Она стояла в нескольких шагах позади остальных и, напряжённо сжав губы, смотрела на чёрное пятно.
— Господи, — сказала она пятну. — Что мы наделали? — Она закурила «Честерфилд» и стояла почти целую минуту, прежде чем подняла взгляд на доктора Гордона. Он зашагал к ней.
— Филлип? Насколько здесь безопасно? — Она озиралась, крепко обхватив себя скрещёнными руками, точно ей было холодно, хотя температура уже подбиралась к восьмидесяти градусам.
Он пожал плечами.
— В точке «ноль» ещё довольно жарко. Но Оппи говорит, что вокруг уже нормально, только долго нельзя. Пятнадцать минут. Ничего с нами не случится.
Дьюи не знала, о чём он говорит. Может, о солнечном ожоге. Поблизости не было никакой тени. Не было вообще ничего.
Миссис Гордон кивнула, не улыбаясь. Несколько минут спустя она протянула руку, взяла ладошку Сьюз в свою и крепко её сжала.
Они продолжали идти через пустоту.
И вдруг, прямо перед ними, земля плавно скользнула вниз, в огромное зелёное море. Дьюи сделала ещё пару шагов и увидела, что это не вода. Это было стекло. Сверкающее желтовато-зелёное стекло было повсюду, оно раскрашивало бесприютную, голую пустыню, насколько хватало глаз. Оно было не гладкое, как полированная стеклянная чаша, и не острое, как битые бутылки, но такое, как если бы огромная свеча растаяла, залив всё вокруг зелёным воском.
Доктор Гордон наклонился и отломил кусок величиной с ладонь. Кусок походил на зелёный извилистый корень. Он отдал его Сьюз.
— С днём рождения, детка, — сказал он. — Я очень хотел, чтобы ты это увидела. Парни назвали его тринитит.
Сьюз вертела кусок стекла в ладонях. Сверху он был блестящий, с какими-то пузырьками внутри, и походил на зелёную арахисовую скорлупу. Снизу он был весь в ямках и шершавой грязи от приставшего песка.
— Он очень-очень старый? — спросила она.
Доктор Гордон покачал головой.
— Очень-очень новый. Сегодня ему три недели. Это первый новый минерал, созданный на нашей планете за миллионы лет. — Судя по голосу, это его радовало.
Дьюи отсчитала в уме три недели назад. Сегодня было шестое августа. Три недели назад они встали рано и видели яркую вспышку.
— Это сделала та штука? — спросила она.
Доктор Гордон удивился. Он сдвинул свою шляпу на затылок и на минуту задумался.
— Наверное, теперь уже можно рассказать вам об этом, девочки, — сказал он. — Да, это сделала та штука. Она была такая горячая, что расплавила землю. Выше ста миллионов градусов. Горячее самого солнца. Семьдесят пять акров песка превратились в стекло.
— Как это поможет нам выиграть войну? — спросила Дьюи. Странно было говорить вслух о секретах.
— Она расплавит всех япошек! — сказала Сьюз. — Правда, папа?
Миссис Гордон моргнула.
— Ну, если трезвые головы победят, — сказала она, — то мы никогда этого не узнаем, правда, Филлип? — Она взглянула на доктора Гордона, потом отошла чуть в сторону и стала смотреть на горы.
— Вы, девочки, идите, погуляйте тут пока, — сказал он. — Но как только я позову, мигом назад, о’кей?
Дьюи и Сьюз согласились и ступили на зелёное море стекла. Странная искривлённая поверхность трещала и хрустела под ногами, как будто они шагали по заплетённому в косы льду. Они шли вперёд, пока всё вокруг не стало зелёным: зелёная мозаика под ногами переходила в тёмную зелень у горизонта.
— А я и не знала, что всякие военные штуки могут делать такую красоту, — сказала Сьюз. — Мы прямо как на планете Оз, правда?
Этот вопрос поразил Дьюи не меньше, чем окружавший их пейзаж. Обычно Сьюз вела себя так, словно её не существовало.
— Похоже, — кивнула она.
— Наверное, из этого и построили Изумрудный Город. — Сьюз наклонилась и подняла длинный плоский кусок. — Я Бастинда. Склонитесь перед моей могущественной магией. — Она взмахнула своим зелёным стеклянным жезлом, от него откололся кусок и отлетел на несколько футов. Девочка хихикнула.
— Я хочу отвезти немного страны Оз домой, — сказала Сьюз. Она вытащила край индийской полосатой кофточки из юбки и положила в него зеленое стекло.
Завернув подол блузки наподобие кармана, Сьюз стала наполнять его стеклом. Дьюи, опустив голову, прошла несколько шагов в поисках одного безупречного фрагмента, который она могла бы взять с собой. Стеклянная поверхность имела всего полдюйма в глубину, и многие кусочки, которые поднимала Дьюи, крошились и ломались прямо у неё в руках. Она нашла один странный, закруглённый комок, но тонкая стеклянная оболочка треснула под её пальцами, как яичная скорлупа, а внизу оказалась обыкновенная грязь. Наконец ей удалось найти плоский кусок, который был больше её ладони с растопыренными пальцами. Сьюз едва удерживала концы блузки.
Дьюи как раз рассматривала большой кусок с полосками чего-то красновато-коричневого внутри, когда раздался свист доктора Гордона.
— Возвращайтесь. Немедленно, — позвал он.
Она взглянула на Сьюз, и та улыбнулась в ответ, чуть заметно. Они медленно шагали назад, пока полоска коричневой грязи снова не замаячила перед ними. У самого края Дьюи ненадолго обернулась, стараясь запечатлеть в памяти увиденное. Потом ступила на голую, опалённую землю.
Они молча подходили к машине, сжимая свои новые хрупкие сокровища.
Доктор Гордон открыл багажник и достал оттуда чёрную коробку с круглой линзой как у фотоаппарата. Потом присел на корточки.
— Так, а теперь давайте сюда всё, что вы принесли, по очереди, — сказал он.
Сьюз вытащила из своей блузки плоский кусок стекла с камешками внутри. Когда доктор Гордон поднёс его к чёрной коробке, стрелка шевельнулась, и коробка несколько раз щёлкнула. Он положил кусок к ноге и потянулся за следующим. Тот был круглым, как яйцо, и от него стрелка сразу запрыгала. Коробка затрещала, словно цикада.
Его доктор Гордон положил к другой ноге.
— Этот слишком горячий, домой его брать нельзя, — сказал он.
Сьюз вытащила следующий.
— Этот нисколько не горячий, — сказала она, положив на него ладонь.
Мать потрепала Сьюз по голове.
— Речь не о температуре, милая. О радиации. Это счётчик Гейгера.
— А. Понятно. — Сьюз отдала кусок отцу.
Дьюи знала, что такое счётчик Гейгера. На Горе почти все старшие дети знали это. Она не очень представляла, что он измеряет, но знала, что он имеет отношение к той штуке, и потому важен.
— А папа тоже помогал это делать? — спросила она, передавая свой кусок доктору Гордону.
Миссис Гордон едва слышно сглотнула и одной рукой обняла Дьюи за плечи.
— Ну, конечно. Ничего этого не было бы без таких храбрых парней, как Джимми… как твой папа.
Дьюи прижалась к миссис Гордон и молча кивнула.
Доктор Гордон велел Сьюз выбросить два куска, похожих на яйцо. Остальные он завернул в газету и положил в коробку от ботинок, тоже набитую смятыми газетами, потом протянул руку за куском Дьюи.
Дьюи покачала головой.
— Можно я буду держать его в руках? — Она не хотела, чтобы он смешался с трофеями Сьюз. Переглянувшись с женой, доктор Гордон пожал плечами, перевязал обувную коробку бечёвкой и поставил в багажник. Потом они сняли туфли и носки и вытряхнули из них всю пыль, прежде чем сесть в машину.
— Спасибо, папа, — сказала Сьюз. Она поцеловала его в щёку и забралась на заднее сиденье. — Могу поспорить, что у меня никогда больше не будет такого замечательного дня рождения.
Дьюи подумала, что это, наверное, правда. По крайней мере, места чудеснее этого она не видела. Когда они ехали на восток, она прижалась лицом к стеклу и улыбалась пустыне. Закрыв глаза, Дьюи ощутила приятную тяжесть сокровища, которое крепко прижимала к груди. Последний подарок папы, кусочек прекрасного моря зелёного стекла.

Тиа В. Трэвис

Тиа В. Трэвис  — уроженка Канады, чьё детство прошло в прериях провинций Манитоба и Альберта. Дважды появлялась в сборниках «Лучшее за год», была финалисткой Всемирной премии фэнтези и премии Международной гильдии хоррора. В настоящее время работает над своим первым романом, историей с привидениями, действие которой происходит в западной Канаде. Живёт в Северной Калифорнии с мужем, писателем Норманом Партриджем.
Поцелуй

На острове Капри её я встретил
Там, где орехи грецкие цвели.
Её в цветах и по сей час я вижу,
Там, где встречались мы на острове Капри.

Джимми Кеннеди. «Остров Капри», 1934

Сердце ангела вырвали из его груди.
Шкатулку из цветного стекла, где оно когда-то лежало, разбили вдребезги; рубиновые слёзы усыпали фонтан. Сердце обрывками валентинки лежало вперемешку с осколками красного стекла и тронутыми гнилью листьями дуба. Промокшая насквозь, наполовину расклёванная птицами плоть. Я не знала, как расправились с кровавым деликатесом, вожделенным для многих: рвали на мелкие части или пожирали целыми кусками. Так ли, иначе, вид нескольких анемичных ошмётков меня не удивил. Это ведь кладбище, как-никак, а в земле мёртвых птицы — полновластные владыки.
Они были повсюду: на склепах, на ветках кипарисов и дубов, на желобах карнизов, из которых в дождь лились на землю целые реки воды. Сорок лет назад на похоронах их предки выкрикивали непристойности с ветвей, пока проповедник бубнил что-то о вечности и о любви. Отчаянные крики и комочки пушистой ярости. Под градом птичьих криков, напуганная, я цеплялась за подол монашеского платья сестры Констанции-Евангелины, а потом заткнула ладонями уши и не отнимала их до тех пор, пока меня не покинули все звуки, кроме биения собственного сердца… и птичьих крыл.
Но теперь я уже не боялась птиц так, как тогда. Я тащилась к фонтану, и грязь чавкала под ногами.
Сердце уничтожили, но одна извилистая полоска ещё держалась за проржавевшую проволочную рамку. Выбеленный солнцем и промытый дождями креп стал бледным, как старый шрам. Когда я коснулась его, он рассыпался на волокна. Порыв ветра унёс последний глоток сырого воздуха, запертого в опустевшей шкатулке. Очень нежно я сложила всё, что осталось от сердца, в чашу фонтана. Пёстрый янтарь с застывшими в нём иголками кипариса напоминал скорее канопу, в которой лежала моя мёртвая душа.
Я пыталась вспомнить тот день, когда хоронили мою мать, но память была так же пуста, как бумажная обёртка от валентинки. Сорок лет прошло, как-никак. Дело не в том, что я не разбираюсь в боли; я просто перестала её ощущать.
Для каменных ангелов и мёртвых шлюх боли не существует, напоминала я себе. Креповое сердце не бьётся. Безжизненное тело не страдает от опустошительных набегов природы, не мучается, когда стервятники рвут из него потроха. Мёртвые не знают ни запоздалых сожалений, ни угрызений ноющей совести, ни снов, терзающих в ночи. Ни смеха, ни музыки, ни танцев. Ни снов об острове Капри…
Сомнительная благодать.
Благодать бессердечных ангелов.
Сердце человека всегда было для меня тайной.
Сердце моей матери, Ланы Лейк, было величайшей из тайн. Ничего не осталось от него теперь, кроме сухих стенок, жёстких, как кулачок мумии, сжимающий затвердевший сгусток там, где раньше жило дикое, яростное существо, алое и влажное, как мокрый шёлк.

Осенью 1958 года, когда мне было одиннадцать лет, моя мать торчала на клумбе поломанных стрелитций в саду за нашим домом и сходила с ума. Она кричала в небо, вертевшееся, как волчок, что я умею смешивать такой пьяный, такой чокнутый «Поцелуй ангела», что сам Фрэнк Синатра женился бы на мне, не сходя с места, за один глоток этого зашибического эликсира.
У него сейчас как раз перерыв между любовницами, сообщила мне Лана и подмигнула так, что я залилась краской до самых пальцев ног. На свадьбе, рассказывала она своей восхищённой аудитории из одного человека, Фрэнсис Альберт будет смотреть мне прямо в глаза своими незабудками, от которых девицы падают в обморок пачками. Он нежно обнимет меня и будет мурлыкать мне «Остров Капри» до тех пор, пока не настанет пора ложиться спать и миссис Синатра не уведёт его домой.
Я хохотала от восторга, представляя себе такое, и облизывала пальцы, липкие от гранатового сока. Ярко-красные отпечатки украшали весь перед моей девственно-белой школьной блузки. Шерстяные чулки и благопристойные туфли я давно уже сбросила, чтобы походить босиком.
Это была папина идея — отдать меня в школу для девочек при обители Богоматери Скорбящей. Я терпеть не могла эти его удивительно упрямые старомодные взгляды: я должна была учиться там только потому, что в такой же школе училась его мать, упокой Господи её душу. Я не могла дождаться, когда уроки кончатся и можно будет бежать домой, к моей собственной грешной матери, которая с лёгким сердцем слушала, как я долблю свой катехизис, и красила мне ногти на ногах в красный цвет, как нераскаянной блуднице.
— Ну, так что, мне позвонить ему? — сказала Лана в своей властной манере.
— Фрэнку Синатре? 
Она выхватила у меня гранат и впилась в его надкушенный бок.
— «Позвони тому, кто любит лишь тебя одну, я буду тёпл и нежен…»
— Нет, не надо! — Я каталась по траве, визжа от смеха.
— У него передо мной должок, — низким, театральным голосом добавила Лана.
Я села в куче опавших листьев.
— Должок?
— А ты что думала? — На кончике её языка блестела драгоценность. Гранатовое семечко, точно такое, как то, которое она перед выступлением всегда вставляла себе в пупок. Семечко исчезло у неё во рту: рубин, унесённый танцующим языком. «Позвони, не бойся, позво-о-они, детка, пора…»
Прыжок и — ух! — вниз. Вот что проделало тогда моё сердце. Мать действительно встречалась с Фрэнком Синатрой, и каждый вечер я почти ждала, что Человек с Золотым Обаянием волшебным образом возникнет на моём пороге во фраке, с оранжевым, как лепестки райской птицы, платком, торчащим из нагрудного кармана, как остро отточенный кинжал.
Да, это стиль, сказала Лана. Ринг-а-динг-динг.
На аперитив я дам ему «Поцелуй ангела»: белый крем-какао, крем де виолет, прюнели и сладкие сливки, смешанные в равных частях.
Это и был «Поцелуй ангела».
Слишком приторный, но мать, протанцевав всю ночь в «Какао-клубе», пила его, как другие пьют мятный ликёр.
«Какао-клуб» — свинговое было местечко. Питер Лоуфорд, дружок Синатры по «Крысиной стае», за сущие гроши купил в пятьдесят втором это понтовое местечко времён сухого закона и всё там переделал. Розовые неоновые бокалы мартини и пальмы, зазывно качающие ветвями перед фасадом. Это было место, куда ходили людей посмотреть и себя показать все, кто хоть что-то собой представлял в окрестностях бухты Сан-Франциско. Фраки для мужчин были обязательны; женщины приходили в глубоко декольтированных платьях, перчатках до локтей и драгоценностях из лучших магазинов. С каждого столика лампы в стиле деко освещали зал, как брильянты. Официанты с тонкими, будто нарисованными, усиками несли подносы над головами, точно карнавальные шляпы, скользя вниз по большой лестнице к подсвеченной сзади сцене. Немного сверху на чай, и лучшие места в зале обеспечены. «Шиковать!» — так это называлось на языке Синатры, хотя сам он был слишком хитёр, чтобы выставлять свои счета напоказ.
Папа каждую ночь стучал в «Какао-клубе» на барабанах. Ба-да-да! Крутейший ударник города, Джо Кайола выдавал всё, что угодно: от медленного свинга до быстрых танцев. Он учился у настоящего мастера, самого Чано Посо, когда он и папа корешились с Диззи Гиллеспи.
Иногда, за пару лишних долларов, он летал в Лос-Анджелес, Нью-Йорк или Чикаго, чтобы сыграть с бэндом Сэма Бутера или Арти Шоу или с другими свинговыми парнями, которые классно секли в ритме. А то Синатра нанимал его для частной вечеринки в «Тонга Рум» в Фермонте, и тогда люди начинали говорить об этом отвязном парне, стиляге, который барабаны только что не гладит, и все начинали приглашать его на свои вечеринки.
Барабаны были тогда в большой моде, и папа срывал крутые бабки на таких концертах. Иногда он даже договаривался с Тито Контрерасом или Джеком Костанцей, и тогда деньги текли рекой в клубах дыма от гаванских сигар, потому что Синатара и его дружки прямо бросались чаевыми и, когда они были в городе, без вечеринки не проходила ни одна ночь. И всё же, каким бы отличным музыкантом ни был папа, гвоздём программы всегда была мать.
У Ланы Лейк «классный номер», говорил папа, даже когда она раздевалась почти догола. Она сама была произведением искусства, статуэткой с живым сердцем и глазами, обведёнными огненно-жёлтым, как лепестки тех тропических цветов, которые она любила.
Однажды, когда они танцевали босанову и думали, что я сплю на куче пластинок, я видела, как она просунула свой язык в сердцевину стрелитции, и я чуть не умерла. Они танцевали так, будто были созданы друг для друга, папа и мать: не только босанову, но и мамбу, самбу и танго. Лана вертела бёдрами под Переса Прадо, раскачивалась под Каунта Бейси, скакала под Луиса Приму. Ну и под Синатру, конечно, тоже, как же без Последнего Транжиры. «Остров Капри» была любимая песня Ланы, хотя ей нравились и другие: «Три монеты в фонтане» и «Любовь — это нежная ловушка», и грустная «Не плачь, Джо», похожая на танцзал после закрытия.
Папа обнимал мать, его темноволосая голова лежала на её плече. «Аморино, аморино…» — шептал он опять и опять, как человек, потерпевший крушение в море и чудом найденный.

Не плачь, Джо,
Пусти её, пусти, пусти.

Голос Ланы был тёплым и тёмным, как ночной эспрессо.

Пойми, что это всё, конец,
Всё станет лучше, когда ты решишься.

Они танцевали медленно и легко, её пальцы блуждали в его волосах, и тянули, тянули…
Папа тоже умел петь. Но он предпочитал играть на барабанах, легко и точно двигая запястьями. Истинный музыкант, Джо Кайола забывал себя в ритме: призрак сигареты, оставленной в пепельнице, цилиндрик беловатого пепла.
Иногда он играл джаз, часто металлическими щётками, полуприкрыв веки, словно спустив на окнах жалюзи. Бахрома щёток походила на бахрому его ресниц, доходивших до скул. Лицо у него было угловатое — слишком много выступов и впадин. Свет лампы дробился на них, создавая постоянную игру светотени.
— Лицо, об которое можно порезаться, — не однажды говорила моя мать.
— Или порезать, — в шутку откликался папа, и хлопал щёткой, как будто убивал муху.
Тино смеялся, лёд в его стакане вторил ему тихим звенящим ча-ча-ча. «Джек Дэниелс» со льдом. Его любимый напиток.
— А может, лицо, которое может порезать Касси, а, Джо?
Папа посылал ему ледяной взгляд, а мать в узком, как чехол, нефритово-зелёном шёлковом платье выскальзывала из-за китайской ширмы. Игла проигрывателя падала на «Экзотику» Мартина Денни. Пронзительные вопли птиц с драгоценными плюмажами, ухмылки обезьян и урчание леопардов, грозных зверей, прогуливающихся в самом сердце джунглей, где когтями рвут на куски.
— Ты слышала, что я сказал, Лана? — Тино лениво опрокидывал свой «ДД».
— Не искушай меня, Тино, — говорила Лана, грозя ему пальцем. Лакированные ногти цвета стрекозиного крыла. — Не надо…
Она улыбалась им обоим, изгибая уголки губ, и обычно на этом всё заканчивалось, но иногда за этой улыбкой мелькало что-то ещё, какая-то похожая на молнию вспышка, от которой волоски у меня на шее вставали дыбом.
Иногда папа называл мать своим Алым Торнадо. Иногда своим Красным Огоньком.
Белый лёд и красный огонь слились в бокале, два как один.

На кладбище я была одна. Воздух полнился поздним зимним дождём, который уже промочил меня и моё разорванное сердце насквозь. Резкие порывы ветра стряхивали каскады ледяных капель с ветвей кипарисов. Капли барабанили по кривым ветвям виргинских дубов, которые росли за склепом и сыпали свои листья в фонтан. Циклон из хвоинок и чёрной разорванной листвы окружил меня. Чёрные сухие языки лизали изрытые трещины в надгробных камнях. Пиявками льнули к моему дрожащему телу. Господи, как же я замёрзла.
Я глядела на птиц, засевших в кронах, как снайперы. Они следили за каждым моим движением. Когти рвали плоть до самого сердца, так глубоко, что текла кровь. Что я тут делаю?
Преследую призрак песни. 
Мои руки затряслись, но я не могла уйти.
Я не могу уйти, шептала я. Кому — птицам или себе — не знаю. Ветер понёс мой голос сквозь чёрные ветки дубов, взъерошил крылья птиц, которые никогда, ни разу за все эти сорок лет не сводили с меня глаз. Мне надо было услышать ту песню снова. Мне надо было знать.

В начале сороковых, до моего рождения, мать играла в кино, в детективах-однодневках. Ей неизменно доставались роли сирен, ради которых проливались реки крови, и всё это под вступительные титры: «Убийство на скалах». «Сладкое убийство». «Венера под стеклом». «Соната для ночного ангела». Студии были маленькие, контрактов не предлагали, выбора тоже. Сплошной второй сорт. Тем не менее далеко не заурядный экранный шарм Ланы привлёк к ней определённое внимание, в основном мужское. И если в созвездии Мишурного города Лана Лейк была лишь незначительной старлеткой, то в своём родном Мартинесе она зажглась, как Полярная звезда, когда ей пришло в голову, что именно танцы и выпивка, а отнюдь не работа в кино лучше согласуются с ночными ритмами её жизни.
Конечно, местоположение сыграло тут главную роль. Мартинес, от которого до пользовавшегося дурной славой клуба «Какао» в Сан-Франциско так близко, что рюмкой доплеснуть можно, был родиной не только Ланы Лейк, но и столь же прославленного мартини. Любимым напитком матери был, конечно же, выбор Дина Мартина. «Пламя любви»: три капли дорогого хереса поболтать в охлаждённом фужере, выплеснуть. Полоску апельсиновой кожуры раздавить в фужере и поджечь. Выбросить кожуру. Наполнить фужер льдом, чтобы охладился. Выбросить лёд. Добавить самой дорогой водки, край фужера декорировать ещё одной лентой апельсиновой кожуры, поджечь. Выбросить кожуру. Медленно размешать. 
«Люблю я «Линкольны» и всё высший класс, — пела мать папе, сидя у него на коленях. — Люблю я мартини и ногу на газ».
В этом была вся Лана Лейк: ногу на газ и во весь опор.
Что до меня, то я так никогда и не отведала запретных и пьянящих плодов клуба «Какао». При всей либеральности Ланы, она всё же не могла просунуть меня под бархатные шнуры и ввести в порочное ночное местечко через чёрный ход.
Чтобы возместить эту потерю, Лана репетировала свой номер в гостиной, для папы, меня и, может, для кого-нибудь из парней из оркестра, которые вечно отирались там, курили, перебрасывались шутками, иногда тренькали на пианино «Уличную сценку-58», потому что рано или поздно у нас оказывались все.
Включая папу.
Номер Ланы начинался так: сначала она исчезала за китайской ширмой — «шинуаз, ан франсе», объясняла она со своим дурацким, наигранным акцентом, не французским, и вообще никаким. Потом выглядывала из-за ширмы, подмигивала изумрудно-зелёным глазом.
А потом начинала танцевать.
Огоньки вычерчивали изгибы её силуэта на рисовой бумаге, такой же шелковисто-гладкой, как верхушка папиного малого барабана. На нём он выбивал ритм, под который скользили её бёдра. Рукава у него обычно были закатаны, воротничок расстёгнут, загорелая кожа казалась тёмной по контрасту с белизной рубахи. Полузабытая сигарета дымилась в уголке рта, пока он, не отрывая взгляда, смотрел на неё. Как смотрели все мы.
Луис Рамирес присвистывал.
— Вот это я называю сладкая печенюшка, — говорил он, качая головой.
— Печенюшка судьбы. В обёртке из китайского шёлка, — отвечал папа, гордо звякнув цимбалами. Не он один любил мою мать. Все её любили: парни из бэнда, папа… и я. «Люблю я мартини, и ногу на газ».
Гардероб Ланы ломился от костюмов, ярких, как пиньяты: костюм испанского тореадора с коротким жакетом и рисунком на груди — раздувающий ноздри бык. Костюм цыганки из табора с яркими платками и серебряным кинжалом, зловещее остриё которого лизало кончик её нарумяненного соска. Гладкая леопардовая шкура царицы Нила и нарисованный питон с янтарным глазом, обвившийся вокруг её тонкой талии.
Папина жена, Кассандра (она любила, чтобы её звали миссис Джо Кайола) называла мать обыкновенной шлюхой. Один раз прямо в лицо, когда мы случайно встретились с ней в городе. А люди стояли вокруг и смотрели, прямо как хор в церкви. И все стали нервно хихикать и переглядываться. В конце концов, Лана Лейк была Ланой Лейк, кто мог знать, чем она ответит на такое оскорбление. Но, ко всеобщему изумлению, мать только улыбнулась и продолжала свой путь. Однако в её походке появилась некоторая скованность. Красное платье. Красные туфли на каблуках. Огненно-рыжие волосы качаются вдоль спины, полыхая, как её щёки.
В то время я всё не могла понять, как можно ненавидеть столь безудержную красоту. Я восхищалась необузданной женской привлекательностью матери со всей искренностью одиннадцатилетней девочки, ещё не посвящённой в тайны, которые ждут её на пороге отрочества. Господи, как же я хотела сама жить такой жизнью: чтобы сотни красивых парней готовы были отвезти меня в блестящих лимузинах куда угодно. И чтобы личный самолёт в любой момент мог доставить меня на остров Капри.
— Давно пора сжечь этот чёртов клуб дотла, — сказала миссис Кайола. Она ругалась с папой в соседнем доме. Утро было испепеляюще жарким; окна стояли нараспашку. Не захочешь, услышишь.
Сжечь дотла…
Мои ноздри защипало, когда я представила себе полыхающие ветки пальм, обугленных официантов, взрывающуюся искрами эстраду, вереницу высоких стаканов в баре, один за другим разлетающихся на куски, точно хлопушки. Я воображала чёрные от огня скелеты, не разжимающие костяных объятий, их зубы, гремящие на полу, точно закопчённые жемчужины. Неужели клуб и вправду сожгут?
Но «Какао-клуб» продолжал существовать, несмотря на Кассандру Кайола. Апофеоз всяческого греха: место удовольствия, вертеп желания.
Иногда Лана надевала набедренную повязку — шнурок блестящих бусин в виде крошечных пагод. По таким торжественным случаям мать брала маленькое серебряное зеркальце и недрожащей рукой художницы рисовала на себе восточного дракона, который начинался у её левой груди и раздвоенным языком лизал её в основание шеи. Когда Лана дышала, дышал и дракон, и моё сердце чуть не выскакивало из груди от восторга. Когда она танцевала… то была похожа на развёртывающуюся птичку оригами. Императорский Соловей с сосками цвета спелой малины. Её руки вились, как лоза, тонкие, как горловины ваз династии Мин. Дракон вонзал свои когти в её сливочную кожу, обвивал змеиным телом её грудь и качался с каждым её поворотом, качался со всеми нами…
В других случаях мать надевала платье из небесно-голубого шифона, которое ничего не скрывало. Тогда она рисовала на груди ангела, играющего на золотой арфе. Папа говорил, что, танцуя с ангелом, она танцует с Богом, и шифон порхает вокруг неё, точно облако.
Когда он рассказал это мне, я захотела, о, как я захотела, чтобы сестра Констанция-Евангелина сводила меня в клуб «Какао» посмотреть, как танцует мать, всего один разок. Я знала, что она никогда этого не сделает, хотя в её чётках бусин было меньше, чем в набедренной повязке Ланы, к тому же бусы на повязке были стеклянные, цвета голубого неба, а не бурые семена, из которых ничего не растёт.

На кладбище.
Позади ангела, у самого склепа.
Годы и дожди страны старых вин, северо-калифорнийской долины, сгладили волнистость его линий, сделав его похожим на спиральную раковину, закрученную вокруг самой себя. Влажно светясь за пеленой дождя, он казался почти прозрачным, как во сне. Изящный шрифт:

ЛАНА ЛЕЙК
24 декабря 1926 — 4 октября 1958

Неизвестный почитатель — одни поговаривали, что безнадёжно влюблённый актёр, звезда экрана, другие шептались о пьяном от любви мафиозо, которому некуда деньги девать, — выложил кучу зелёных за шикарный, но с поразительным вкусом выполненный Ланин склеп и фигуру ангела-хранителя с воздетыми к небу крылами. Возле его подножия каждую неделю появлялась гора живых цветов, и так много лет. Ланины любимые — стрелитции с лепестками, цвет которых менялся от бледнейшего шафранового до ярко-апельсинового, как закатные сумерки над водами бездонного озера.
Многие, очень многие не одобрили такой экстравагантности, вряд ли приличествовавшей бывшей старлетке и второсортной танцовщице ночного клуба. К тому же не стеснявшейся в выражении страстей. Но такова была тайна мёртвой танцовщицы, одной из тех, чьё имя в смерти неизбежно звучит громче, чем при жизни.
Об этой жизни я думала, прижавшись щекой к холодному ангельскому постаменту. Одной рукой сжав бледную лодыжку, тыльной стороной другой ладони я изучила умиротворённое выражение его лица. Камень крошился, перетянутый кольцами зелёного, точно медуза, мха. Пар от моего дыхания закручивался в холодном воздухе спиралями. Они напомнили мне облака с фресок на потолке капеллы, где изображено сотворение Богом Человека, — в той стране, откуда родом был мой отец. Но чьё дыхание создавало те завитушки — божье, ангельское или моё — я не знала. В убывающем свете губы ангела, казалось, двигались, после каждого выдоха капли влаги жемчужинами повисали на них, они шептали слова на языке таком совершенном, таком божественном, что его невозможно было услышать.

Она шепнула тихо: «Ты не медли»,
И я, целуя руку, увидал…

Господи, как же мне хотелось увидеть. Вспомнить. Спеть. Сколько здесь было жизни, сколько всего неоконченного. Камни, земля, деревья пели вместе с ним. Я не могла уйти. Не теперь. Не когда я преследовала призрак песни. Многих песен…

В 1958 году проклятьем всей моей жизни были для меня мои волосы. В них не было и капли безумия. Они были тонкие и прямые и делали меня похожей на парня.  Лана утверждала, что они прелестны, как костяной фарфор, но кому нужны волосы, похожие на чаепитие, вместо волос, похожих на вечеринку с коктейлями? У Ланы были как раз такие: тёмные, густые, как гибкое алое пламя. Когда она танцевала, то всегда закалывала их на затылке, чтобы подчеркнуть длинную соблазнительную шею.
В общем, моя внешность не устраивала меня категорически. Собрав воедино весь свой предпубертатный жар, я объявила:
— Я НЕНАВИЖУ мои волосы. Я хочу ТВОИ.
Мать слишком любила меня, чтобы расхохотаться, но от улыбки всё же удержаться не смогла. Её руки скользили, как шёлк, гладя меня широкими взмахами щётки.
— Волосы у тебя, конечно, не похожи на мои, но всё равно красивые, босоногая моя контесса.
Она была в сорочке, которая едва закрывала верхнюю часть бедра. Днём она жила в сорочках.
— Кто такая контесса? — спросила я. Разочарование своей участью ещё не прошло.
Лана затянулась сигаретой на французский манер. О чём она думает, я не знала.
— Контесса, это… прекрасная богатая леди, которая живёт в замке.
Я тут же выпрямилась.
— На острове Капри?
У Ланы непроизвольно вырвался отрывистый смешок. Дым струйками вышел через ноздри.
— Да, да, да, на острове Капри.
Я откинулась назад, удовлетворённая, и отдалась её гипнотическому расчёсыванию.
— Папа хочет повезти нас когда-нибудь на Капри, — напомнила я ей. Папа бывал на Капри. Он обещал нам свозить нас туда много раз.
— М-м-мг-м-м…
Я помечтала немного. Потом, без всякой цели, спросила:
— А папа женился бы на тебе, если бы ты была контесса?
Мать на секунду перестала расчёсывать. Её рука со щёткой замерла. Щёлкнуло статическое электричество. Я в своих мечтаниях ничего не заметила.
— У папы не может быть две жены, — сказала мать. И положила щётку на туалетный стол: окончательный жест, который я не оценила.
Я думала о папиной жене, Кассандре, той сумасшедшей даме, которая жила в доме напротив нас. Той, которая называла мать шлюхой и вечно следила за нами из-за спущенных занавесок. Кассандра была богата и почти так же красива, как мать, а сияющий белый дом, в котором они жили с папой, напоминал замок. Но я была абсолютно уверена, что она никогда не бывала на острове Капри.
И тут меня осенило.
— А Фрэнк Синатра женился бы на мне, если бы я была контессой?
Лана, оторвавшись от своих мыслей, взглянула на меня. Вдруг засмеялась и обняла меня со спины.
— А почему нет? Ты ведь сицилианка и католичка. И умеешь смешивать «Поцелуй ангела» так, что он просто обалдел бы. — И она улыбнулась мне в зеркало. — Да он бы с ума по тебе сходил. Спятил.
— Я только наполовину сицилианка, — поправила её я. В моём тоне звучал упрёк, отдававший уроками красноречия сестры Констанции-Евангелины.
— Зато ты настоящая католичка, и, дабы доказать тебе преданность мою, посвящаю тебе глаза мои, уши мои, рот мой, сердце моё и всю себя.  Взбодрись, крошка, взбодрись.
Но я не хотела бодриться. Я ненавидела монастырскую школу. Я ненавидела кислых сестёр из обители Богоматери Скорбящей, которые запрещали мне бегать босиком по арочному двору, где ветки грушевых деревьев ломились от плодов и где была такая жирная чёрная земля, что я умирала от желания погрузить в неё босые пальцы. Есть груши строго запрещалось. Они кишели червями.
Груди матери напоминали тяжёлую мякоть зрелых груш. Когда они с папой умерли, я часами сидела под теми деревьями, обсасывая золотистые шкурки, и не думала ни о чём, совсем ни о чём, пока рядом не оставалась лежать кучка гнилых сердцевинок.
Торча за туалетным столиком Ланы, я жаловалась на то, что сестра Констанция-Евангелина вечно пристаёт ко мне насчёт исповеди.
— Маленькая исповедь душе не повредит, — сказала мать, проводя мне по губам маленьким твёрдым карандашом. Она-то никогда не ходила в монастырскую школу. Говорила, что ей уже поздно; что она давно уже на дерьмовом счету у Бога.
Я предположила, что и я, наверное, тоже.
— Ну, нет, детка. Ты — нет. Сложи губы, как будто собираешься кого-то поцеловать, — велела мне Лана. — Вот так…
Я, как могла, скопировала гримаску кинозвезды. Я ещё никогда ни с кем не целовалась. По-настоящему. Девчонки иногда тренировались на журналах про кино, которые прятали под подушками. Но целовать старые скучные куски бумаги с рекламами дезодорантов на обороте — это не то же самое, что по-настоящему, в жизни. Или нет?
— Отлично! — Мать мазнула мне губы кисточкой. — Ты похожа на Фриду Кало. Или на Кармен. Скажи папе, пусть купит тебе эту оперу, цыплёночек глупенький!
Позже пришёл папа с парнями — Сэмом, и Луи, и Чуи Эрнандо, и Тино Альваресом, и Доминго. Папа рассмеялся и сказал:
— Эй, Тино, да она больше походит на Кармен Миранду! — С этими словами он закружил меня и подбросил. Мои глянцевые алые губы и ногти на ногах блестели, как восковые вишенки на знаменитом тюрбане Чикиты. Он кружил меня, как, по словам Ланы, закружит Фрэнк Синатра на нашей свадьбе, а парни выбивали быстрый латиноамериканский ритм, и Лана слегка покачивала бёдрами в паре с Доминго, и не было в тот миг никого счастливее меня.
Маленькая исповедь… 
Мать умерла, не успев исповедаться. Не знаю, что сказала бы на это сестра Констанция-Евангелина. Убийство/самоубийство — для таблоидов это всё равно что сладкий эротический сон. В газетах твердили о «преступлении страсти». Amorrazo. Джо Кайола не желал оставить жену ради темпераментной девушки из клуба. Следовательно, темпераментная девушка из клуба застрелила его, а потом выстрелила в себя, прямо в сердце.
Ринг-а-динг-динг. Раз, два, три.
Насквозь пропахшая материнскими духами, я шептала в церкви благоуханные «Аве Мария». Когда я кончила, сестра Констанция-Евангелина скоблила мою шею, запястья, сгибы колен, все тайные местечки, пока сквозь кожу не начали проступать гранатово-красные капельки крови. Наблюдая, как кровь и вода уходят в сток, я думала об одном: попадают ли мёртвые шлюхи в рай?

Я ещё крепче стиснула мраморную лодыжку ангела. Я грезила о девочке, которая бежала по саду, по мягкой земле, словно босоногая контесса, её волосы пылали, как пламя на ветру, а вокруг неё медными монетками падали рыжие осенние листья. Я пыталась вспомнить песню, которую насвистывали её крашеные губы, когда она взлетела по крыльцу вверх, зажав в каждом кулаке по стрелитции и щёлкая языком, точно кастаньетами. Я вспоминала ту девочку, ещё невинную и бесстрашную, которая, отодвинув раздвижную дверь, вбежала босая в самое сердце кошмара. Но прошло сорок лет, и песня застряла у меня в горле.
От ослепительно-белого мрамора и такого же неба у меня заболели глаза. Я глядела на сердечко в фонтане. Оно было бескровным и бледным. Но для меня оно стало другим сердцем: сердцем моей матери, влажным, красным, тяжело бьющимся под осколками рёбер, такими же белыми, как крылья ангела на её левой груди.
Над головой ангела выступил кровавый нимб.
Красное было повсюду, руки и лицо матери были в красных дрожащих мазках, словно какая-то сумасшедшая бабочка билась о неё окровавленными крыльями. И у папы на лице тоже было красное. Мать стояла возле него на коленях, в растекавшейся по полу луже крови, её губы обхватывали безымянный палец его левой руки горячим, влажным поцелуем глубоко любящего человека. Целовала она чужое обручальное кольцо.
Она подняла на меня взгляд, когда я с грохотом раздвинула дверь. Кровавый пузырь вздулся на её губах.
И лопнул, как мир вокруг нас.
Вокруг матери, папы, Кассандры и меня.
Вокруг нас четверых, всех вместе. И вместе мы будем всегда.
Алое пламя и птицы-воровки, двое слиты в одно. Кровь и пепел.
Я обнимала статую, и мои плечи вздрагивали. Хотелось плакать, но слёзы не шли.

— Что такое шлюха? — спросила я у матери в тот день, когда миссис Кайола назвала её так на улице. И в ту же секунду прикусила язык. Губы матери задёргались. Без единого слова она схватила меня в объятия, холодные, как коктейль «Том Коллинз». Ветерок музыкально шелестел листвой эвкалиптового дерева на заднем дворе. Словно тысячи палочек для еды стучали враз, свиш-свиш.
Мы слушали, я и мать. Я закрыла глаза и откинулась назад, в её объятия. Скоро она начала тихонько напевать. Защёлкала пальцами. Глядя через наш сад на штакетник соседнего дома, она вполголоса запела:
— К обеду в восемь она всегда голодна… 
Окно спальни было открыто. Брызгами рассыпался луч солнца, отражаясь от стекла. Кто-то шевельнулся за муслиновой занавеской, едва заметно.
Продолжая петь, но теперь громче:
— Театр любит, но пунктуальна она!  — мать рывком поставила меня на ноги. Шелуха эвкалипта летела с моей юбки во все стороны, когда она в вихре танца понеслась со мной по саду.
Я улыбалась матери во весь рот, но она не глядела на меня. Не на меня.
— Пой со мной, детка! — воскликнула она. — Театр любит, но пунктуальна она! 
Мысли о загадочных шлюхах испарились. Я пропела единственную строку, которую могла вспомнить, пропела не в лад, проорала во всё горло:
— ПЛЮЁТ НА ТЕХ, КТО НЕ НРАВИТСЯ ЕЙ! 
Лана больше не танцевала. Её губы кривились в улыбке, когда она смотрела прямо в то окно.
А теперь большой финальный аккорд, и побольше меди. Я сделала колесо и заорала:
— ВОТ ПОЧЕМУ ЭТА ЖЕНЩИНА ДРЯНЬ! 
Тяжёлая штора в окне напротив упала.
Мать послала ей воздушный поцелуй.
Я рухнула в траву, потная, запыхавшаяся, пьяная от счастья жить.

На кладбище «Шепчущие сосны» ветер украл мой воздушный поцелуй и понёс его к занавесу из деревьев, к шпионящим взглядам из ветвях. Волосы хлестали меня по глазам, и я отвернулась. Я взглянула вверх, на каменного ангела, на зияющую полость в его груди, где пульсировала когда-то жизнь, на его крылья, цеплявшиеся за серебряный полог неба. В уголке глаза повисла единственная слеза: паучок. Тоненькая лапка застряла в обрывке паутины, которая взлетала на ветру, как ресница. Я знала, что эта паучья слеза, навеки застывшая на месте, никогда не упадёт. Паучка давно нет, а его опустевшая оболочка стала закисью в глазу ангела.
В сухом глазу ангела.
Господь не льёт слёз по шлюхам. 
Сорока, похитительница сердец, трещала с кипариса, чьи костлявые крылья-сучья были темны, как сумрак. Скоро верхом на гремучем грозовом облаке пожалует ночь. Я скрипнула зубами, костяшки пальцев побелели на мраморных лодыжках.
Почему она это сделала? Я не знала — да и откуда?.. Я знала лишь, что сердце ангела было тогда ещё на своём месте. Пока. Сердце ещё билось, хотя всего несколько секунд. Оно всё чувствовало. Всё знало. Всё рассказало. Оно прошептало единственное слово: красный мокрый поцелуй, посланный мне через кухню, с губ умирающей к сердцу живой.
Один поцелуй, одно слово.
Лето было почти на исходе, 
Итальянское небо синело .
Один поцелуй, одно слово.
Я сказал ей: «Скиталец я, леди, 
Подарите хоть слово любви». 
Одного слова было достаточно. Я не забыла того, что шепнула мне мать, лёжа на полу, пока жизнь утекала от неё — от меня — в медном свете осеннего полдня. Но я не понимала, что значило то слово.
До сих пор. Может быть, до самых этих пор.
Именно оно толкнуло меня вновь в объятия ангела.
Память, и время, и сны, и сердца, и забытые песни, и умирающие ангелы. Поцелуи ангелов, рисованных и настоящих, танцующих и хмельных, с широко раскрытыми губами и вырванными сердцами, сладкими, точно крем-какао.

Миссис Кайола так и не развелась с папой. Она тысячи раз грозила сделать это, но не было такой силы в аду, которая заставила бы её дать ему свободу быть с ней.  Так говорил папа, когда он и мать долго не ложились спать и обрывки их горячих споров долетали до меня из другой комнаты.
А потом в доме напротив всю ночь, словно бейсбольными мячами, перебрасывались обвинениями и контробвинениями. Обе стороны умоляли. «Кассандра, это же безумие. Ты знаешь, что ни к чему хорошему это не приведёт. Ну почему ты меня не отпустишь? Никогда ты не дождёшься этого, Джо. Никогда в твоей БОГОМ ПРОКЛЯТОЙ жизни». 
А потом она включала фонтаны. Так с презрением говорила мать.
Про фонтаны я знала.
— Какая на вкус вода в монастырских фонтанах, Капри? — спросила она однажды, сжав мою руку. — Как слёзы Христовы?
— Крем-какао, — хихикнула я.
Поцелуй ангела…
По воскресеньям, после закрытия «Какао-клуба», я осторожно наливала и смешивала «Поцелуи ангела». Ставила их на поднос с опаловыми драконами, точными копиями того, что украшал Ланину шею. Потом на цыпочках несла их в будуар. И тайком отпивала чуть-чуть. В сладком восторге я думала: вот такая и она. Поцелуй ангела, чистый, как благословение…
Мать лежала в постели, бросив на простыни ночную маску, как напоминание о карнавале, и отпивала глоток.
— Мммм. Самое то для настроения индиго, — признавалась она.
— Настроения цвета индиго?
Тень улыбки.
— Настроения индиго, детка.
Из окна материной спальни я наблюдала, как Кассандра Кайола цок-цок-цокает на тонких каблучках, в костюме от Диора, по дорожке своего сада. У неё тугой узел на затылке, волосок к волоску, на лице безупречный макияж. Она останавливалась, хмурясь, застёгивала маленькие пуговки на перчатках. Я никогда не видела, чтобы она куда-нибудь без них ходила. Безупречные и чистые, белые как снег. Она резко окликала папу по имени, открывая дверцу «Кадиллака», такого сияющего, что она в нём отражалась. И белого, как её перчатки.
Красное пламя топит белый лёд, обжигает бокал, двое сливаются в одно.
Мать и Кассандра: огонь и лёд.
Я наблюдала за тем, как папа неторопливой походкой выходит из дома, как бросает на дорожку сигарету. Надвигает на глаза шляпу. Хлоп. 
— Ты сам знаешь, что это не входило в наш договор, Джо. — Выруливает на улицу. — Ты сказал, что тебе нужна эта девчонка. И не мне было вставать у тебя на пути, раз она всё равно уже явилась на свет. Хотя одному Господу известно, что из неё выйдет… — Скрежет резины. — …При такой-то мамаше. — Ледяные губы в зеркальце заднего вида.
Папа не смотрит на неё. Он выбивает на приборной доске какой-то ритм.
— Ты знаешь, что я — женщина понимающая, Джо. Ты это знаешь. Но я больше не могу жить бок о бок с этой… с этой…
Вздох.
— Ну, так просто отпусти меня, Кассандра.
Ответа мы не слышали никогда, так как «Кадиллак» с рёвом уносился прочь по шоссе.
Лана лениво валялась в постели. Она подняла свой бокал.
— За жён и милых, — криво усмехнулась она. — Пусть они никогда не встретятся.
Поцелуй ангела.
Прямо в губы.

Это время привело меня в «Шепчущие сосны», туда, где лежала моя мать, закутанная в своё прошлое, словно в саван из звёзд. Время, преследуемое призраком той песни, которую я никак не могла вспомнить и никак не могла забыть. И широко распахнутая железная дверь была уже за моей спиной.
Сырой северо-калифорнийский ветер задувал мне в спину, принося редкие шлепки мокрой дубовой листвы. Внутри склепа стоял полумрак, слегка разбавленный светом умирающего дня. Я знала, что смогу увидеть то, что мне нужно увидеть.
Я должна была видеть роскошные красные губы матери, пока Синатра пел это слово и Лана проговаривала его со страшной болью, с отчаянной мольбой в глазах. Одно слово.
Слово любви. 
Поначалу я сомневалась, что чемоданчик с проигрывателем, который я оставила для неё в склепе, всё ещё там. Почему-то мне всегда представлялось, что какие-то незримые руки возьмут её и этот чемодан и наконец-то отправят их на остров в Средиземном море. Но он был там, точно ждал последние сорок лет. Возле него, под толстым слоем пыли, лежал в ламинированном конверте диск Фрэнка Синатры «Летим со мной». Старина Голубые Глазки уже и сам стал прахом, а его голос звучал, будя эхо в могиле.
Я взяла диск. От него пахло сыростью, распадом, затхлостью. Но в моей памяти звучала весёлая свинговая мелодия, песня, полная движения. Песня, в которой искрилось итальянское вино, итальянские палаццо и беззаконная любовь. Это была песня, которая когда-то уносила меня на каприйскую виллу, на остров мандариновых закатов и шёпотом произносимых слов любви.
Я стояла, закрыв глаза, и покачивалась в такт песне, которая звучала лишь у меня в памяти. И так я, наконец, вспомнила ту песню, которую забыла.

Еженедельники полнились историями о том, как мать выплёскивала бокалы шампанского в лица мужчинам. Раздавала звучные пощёчины, которые слышали во всём зале. Её приступы гнева вошли в легенду, так же как её детская гримаска, угрюмое молчание и чёрные приступы депрессии, когда иголка её проигрывателя опять и опять возвращалась к «Острову Капри». Иногда папа входил в дом, руки в карманах, беззаботно насвистывая какую-нибудь мелодию, которая крутилась у него в голове, а она вдруг бросалась на него, точно кобра. Загоняла его в угол. Он улыбался, вскидывал руки, сдаваясь, и она выплёвывала ему в лицо:
— Джо, ты настоящий сукин сын. — А потом целовала его изо всех сил, впиваясь в его губы так, что на них выступала кровь.
Это был дикий танец — танго любви, которое они танцевали вдвоём, сильнее и круче любого номера, когда-либо виденного в «Какао-клубе». Никто особенно и не удивился, когда Лану Лейк и Джо Кайолу нашли мёртвыми в красной луже на её кухонном полу. Человек, который жил на два дома, на два мира — с холодной, как лёд, женой в одном и огненной любовницей с ребёнком в другом. Может, миссис Джо Кайола и могла мириться с таким «соглашением», но не дикая кошка Лана Лейк. Страсти таких людей рано или поздно перекипают через край, словно соус из забытой на плите кастрюли.
То мгновение я помню во всех деталях: красные, как перчики чили, тореадорские штанишки Ланы… запах папиного любимого неаполитанского соуса для спагетти, булькающего на плите, точно Везувий перед взрывом… резкие ароматы чеснока, душицы и римских помидор цвета артериальной крови… пистолет на полу у босых ног Ланы. Красный лак, облупившийся на мизинце.
Помню боль и ужас в материных глазах, немую мольбу, цепенеющие пальцы, задыхающийся звук, вырвавшийся из её горла, когда она пыталась заговорить.
Я старалась представить себе ту кухню сейчас лужа крови, пропитавшая линолеум, давно выцвела. Нож на чурбаке для мяса, луковицы над которым за несколько десятков лет сморщились и стали похожи на чёрных мух. Передник в пятнах от соуса цвета крови, и холодильник, полный высохших спагетти. Меню сорокалетней давности, которое не менялось никогда.
Старина Голубые Глазки бил не в бровь, а в глаз:
Колечко золотое на пальчике блестело… 
Оказалось, что папе выстрелили прямо в сердце из того самого автоматического пистолета двадцать второго калибра, который Тино Альварес подарил Лане для защиты от всяких психов, вечно пристававших к ней в клубе. Однажды она им даже воспользовалась, выстрелила мужику в пах без всякого зазрения совести. Придерживая ладонью кровавую мешанину в штанах, он кое-как дохромал до ближайшего бара, где по совету одного парня окунул своё пострадавшее мужское достоинство в стакан виски, который, по слухам, отлично дезинфицирует. Его вопли слышали в соседнем округе.
Так, по крайней мере, болтали… Таблоиды раззвонили об этом по всему городу. Мать оправдали, но о пистолете, который лежал в ящике её ночного столика, после этого узнали все. Все до единого. И мужики предпочитали трижды подумать, прежде чем приставать к Лане Лейк.
Все знали, как давно мать хотела, чтобы Джо Кайола безраздельно принадлежал только ей, и что этому не суждено было сбыться до тех пор, пока Кассандра брыкалась в знак протеста. Обычная история: перебор на одну ночь, на одну ссору. Люди легко представляли, как Лана в слезах влетает в спальню, с грохотом выдвигает ящик ночного столика, шарит в поисках пистолета.
Быть может, она хотела убить Кассандру, но до этого дело не дошло. Почему-то пистолет выстрелил. Возможно, чертовски удивив и саму Лану. И что ей оставалось, раз Джо мёртвый лежал на полу? Выпало «пусто-пусто», выбор невелик, вот она и нажала на курок ещё раз.
Не плачь, Джо. 
Пусти её, пусти её, пусти… 
Господи, отпусти его.
Что ты говоришь, детка… мы с тобой на острове Капри.
Не шути, Джо.

Я много думала об этом пистолете. О миссис Джо Кайола. О том, что Кассандра купила наш дом на следующий день после похорон. Так он и стоит, уже сорок лет. Заколоченное, рассыпающееся на части громоздкое бунгало, задыхающееся под тяжестью лиан, толстых, как тело дракона. Во время дождя с лиан текла зелёная кровь и вместе с дождём уходили в землю.
За эти годы я не раз думала, как теперь выглядят солнечные лучи, которые просачиваются сквозь окна туда, где я некогда танцевала во сне. Тяжёлый, недвижный зелёный свет, от которого всё в доме походит на дно сонной лагуны, увиденное сквозь толстое бутылочно-зелёное стекло в днище лодки.
Он в полном смысле стал домом с привидениями, погружённым в тайны, все его китайские ширмы полиняли, а невыпитые бутылки крема-какао превратились в кристаллизованный сахар. Сколько несмешанных «Поцелуев ангела».
Сладкие сливочные мечты, превращённые временем в простоквашу.

Не знаю, сколько я так стояла в гробнице, но, когда я открыла глаза, было почти совсем темно, и улыбка Синатры мерцала в лунном свете. Я положила пластинку. Тронула гроб, покрытый бархатным плащом пыли. Затаив дыхание, подняла крышку — осторожно, осторожно, — и с неё дождём посыпались пылинки, погасшие фонари усталых светлячков.
Были те, которые говорили, будто Лану Лейк положили в гроб голой, завернув в сапфирово-голубое норковое манто, которое накинул однажды ей на молочно-белые плечи Джо Кайола. Журнал «Признания» сообщал, явно не без намёка на мораль, что её похоронили в набедренной повязке.
Я пыталась представить повязку, которая висит на обнажившихся тазовых костях моей матери, сверкающим мостом перекинувшись над радужной трухой павлиньих перьев.
Я не знала точно, что я найду в гробу.
Но дыхание остановилось у меня в горле, когда я увидела её волосы. Всё такие же красные, как кровь. Запёкшаяся кровь. Я думала о сердце, которое сделала много лет назад, о детском соборе из бумаги и проволоки, теперь проржавевшей. Мои глаза устремились к стрелитции, которую я сорок лет тому назад вложила ей в пальцы, похожие на шеи двух лебедей. Призрак аромата всё ещё витал над высохшими цветами. Я сморгнула слёзы, повисшие на моих ресницах.
Господь не льёт слёз по мёртвым шлюхам, Капри. 
Я заставила себя взглянуть.
Ниже.
Ещё, ещё ниже.
Я ничего не могла с собой поделать: мои глаза заволокло дымкой, и я смотрела на бусины позвонков, сиявших, точно нить люминесцентных жемчужин, одна рядом с другой. Господи, до чего же она была красива, даже сейчас.
Она шепнула: «Не мешкай больше», 
Целуя руку, увидел я… 
Теперь и я увидела тоже. Дрожа, я просунула пальцы под изящный изгиб спинного хребта.
Кольцо на пальце её золотое 
И мы простились на острове Капри. 
Там. На атласной подкладке гроба.
Обычное золотое кольцо, зубами снятое с руки мертвеца и сорок лет пролежавшее в горле женщины, которая любила его.
Обычное золотое кольцо.
Оно и было последней строчкой песни. Песни, которую я никак не могла вспомнить.
До сих пор.
А теперь я вспомнила всё. Боль и ужас в материных глазах, мольбу, скрюченные пальцы, похожий на кашель звук, сорвавшийся с её губ, когда она пыталась заговорить…
Это был не ужас в её глазах, а страх. Страх перед тем, что даже её собственная дочь неправильно поймёт причину смертей, наступивших так рано. А теперь я знала, что пыталась сказать мне моя мать тем медно-рыжим осенним днём много лет тому назад. Одно слово.
«Капри», — сказала она тогда. Капри. 
Но не моё имя слетело тогда с её чувственных красных губ. Не просьба о прощении, не мольба о понимании. Это было название песни: «Остров Капри».
И тогда, стоя у гроба матери, я поняла, что хотела, но не смогла сказать она мне на прощанье. Не смогла — потому что обручальное кольцо с выгравированным именем убийцы застряло в её дыхательном горле, как леденец, похитив её голос.
Кассандра навсегда. 
А ведь этого обычного золотого кольца тогда так и не нашли.
Полиция, суд, пресса, публика — все поверили тогда миссис Кайола. Да и как могло быть иначе? Прекрасная, как ледяная богиня, сидела она на свидетельском месте, в чёрном костюме от Диора и шляпке с вуалью, заламывая затянутые в лайку руки, с подобающей случаю капелькой вдовьих слёз в глазах.
Это были не те перчатки, в которых она застрелила сначала своего мужа, потом его любовницу, а потом, стремительно развернувшись на высоких каблучках, процок-цок-цокала вон из кухни. Безупречная леди во всём, от той пары перчаток она избавилась очень ловко. Раз, два, три. Легко и просто. Ринг-а-динг-динг.
Вот только любовница умерла не так быстро, как муж. Она успела послать последний поцелуй, который выдал имя её убийцы.
Сорок лет спустя.
Прижимая к глазам платок, осторожно, чтобы не размазать тушь, Кассандра объяснила суду, что они с Джо помирились и он пошёл к Лане Лейк сказать ей, что порывает с ней раз и навсегда и начинает процесс об опёке над дочерью на том основании, что она, Лана, недостойная мать, и пока она, Кассандра, ждала его возвращения, раздались выстрелы. Кассандра и вызвала полицию.
Все жалели маленькую девочку в чёрном форменном платье, сидевшую возле сестры Констанции-Евангелины из обители Богоматери Скорбящей. Капри Лейк, дочь шлюхи, с потупленными глазами, горящими щеками и ладонями, сжатыми в замок на коленях, точно сердце без ключа.
И какое благородство и доброту выказала Кассандра Кайола, приняв в свой дом и в свои объятия незаконную дочь своего мужа и его любовницы.
Так хотел бы Джо, объяснила миссис Кайола. Она сама никогда не могла иметь детей. Он хотел, чтобы она воспитала эту девочку, как родную дочь, респектабельной и приличной молодой леди. И все сочувственно кивали головами, и Кассандра улыбалась про себя, и в тот самый миг течение мой жизни изменилось навеки.
Кассандра навсегда. 
Рука в белой, как лёд, перчатке, благоухавшей духами «Шанель № 5», сомкнулась вокруг запястья в браслете рубиновых слёз. Как немая, спускалась я с ней по ступеням суда через толпу зевак, репортёров, фотографов со вспышками. Меня не сильно, но больно потянули за руку, когда я, пригнув голову, садилась в сияющий белый «Кадиллак», и Кассандра Кайола молча повезла меня в дом без танцев, песен и без любви.

Мне понадобилось время, чтобы научиться музыке молчания.
Вся жизнь.
Но понемногу Кассандра Кайола стала мне матерью. Ведь я всегда жила в доме без музыки.
Господь не льёт слёз по мёртвым шлюхам, Капри. Господь не льёт слёз. 
Понемногу, при сочувственном руководстве сестры Констанции-Евангелины.
Господь не льёт слёз, Капри. Господь не льёт слёз. 
И со временем я тоже перестала плакать. А Кассандра Кайола наконец услышала от меня шёпотом сказанное слово, которое она так отчаянно хотела услышать…
Одно словечко любви… 
Воистину, для Кассандры Кайола не было мести слаще, чем услышать слово «шлюха» из уст дочери Ланы Лейк. Она заставляла меня повторять его снова и снова, и я повторяла, как заезженная пластинка, пока она не начинала смеяться и слёзы не брызгали из её глаз, ибо для неё это была музыка, не сравнимая ни с какой другой. Единственная музыка в моей теперешней жизни.
По крайней мере, так мне казалось. Но, в конце концов, песня привела меня назад. Песня, от которой я получила имя, которая текла в моих жилах, и которая вернула мне то, что я потеряла. Дом, полный танцев, песен и жизни.
Я вернулась на остров Капри.

Молния разорвала небо, тёмное, как мокрый атлас. Луна была плачущим глазом.
— Это ты?
Ни разу в жизни я не слышала, чтобы она назвала меня по имени. Капри.  Она его не переносила.
— Где ты была так долго? Закрой дверь, холодно.
Я ничего не ответила, вытряхивая дождь из волос. Я была рыжеватой блондинкой, мои волосы так и не потемнели до роскошного тёмно-рыжего цвета. Я не унаследовала ни её волос, ни таланта к танцам, ни её нахального пристрастия выставлять себя напоказ.
Её огненный темперамент во мне превратился в тлеющий в золе уголёк.
Красное пламя, топящее белый лёд.
Кассандра Кайола чопорно восседала в кресле с прямой спинкой, откуда было видно бунгало Ланы Лейк. Жила через стекло, как и все последние сорок лет.
Дождь поливал листву высоченных эвкалиптов. Десятилетиями мёртвые листья и синяя смола уходили в землю, перегнивая с грудами опадающей коры. Дом выглядел так, как будто он медленно тонул. Растворялся в ничто.
Иногда ночами лунный свет плясал на мятных листьях, как серебристые капли воды, и ветерок шелестел, как папины барабанные щётки, а мы слушали их, Кассандра и я, сидя в креслах напротив окна, в доме без музыки.
А в другие ночи, как сегодня, ветер с грохотом тряс деревья, и плоды в твёрдой кожуре били по черепичной крыше, как в железный барабан, а мы слушали их «ба-да-да» в доме без музыки.
Голова Кассандры склонилась под тяжестью воспоминаний. Глаза полузакрыты. Ночное небо почти очистилось, и я смотрела на её профиль, словно на барельеф из белого мрамора.
Я думала об ангеле и его каменном лике и спрашивала себя, что у Кассандры на сердце. Но для каменных ангелов и мёртвых шлюх нет ни сожалений, ни угрызений совести, ни снов, терзающих в ночи. Нет ни смеха, ни музыки, ни танцев. Нет мечты об острове Капри…
При таком освещении глаза Кассандры не имели своего цвета. Они приобретали цвет эвкалиптовой листвы, отражённой в окне Ланиной спальни.
— Что это у тебя на губах? — требовательно спросила она.
Давленные красные жуки, сок дикого граната, помада шлюхи, неаполитанский соус для спагетти, что-то ещё, что-то красное… 
Выстрел звучал в моём мозгу так ясно, как будто это было только вчера. Я увидела Лану, с криком вбегающую в кухню, наполовину развязанный передник болтается на бёдрах, она поскальзывается на крови и остром перце и танцует диковинный танец, пытаясь сохранить равновесие и жизнь. Я видела ярко-красное пятно, расползавшееся по полу, когда она положила голову папы к себе на колени.
Я видела её губы, полные и красные.
Я видела страстный, влажный поцелуй глубоко любящего человека.
Я никогда никого не целовала, и никто не целовал меня.
А теперь я поцеловала женщину, которая была моей матерью сорок лет.
Я поцеловала её с горящей, свирепой страстью Ланы Лейк.
Я искусала ей губы в кровь, а потом запихнула обычное золотое кольцо прямо ей в рот, протолкнув его мимо её языка.
Она начала давиться. Её руки взлетали, как птицы, рвали меня ногтями убийцы, но я ничего не чувствовала. С дочерьми мёртвых шлюх всегда так.
Я целовала её до тех пор, пока она не перестала дышать, а её последний вздох был совсем тихим — не больше той горстки воздуха, что жила в моём разорванном бумажном сердце.
После этого я стояла у окна и смотрела на своё отражение.
Я стояла долго и ни о чём, совсем ни о чём не думала.
Потом я распахнула окно настежь и вдохнула экзотический, острый запах эвкалипта после дождя. Я слушала музыку дождя, который кап-капал по черепичной крыше бунгало, словно выбивал безумный джаз. Влажный ветер прижимал ветки к стёклам и бросал на китайские ширмы тёмные тени, изгибавшиеся, точно тело дракона, и тени плясали с луной.

Грэм Джойс

В 1988 году доктор Грэм Джойс бросил свой административный пост и сбежал на греческий остров Лесбос, где поселился в хижине на берегу моря в компании целой колонии скорпионов и занялся литературой. Свой первый роман он продал, ещё живя в Греции, а на вырученные за него деньги отправился в путешествие по Ближнему Востоку. За свой роман «Правда жизни» (2004) он был награждён Всемирной премией фэнтези; четырежды становился лауреатом Британской премии фэнтези за лучший роман: в 1992 году это была «Тёмная сестра», в 1995 — «Реквием», в 1996 — «Зубная фея», а в 1999 — «Индиго»; а французский Гран-при дё Лимажинер доставался ему дважды: за «Правду жизни» и «Ленинградские ночи» (1999). Джойс написал и несколько романов для детей, среди них «TWOC» (2005, отмечен премией Ангуса), и «Мурашки по коже» (2006), недавно выдвинутый на премию Карнеги. Рассказы и романы этого автора переведены более чем на двадцать языков. Он сам написал по одной из своих книг сценарий для Голливуда и нередко выступает книжным рецензентом «Washington Post». Джойс живёт в Англии и ведёт блог на своём сайте www.grahamjoyce.net, где рассказывает о дурном поведении «дикарей» — своей жены и двоих детей.
Чёрная пыль

В зарослях боярышника, полускрытая за кустами падуба, оказалась вторая пещера. Увидев её, он очень удивился. Энди с детства лазал в Корли-рокс по скалам, здесь не было такого разлома или расселины, в которые он не совал свой нос, не было обнажённого древесного корня, на котором он не качался. И вот перед ним новая пещера, нисколько не похожая на ту, где он просидел день. После того лёгкого толчка Энди надо было спешить домой. Но новая пещера влекла его.
В отличие от старой пещеры, — простой трещины в склоне горы, которая была там всегда, — эта имела форму купола со входом в виде сводчатого коридора. Он подошёл ближе. Продравшись сквозь колючки боярышника и ветки падуба, он понял, что вторая пещера куда глубже первой. Сначала видно было хорошо, но через несколько метров подземные тени сгустились в чёрный, как смоль, брильянт.
И всё же пещера звала.
Он хотел пойти дальше, но в горле у него пересохло, а дыхание участилось. В темноте он переступил с ноги на ногу. Мелкий камешек хрустнул под башмаком.
Но вот в глубине пещеры загорелся крохотный огонёк, не больше светлячка. Вспыхнул и погас. Зажёгся снова. Огонёк мерцал, медленно покачиваясь слева направо. Он услышал шаркающие шаги, и тут зажёгся второй огонёк, меньше первого и ближе к полу пещеры. Огни приближались. Потом раздался звук, похожий на низкий звериный рык, и он сразу вспомнил того пса.
Тот пёс, брызгая слюной, бросался на забор и грыз проволочную сетку. Здоровенный кобель, по убеждению Энди, был не совсем овчаркой: слюнявая пасть и желтизна зубов выдавали примесь волчьей крови. Приходя к Брину, Энди никогда не забывал одним глазом следить за псом, а второй держал открытым на случай, если войдёт Бринов отец.
Брин вышел в одних носках.
— Порядок, — сказал он. — Его нет.
Энди пересёк закопчённый двор и на пороге кухни стянул ботинки. Входишь в дом — обувь долой. Один закон для всякого. И дом, и двор принадлежали когда-то торговцу углем, — он потом разорился, — так что дорожка от калитки к входной двери была чёрной от угольной пыли. И двор был чёрным. И калитка тоже. Даже поры цемента между красно-чёрными кирпичами были забиты чёрными порошинками. Обувь приходилось снимать, чтобы не наследить по всему дому. Брин, ленясь лишний раз обуться, взял моду выходить к калитке в одних носках, даже несмотря на то, что его отец так двинул ему однажды за это кулаком в ухо, что пошла кровь.
— Вернётся минут через двадцать.
Мальчики пошли через кухню. Мать Брина, Джин, подняла голову от глажки.
— Всё ещё внизу, отец-то твой.
— Да, — ответил Энди.
— Сутки уже.
— Да.
— Кислород им уже подают. И еду передали. Их вытащат. — Она прижала утюгом воротничок, и над ним с шипением встала струйка белого пара.
Мальчики поднялись наверх, в комнату Брина, где их ждала верёвка, бутылка с водой и крохотный медный компас. Торчать в доме им не хотелось. Незачем попадаться на глаза Айку, когда тот придёт домой со смены. Нередко, когда они играли в настольный футбол или просто валяли дурака в комнате Брина, дверь тихонько приотворялась, и его мать, сунув голову внутрь, шептала: «Он вернулся. Сидите тихо». И они ни разу её не ослушались.
Однажды, когда Энди ждал Брина в кухне, Айк пришёл с работы и, насупившись, встал в дверях. Энди счёл за благо отвести глаза. Ни слова не говоря жене, здоровяк плюхнулся в кресло у печки — только пружины застонали. Кожа на лице и руках Айка была ярко-розовой — так безжалостно он тёрся мочалкой в душе после смены, — но от него до сих пор разило углем. Запах, похожий на зловоние сернистого газа, столбом стоял над шахтёром, пока тот сидел и угрюмо глядел в огонь. Он шмыгнул носом, прочищая пазухи, забитые угольной пылью, харкнул и сплюнул в огонь, и новая волна ядовитого смрада поползла от него.
Энди даже дышать боялся — как бы его не разозлить. Но тут, наконец, появился Брин и сделал ему знак. За дверью оба с облегчением перевели дух.

Конечно, компас был нужен им не для того, чтобы найти дорогу в Корли-рокс. Эта самая большая естественная возвышенность старого Уорикшира лежала всего в полутора милях от шахты. Разрушенные земляные валы крепости железного века давно превратились в плоское поле на вершине вышедшего на поверхность пласта красного песчаника, с которого вся местность вокруг казалась одним зелёным поясом. На юге его разрывали два гигантских колеса шахтового подъёмного механизма, а за ними щетинился шпилями и дымными трубами Ковентри.
Пёс снова вскочил.
— Заткнись, — рыкнул на него Брин, когда они выходили из дома. — Заткнись. — Точно так, Энди слышал, говорил с псом и Бринов старик — полунапевом, полу-угрозой, — и это всегда срабатывало, животное умолкало. Но стоило Энди или кому другому повторить то же самое, как пёс разъярялся ещё больше и начинал с тупой энергией кидаться на сетку, точно бешеный.
— Как, по-твоему, он загрызть может? — спросил Энди, пока они шли по запорошенной чёрной пылью дорожке к выходу.
— Наверно. — Брин перекинул через плечо верёвку. — На тебе бутылку с водой, неси.
Верёвка обычно была нужна только для форса. Они ещё никогда не лазали в Корли-рокс по скалам по-настоящему. Там куда угодно можно было забраться, просто поднимаясь по гладким, закруглённым карнизам из песчаника. Только в одном месте, на отвесном утёсе, нависавшем как раз над входом в пещеру, верёвка могла пригодиться, и Брину не терпелось испробовать её в деле. Надо признать, что верёвка, обхватывающая торс от левой ключицы до правого бедра, и впрямь выглядела привлекательно.
Энди было завидно, ведь по сравнению с верёвкой бутылка для воды — это так, ерунда. Но ничего не поделаешь, верёвка принадлежала Брину.
Им надо было миновать шахту как раз у весов-платформы и ворот с охраной.
— Не думай об этом, — сказал Брин. — Воздух у них есть. Еда тоже. Их вытащат.
Был жаркий августовский полдень, и, когда они дошли до скал, пот тёк с них ручьями, а вся вода уже была выпита. Пещера была обыкновенной трещиной, расселиной в склоне горы, но до неё можно было добраться, ставя ноги и цепляясь руками за небольшие выемки в мягком камне, — ступеньки древних людей. Вскарабкавшись наверх, они немедленно забились в глубь пещеры, радуясь прохладе.
Учитель в школе говорил, что в этой пещере были обнаружены следы обитания доисторических людей: кремни, каменные орудия, кости. Кто-то даже нашёл огромный клык саблезубого тигра, который теперь на экспертизе в музее Ковентри. Говорят, что люди жили здесь всегда, а ещё раньше эти скалы были вытолкнуты наружу огромным подземным бассейном каменного угля: того самого, который отцы Брина и Энди рубили теперь каждый день.
Брин потянул верёвку с плеча, отчего у него задралась футболка. Энди заметил здоровенный жёлто-лиловый синяк, расцветавший как раз под рёбрами друга. Он напоминал капустный кочан с пурпурными листьями, из тех, которые отец выращивал в огороде. Энди промолчал. Он знал. И Брин знал, что он знает. И не его это было дело; так сказала тогда мать его отцу.
— Не твоё это дело, Стэн, и нечего тебе туда соваться, — предостерегла мужа Мина. — Тебя это не касается.
Отец Энди собирался пойти к Брину домой, поговорить. Как-то днём Брин зашёл к Энди, а его отец как раз поливал из садового шланга свой призовой порей. Смеха ради, старик заткнул пальцем отверстие шланга и обрызгал обоих мальчишек. Но, когда те скинули майки, ему стало не до веселья.
— Чёрт, да ты, никак, на войне побывал, что ли? — возвращаясь к своему луку, сказал Стэн. Но тут же повернулся к ним снова, взглянул ещё раз и отложил шланг. Не отводя глаз от многочисленных синяков на теле мальчика, он шагнул к нему.
— Дай-ка, я погляжу на тебя, сынок.
Брин, пританцовывая, увернулся.
— Ерунда. С лестницы упал.
— Подойди сюда, я говорю. Стой спокойно. Господи Иисусе, сынок! Чёртовы колотушки! — И он кончиками загрубелых пальцев легко коснулся синяков. Потом очень тихо сказал:
— Ты, похоже, то и дело летаешь с лестницы.
— Ага, — шмыгнул носом Брин.
Мать Энди, которая всё видела, вынесла мальчишкам по чистой футболке. Стэн уже шагал к калитке. Она бросилась за ним.
— Никуда ты не пойдёшь! Не твоё это дело!
Стэн и сам однажды угостил Энди кулаком, всего раз, да и то давно. И всё же с тех пор не было дня, чтобы он не пожалел об этом.
— Щас приду.
— Никуда ты не пойдёшь!
Стэн резко остановился.
— Я же сказал, щас приду, — прошипел он так, что стало ясно — спорить бесполезно. Мать Энди вернулась во двор, где стояли понурые мальчишки, и струйка воды по-прежнему бежала из шланга в порей.

Пёс яростно кидался на проволочную изгородь, когда Стэн постучал в дверь и отступил на шаг. Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась, и Айк Томпсон, помаргивая опухшими глазами, словно только что со сна, встал перед ним. Его веки были обведены чёрным, как у женщины. Он шмыгнул носом.
— Стэн, — сказал он.
— На одно слово, Айк? — Повернувшись спиной, Стэн вышел на пустынный простор двора.
Айк пошаркал в дверях, надевая ботинки, и, не завязывая шнурки, пошёл за Стэном.
Мужчины были знакомы. В шахте они работали на соседних участках, сорок втором и пятьдесят шестом; при встрече всегда кивали друг другу; состояли когда-то в одной команде горноспасателей; знали, что их мальчики лучшие друзья. Но сами друг друга недолюбливали.
Два шахтёра стояли в угольно-чёрном дворе шагах в пяти друг от друга. Пёс заливался бешеным лаем, кидаясь на изгородь.
— Твой Брин сейчас у нас.
Айк был крупным мужчиной. Его серое лицо покрывали характерные для шахтёров синеватые шрамики, будто кто-то чиркал по коже шариковой ручкой. Он стоял, на голову возвышаясь над Стэном. Но у Стэна была бычья шея, выпуклая, как бочонок, грудная клетка, и твёрдые, как мотки проволоки, мускулы. И свой шахтёрский шрам у него тоже имелся — бело-синяя звезда посреди лба, точно след от пули.
Айк поднял руку ко рту и захватил нижнюю губу большим и указательным пальцами с въевшимися в них частичками угля.
— Угу.
— Говорит, что упал с лестницы.
Поняв, в чём дело, Айк опустил руку. Посмотрел в сторону, потом снова на Стэна.
— Угу.
Овчарка лаяла, захлёбываясь слюной, и, казалось, решила во что бы то ни стало на этот раз прогрызть в сетчатой изгороди дыру.
— Он больше не будет падать с лестницы, верно, Айк?
Айк повернулся к собаке и низким, гортанным голосом, сказал-прошипел:
— З-з-з-а-аткни-и-и-с-с-сь. — Пёс опустил голову и пополз назад в конуру.
— Это всё? — спросил Айк.
— Вроде того.
— Ладно. А теперь иди.
— Я-то пойду. Но если твой парнишка опять упадёт с лестницы, я вернусь. И у нас будет другой разговор. Посерьёзнее.
— Да ну?
— Точно, я тебе говорю. Точно.
Двое мужчин ещё постояли друг против друга. Потом Стэн сказал:
— Увидимся, Айк.
И пошёл по шлаковой дорожке к выходу. На каждом шагу он чувствовал сверлящий взгляд Айка.

— Не думай об этом, — сказал Брин. — Его вытащат. Мой старик его вытащит.
Энди и так знал, что с его отцом всё будет в порядке. Но его раздражало, что все кругом только и твердят об этом. Его не пустили к зданию шахты, где у верхней площадки подъёмника собрались жёны, взрослые сыновья и дочери, спасатели и телевизионщики с камерами, и ждали. Двадцать четыре часа прошло с тех пор, как на глубине полумили под землёй обрушилась кровля, и семеро шахтёров, одним из которых был Стэн, оказались в плену. Горноспасатели нашли их почти сразу, просверлили отверстие, по которому шахтёрам качали воздух и передавали еду, но вытащить их не могли: мешал выступ породы, который, если его убрать, грозил новым обвалом. Айк был в одной из команд спасателей.
— Они сейчас как раз здесь, — сказал Брин. — Прямо у нас под ногами.
— А ты откуда знаешь?
— Мой старик говорил. Он сказал, что пласт уходит на север, прямо под эти скалы.
Энди представил себе отца, который сидит сейчас прямо под ним, на глубине полумили, и ждёт.
— Ты что, плачешь, что ли? — спросил его Брин. — Плачешь?
— Соринка в глаз попала. Просто соринка. — Пальцы Энди нащупали осколок красного камня. Он швырнул его из глубины пещеры в светлый проём, камешек нырнул и заскакал по склону вниз.
— Тебе бы тоже не понравилось, если бы с твоим стариком что-нибудь случилось.
Энди тут же пожалел о сказанном. Конец верёвки завертелся в руках Брина.
— Он, конечно, дерьмо, но он хотя бы…
— Хотя бы что?
— Ничего. Пошли. Пора на Бровку.
Мальчики выбрались из пещеры и подошли к каменному выступу, известному как Ведьмина Морда. Брин перелез через её подбородок и нос и хотел бросить Энди конец верёвки, чтобы помочь ему подняться. Энди отказался от помощи — она была не нужна. С Морды мальчишки полезли на Бровку, каменный карниз, нависавший над самым входом в пещеру.
«Он хотя бы что?» — думал Энди, пока они карабкались вверх по крутому каменному склону между растрёпанных кустов падуба и боярышника. Однажды Стэн принёс домой подержанную гитару. Энди долго приставал к отцу, выпрашивая у него инструмент, но когда, наконец, получил его, то скоро обнаружил, что струны режут ему пальцы в кровь. Он взял гитару и пошёл к Брину домой, и как раз показывал другу инструмент, когда дверь кухни неожиданно распахнулась, вошёл Айк и остановился на пороге, отхаркивая угольную пыль. Тут он заметил гитару.
Не разуваясь, он прошёл через всю кухню и нежно взял гитару у мальчика из рук.
— Что это у тебя тут, мальчик милый? Ну-ка, давай поглядим.
Айк сел, как-то по-женски положив ногу на ногу, поставил на бедро гитару и нежным перебором пальцев тронул струны. Взял аккорд, другой, и со двора воем ответила собака. Айк засмеялся.
— Слышите? — Он потренькал ещё, потом подобрал какую-то мелодию. — Сынок, у этой гитары струны слишком высоко стоят над ладами. Ты никогда не сможешь на ней играть. Звук у неё приятный, но сама она — полное дерьмо.
— Мне её папа купил, — сказал Энди, желая защитить инструмент.
Айк положил гитару.
— А ну-ка, давайте, ребята, поехали.
— Куда это вы? — запротестовала Джин.
— Залезайте в машину, парни!
И пришли они, вернее, приехали на побитом «Форде Зефире» Айка, в музыкальный магазин Чаплина. Почти всю дорогу Айк рассказывал Энди, что раньше у него была гитара, — даже две, — но когда родился Брин и его сестра, то играть стало некогда, чертовски некогда, и он всегда жалел, что продал оба инструмента, а теперь пришла пора это исправить. То же он твердил, пока они ходили по магазину, без остановки; оскорбил управляющего; перепробовал все подержанные гитары, какие были в продаже; со страстью напевал что-то, не стесняясь других посетителей; тут же купил два вполне приличных инструмента для мальчишек; а перед уходом минут двадцать барабанил на ударной установке «премьер».
— И откуда взялись деньги на всё это свинство? — закричала Джин, когда они вернулись.
Айк был сама доброта. Он облапил жену и поцеловал её прямо в сварливый рот.
— Музыка прежде хлеба с маслом, — сказал он. — Запомните это, милые мои. Музыка прежде хлеба с маслом.
Стэну с Миной тоже нашлось что сказать. Энди было велено вернуть гитару. Стэн сам пошёл с ним. Отец и сын стояли в кухне, на этот раз в башмаках.
— Почему это я не могу подарить мальчишкам по гитаре? — спрашивал Айк. — Почему?
— Это слишком щедро, — отвечал Стэн.
— Чепуха. Кого, кроме меня, это касается?
— Меня это касается, вот кого! — встревала Джин. — У нас что, деньги с неба падают?
Мальчики жадно вслушивались в перепалку.
— Парни, а ну-ка, дёргайте пока в комнату, ладно? — велел Стэн. Брин и Энди вышли, неся новенькие гитары за грифы, и закрыли за собой дверь.
— Слушай, Айк, если ты бросаешь деньги на ветер, этим вину не загладишь.
— Какую ещё вину? Что-то я не соображу.
— Я про гитары. Нельзя ими загладить то, другое.
И тут Айк понял. Его лицо омрачилось.
— Ясно. Теперь мне ясно, о чём речь, и мне это не по нутру. Объясни, при чём тут одно к другому?
— Я просто говорю.
— При чём тут, чёрт побери, одно к другому? Если я хочу купить мальчишкам по инструменту, я иду и покупаю им по инструменту! Да господи боже мой!
Но Стэн был в должной степени мужчиной, чтобы уметь признавать свои ошибки.
— Не знаю, Айк, по-моему, это слишком дорого.
Но Айк уже вошёл в раж. Он позвал мальчиков назад и, пока они шли, сказал:
— Либо твой паренёк забирает свою гитару, либо я отнесу её во двор и там разобью в щепки, немедленно!
— С него станется, — снова встряла Джин.
Стэн вздохнул.
— Пошли, — сказал он огорошенному Энди. — Бери свою гитару.
Айк вышел за ними. Пёс заворчал в своей конуре, но Айк усмирил его одним грозным взглядом.
— Одно другого не касается, — произнёс он почти шёпотом. — Запомни, Стэн. Одно другого не касается.
— Может быть.
Они не прошли и двенадцати метров, как Айк окликнул Энди.
— Смотри, тренируйся каждый день, — сказал он тихо и жутковато скосил глаза. — Каждый день.
— Ладно, — ответил Энди.

На краю Бровки Брин возился с верёвкой: набросив её петлёй на длинный и тонкий куст боярышника, он вязал узел «свиное ухо». После этого Энди должен был надеть петлю себе на пояс, а Брин — опуститься на верёвке с карниза, чтобы таким путём попасть в пещеру, — расстояние небольшое, всего девять или десять футов вниз.
В положенное время Брин скользнул за край, где, осторожно ставя ноги на каменные выступы и цепляясь за них руками, время от времени фыркал и весело болтал. Энди пока стоял, руки в карманах, и тревожно смотрел вперёд, на парные колёса подъёмника, размышляя о том, как продвигается работа спасателей. Легко было вообразить, будто подъёмник — это прялка огромной призрачной старухи, которая, рассевшись и накрыв своими юбками всю местность вокруг, прядёт и прядёт свою пряжу с какой-то тёмной и непонятной целью. В этот миг, глядя через поля на далёкую шахту, Энди услышал крик и почувствовал, как натянулась вокруг его пояса верёвка.
Энди ухватился за ветку стоявшего рядом дерева. Верёвка мяла хлипкий кустик боярышника, грозя вот-вот вырвать его из земли. Она скользнула вниз, уронив Брина футов на шесть, и тот завопил снова. Тут куст выскочил из песчаной почвы вместе с корнями, как зуб из десны. Верёвка дёрнула Энди, развернула его на триста шестьдесят градусов и размоталась. Куст, пролетая мимо, хлестнул его по лицу. Торчащие из земли древесные корни задержали его на одно мгновение, и Брин, пролетев ещё футов шесть, остановился. Но куст вырвался на свободу и со свистом перелетел через край.
Энди не стал смотреть ему вслед. Вместо этого он быстро спустился по Ведьминой Морде вниз и кружным путём побежал к склону перед пещерой, где, как мешок с тряпьём, лежал Брин. В уголке его рта пузырилась кровь.
— Тывпорядке? — выпалил Энди.
— Конечно нет.
— Ты в порядке.
Брин застонал. Падение вышибло из него дух, и он ободрал ладони и колени. Ещё у него был прокушен язык, оттуда и кровь. В конце концов, пролетел он не так много, всего около двенадцати футов, и шмякнулся на песчаниковый склон у входа в пещеру. Держась руками за голову, он сел.
— Эй, — сказал ему Энди. — Ты что, плачешь?
— Ты дерьмо. Почему ты не удержал меня?
— Шутишь? Ты улетел так быстро, что я и заметить не успел.
— Бестолочь. Бестолочь ты. — Брин уже стоял на ногах.
— Это была твоя дурацкая идея. Привязать верёвку к тому кусту. Глупость. Куда ты идёшь?
— Домой.
— Подожди меня. Я тоже.
— Отстань.
Брин, отмахнувшись от попыток друга задобрить его, захромал прочь. Через минуту он скрылся из вида.
— Я не виноват, — крикнул Энди. Бессильно опустился на склон под пещерой, зная, что зря не пошёл домой с Брином. Пока мать Энди каждую свободную минуту проводила у подъёмника шахты в ожидании новостей, мать Брина велела ему приходить на чай. Как и вчера, когда, пока они с Брином жевали сандвичи с сардинами, в кухню ввалился Айк.
Айк поменял свой график, чтобы работать в команде спасателей. Измученный, он остановился в дверях и скинул ботинки. Потом пододвинул стул к столу, за которым сидели мальчишки, и, ни слова не говоря, воняя усталостью и углём, положил голову между тарелками с едой и маслёнкой. Мальчики продолжали жевать, глядя на него. Немного погодя Джин поставила на стол кружку с горячим чаем, и Айк поднял голову. Сонно моргая, он посмотрел на детей.
— Ну, что? — спросила Джин.
— Почти ничего, — ответил Айк. Шумно отхлебнул чай. Потом обернулся к Энди. — Всё дело в том, мальчик милый, что он и другие парни оказались в углу, где на них давит потолок. И никак.
На столе рядом с маслёнкой стояла открытая банка сардин. Айк взял её в руки.
— Видишь, там, в уголке, застрял кусочек рыбы, и до него никак не добраться ножом? А теперь представь, что этот кусочек — твой отец. Там, в углу, видишь? А крышка банки — это потолок, который на него давит. А теперь мы уберём то, что этот потолок держит, вот так, видишь? — Крупным, пропитанным угольной пылью большим пальцем он нажал на тонкую металлическую стенку банки. Масло и томатный соус закипели вокруг вмятины.
— Ну, вот. Так оно и есть.
Айк аккуратно поставил банку назад, рядом с маслёнкой.
— Но ты не бойся, мальчик милый. Айк его вытащит. — И он снова положил голову на стол и закрыл глаза.
Джин молча сделала им знак выходить из-за стола.
Вспоминая это, Энди почувствовал, как в его груди рождается и начинает подкатывать к горлу всхлип. Он вытер глаза и швырнул с песчаного склона вниз ещё один мелкий камешек. Что он мог поделать? Ждать возле шахты его не пускали, а дома никого не было.
И вдруг земля вздрогнула. Несильно. Почувствовав лёгкое колебание, Энди ухватился руками за скалу, и ему показалось, будто он слышит глухой удар. Лишь секунду он ощущал движение пластов в глубине земли, но был уверен, что не ошибся, ведь он видел, как два крошечных камешка отделились от края пещеры и кубарем понеслись по склону вниз. Он тут же подумал, не связано ли это с шахтой.
Он решил бежать домой. Встал и начал спускаться, с трудом сохраняя равновесие. Он знал, что, вернувшись к Бровке, сможет добежать домой напрямую, через поля, и сэкономить время. Его руки дрожали.
Он как раз пробирался меж валунами, перешагивая через корни деревьев, как вдруг споткнулся. И увидел пещеру.

Собачий рык в глубине пещеры смолк. Потом раздался вновь, только теперь похоже было, что это человек пытается прочистить горло от угольной пыли. Два крошечных огонька продолжали раскачиваться влево-вправо. Новый, полный боли гортанный рык — и Энди до боли захотелось тут же выбраться наружу.
Но огоньки приближались, и он различил во мгле знакомые очертания шахтёрской каски. На ней и горел тот огонёк, что повыше. С дальнего конца пещеры к нему шёл шахтёр с чёрным от угольной пыли лицом. На его поясе качалась лампа Дэви — второй крошечный живой огонёк.
Шахтёр встал и прислонился к стене. Тяжело дыша, снова попытался прочистить горло. Ему было плохо.
— Здорово, Энди. А где мой мальчик милый?
Из темноты ему подмигивал Айк, его лицо покрывала маска из пропитанной потом угольной пыли. Энди видел только белки его глаз и зубы. Через плечо Айка был переброшен моток верёвки; точно такой же они с Брином играли некоторое время назад.
— Брин пошёл домой.
Айк, похоже, не знал, что делать. Он закрыл глаза и прижался головой к стене пещеры. Он дышал тяжело, как астматик. Он с трудом выталкивал из себя слова.
— A-а. А я с ним шёл поговорить. Ясно.
Теперь Энди отчётливо слышал звуки, долетавшие из пещеры за спиной Айка, и даже отчасти видел, что там происходит. Он попытался заглянуть шахтёру за спину.
— Где мой папа?
— Твой старик в порядке. Я его вытащил. — Айк снял верёвку со своего плеча и бросил её к выходу из пещеры. — Я же тебе обещал.
Энди сделал попытку протиснуться мимо него, чтобы побежать к отцу.
— Пустите меня.
Айк остановил его. С усилием выпрямившись во весь свой огромный рост, он положил чёрную лапу на плечо мальчика.
— Нет, нет, нет. То место не для тебя. Нечего тебе там делать. Я-то пришёл поговорить с моим мальчиком. Но ты сказал, что его здесь нет, так?
— Нет. Он домой пошёл.
Айк медленно поднял закопченную руку промокнуть со лба пот.
Даже в темноте Энди видел, как чёрная пыль слоями осыпается с неё и падает Айку в глаза. Он задыхался.
— Скажи ему, что я приходил. А теперь беги домой, сынок. Беги, встречай своего старика.
Энди кивнул, шахтёр повернулся к нему спиной и медленными тяжёлыми шагами стал удаляться в глубину пещеры, и свет качающейся на его поясе лампы поглощала тьма.
— И своему старику скажи, — тихо добавил Айк.
— Что сказать?
— Просто скажи.
Энди выскочил из пещеры на яркий свет солнечного летнего дня. Там, у входа, лежала верёвка, которую швырнул Айк. Энди поднял её. Она была чёрной от угля, и скрипучая пыль немедленно замарала мальчику руки. Его рубашка уже была испачкана отпечатком айковой лапы, так что он, не задумываясь, перебросил верёвку через плечо и поспешил домой.

Когда Энди уговорил охранника пропустить его за ворота, к подъёмнику, там уже была его мать, и отец с ней. Стэна вынесли на поверхность другие спасатели. Все поднявшиеся были целы и невредимы, но никто не ликовал и не веселился: один из спасателей остался внизу, погиб во время спасательной операции.
После этого Энди не видел Брина несколько недель. Мать увезла их с сестрой к своим родичам, в Уэльс. Когда Брин всё же вернулся, Энди сделал попытку передать ему то, что сказал Айк.
— Что?
— Он искал тебя. Там, в горах. Твой старик.
— Что?
— Он оставил тебе верёвку. Возьмёшь? Его верёвку?
Брин презрительно сморщил нос.
— Нет.
— Но ты должен.
— Заткнись, понял? Заткнись.
Со временем Брин, его мать и сестра переехали в Уэльс насовсем.
Энди никогда не рассказывал об этом своему отцу. Как-то раз он спросил Стэна:
— Значит, это отец Брина спас тебя, да?
— Так говорят, сынок. Так говорят.
Больше на эту тему они не говорили.
Энди не раз ещё ходил в Корли-рокс в надежде отыскать вторую пещеру. Он долго её искал. Но так и не нашёл Хотя у него и была верёвка. Он повесил её на гвоздь в садовом сарае, где она оставалась много лет, чёрная от угольной пыли.

Нил Гейман

Создатель бестселлеров Нил Гейман  давно уже числится одним из лучших авторов комиксов, а также пишет романы для людей всех возрастов. «Словарь биографий писателей» назвал его одним из десяти лучших ныне живущих писателей-постмодернистов. Из-под пера Геймана непрерывным потоком текут поэзия и проза, эссе и киносценарии, комиксы, песни и пьесы. Его роман «Американские боги», вошедший в 2001 году в список бестселлеров «New York Times», был награждён премиями «Хьюго», «Небьюла», Брэма Стокера, «SFX», «Локус», номинирован на множество других премий, начиная с Всемирной премии фэнтези и заканчивая книжной премией штата Миннесота, а также включён во множество списков лучшего за год. Его официальный сайт, www.neilgaiman.com, посещают более миллиона гостей за месяц, а его сетевой журнал каждый день включают в круг своего постоянного чтения тысячи блоггеров. Нил Гейман, родившийся и выросший в Великобритании, живёт теперь недалеко от Миннеаполиса, в Миннесоте. Ему уже перевалило за сорок, но он до сих пор не постригся.
Октябрь в председательском кресле

В председательском кресле сидел Октябрь, и вечер выдался прохладным: листья — красные и оранжевые — облетали с деревьев в роще.
Их было двенадцать. Они сидели вокруг костра и жарили на огне большие сосиски, которые шипели и плевались соком, стекающим на горячие поленья. Они пили яблочный сидр, освежающий и прохладный.
Апрель впилась зубами в сосиску, та лопнула, и горячий сок полился по подбородку.
— Проклятие, черт ее раздери, — сказала она.
Коренастый Март, сидевший рядом, рассмеялся, гулко и похабно, а потом вытащил из кармана огромный несвежий носовой платок.
— Держи, — сказал он.
Апрель вытерла подбородок.
— Спасибо. Кажется, я обожглась из-за этого чертова мешка из-под кишок. Завтра будет волдырь.
Сентябрь зевнул.
— Ты такой ипохондрик, — сказал он через костер. — И такая вульгарная. — У него были тонкие усики и залысина спереди, отчего его лоб казался высоким, а он сам — мудрым не по годам.
— Отстань от нее, — сказала Май. У нее были темные волосы, короткая стрижка и удобные ботинки. Она курила маленькую сигариллу, дым которой пах ароматной гвоздикой. — Она просто слишком чувствительная.
— Пожалуйста, — протянул Сентябрь. — Давай вот без этого.
Октябрь, который ни на секунду не забывал, что сегодня он председательствует на собрании, отхлебнул сидра, прочистил горло и сказал:
— Ладно. Кто начинает? — Кресло, в котором он сидел, было вырезано из цельной дубовой колоды и отделано ясенем, вишней и кедром. Остальные сидели на пнях, равномерно расставленных вокруг небольшого костерка. За долгие годы эти пни стали гладкими и уютными.
— А протокол? — спросил Январь. — Когда я сижу в председательском кресле, мы всегда ведем протокол.
— Но сейчас в кресле не ты, да мой сладкий? — насмешливо осведомился Сентябрь, ироничное элегантное создание.
— Надо вести протокол, — заявил Январь. — Без протокола нельзя.
— Как-нибудь обойдемся, — сказала Апрель, запустив руку в свои длинные светлые волосы. — И я думаю, начать должен Сентябрь.
— С большим удовольствием, — горделиво кивнул Сентябрь.
— Эй, — вмешался Февраль. — Эй-эй-эй. Я не слышал, чтобы председатель это одобрил. Никто не начинает, пока Октябрь не скажет, кто именно начинает, а после этого все остальные молчат. Можем мы сохранить хотя бы какое-то подобие порядка? — Он обвел взглядом собравшихся, маленький, бледный, одетый во все голубое и серое.
— Хорошо, — сказал Октябрь. Борода у него была разноцветная, словно роща по осени — темно-коричневая, оранжевая и винно-красная давно не стриженная путаница на подбородке; щеки — красные, точно яблоки. Он был похож на хорошего доброго друга, которого знаешь всю жизнь. — Пусть начинает Сентябрь. Лишь бы уже кто-то начал.
Сентябрь положил в рот сосиску, элегантно прожевал, проглотил и осушил кружку с сидром. Потом встал, поклонился слушателям и начал:
— Лорен де Лиль был лучшим поваром в Сиэтле, по крайней мере он сам так считал, а звезды Мишлен на двери ресторана это подтверждали. Он был замечательным поваром, это правда. Его булочки с рубленой ягнятиной выиграли несколько наград, его копченые перепела и равиоли с белыми трюфелями «Гастроном» назвали десятым чудом света. А его винные погреба… ах, его винные погреба… его гордость и страсть.
И я его понимаю. Последний белый виноград собирают как раз у меня, и большую часть красного: я знаю толк в хороших винах, ценю аромат, вкус, послевкусие.
Лорен де Лиль покупал свои вина на аукционах, у частных лиц, у дилеров с репутацией. Он настоятельно просил, чтобы ему выдавали генеалогический сертификат каждой бутылки вина, потому что мошенники, увы, попадаются слишком часто, и особенно если бутылка вина продается за пять, десять или сто тысяч долларов, фунтов или евро.
Истинной жемчужиной его коллекции — ее бриллиантом — была бутылка «Шато Лафит» 1902 года. Редчайшее из редчайших вин. Бутылка стоила сто двадцать тысяч долларов, хотя, если по правде, это вино было бесценным, потому что в мире сохранилась всего одна бутылка.
— Извините, — вежливо перебил Август — самый толстый из всех. Его тонкие волосы топорщились на голове золотистыми прядками.
Сентябрь опустил глаза и посмотрел на своего соседа.
— Да?
— Это не та история, где один богач купил вино, чтобы выпить его за ужином, а повар решил, что выбор блюд недостаточно хорош для такого вина, и предложил другие блюда, вроде как более подходящие, а у парня обнаружилась какая-то редкая аллергия, и он умер прямо за ужином, а дорогое вино так никто и не попробовал?
Сентябрь ничего не ответил. Он явно был недоволен.
— Потому что если это та самая история, то ты уже ее рассказывал. Сколько-то там лет назад. Глупая история. И с тех пор она вряд ли стала умней. — Август улыбнулся. На его розовых щеках мелькнул отблеск костра.
Сентябрь сказал:
— Разумеется, тонкая чувствительность и культура не каждому по вкусу. Некоторым подавай барбекю и пиво, а некоторые…
Февраль не дал ему договорить:
— Мне не очень приятно заострять на этом внимание, но Август в чем-то прав. Это должна быть новая история.
Сентябрь поднял бровь и сжал губы.
— У меня все, — коротко сказал он и сел на свой пень.
Месяцы года выжидательно смотрели друг на друга сквозь пламя костра.
Июнь, стеснительная и опрятная, подняла руку:
— У меня есть история про таможенницу, которая работала на рентгеновской установке в аэропорту Ла-Гуардиа, она читала людей, как открытые книги, глядя на очертания их багажа на экране, и однажды она увидела такие чудесные контуры, что влюбилась в этого человека, хозяина чемодана, и ей нужно было понять, чей это багаж, а она не смогла и долгие месяцы страдала. А когда тот человек снова прошел мимо нее на таможенном контроле, она все-таки вычислила его. Это был мужчина, старый мудрый индеец, а она была красивой негритянкой двадцати пяти лет. И она поняла, что у них ничего не получится, и отпустила его, потому что по форме его чемодана узнала, что он скоро умрет.
Октябрь сказал:
— Хорошая история, Июнь. Рассказывай.
Июнь посмотрела на него, как испуганный зверек.
— Я только что рассказала.
Октябрь кивнул.
— Значит, рассказала, — объявил он, прежде чем кто-то из месяцев успел вставить слово. — Тогда, может быть, перейдем к моей истории?
Февраль шмыгнул носом.
— Вне очереди, здоровяк. Тот, кто сидит в председательском кресле, говорит только тогда, когда выскажутся все остальные. Нельзя сразу переходить к главному блюду.
Май положила с дюжину каштанов на решетку над огнем, предварительно расколов их щипцами.
— Пусть рассказывает, если хочет, — сказала она. — Богом клянусь, хуже, чем про вино, все равно не будет. А у меня много дел. Цветы, между прочим, не распускаются сами по себе. Кто «за»?
— Хотите устроить голосование? — удивился Февраль. — Мне даже не верится. Неужели это происходит на самом деле? — Он вытер лоб салфеткой, которую вытащил из рукава.
Поднялось семь рук. Четверо воздержались: Февраль, Сентябрь, Январь и Июль.
(— Ничего личного, — сказала она, как бы извиняясь. — Это всего лишь процедура, и не стоит создавать прецедентов.)
— Стало быть, решено, — сказал Октябрь. — Кто-нибудь хочет что-то сказать, пока я не начал?
— Э… Да. Иногда, — сказала Июнь, — иногда мне кажется, что кто-то следит за нами из леса, а потом я смотрю в ту сторону, и там никого нет. Но я думаю, что…
— Это все потому, что ты чокнутая, — сказала Апрель.
— Да уж, — сказал Сентябрь, обращаясь ко всем. — Вот она, наша Апрель. Она очень чувствительная, но при этом самая жестокая из всех нас.
— Ну, хватит, — решительно заявил Октябрь. Он потянулся, достал из кармана фундук, разгрыз его зубами, вынул ядрышко, а скорлупу бросил в огонь, где она зашипела и лопнула. Октябрь начал рассказ.

* * *

Жил-был мальчик, сказал Октябрь, которому было по-настоящему плохо в его родном доме, хотя его никто не бил. Просто он не подходил ни своей семье, ни своему городу, ни своей жизни. У него было два старших брата-близнеца, и они постоянно его обижали или просто не обращали внимания, и их все любили. Они играли в футбол: в каких-то матчах один близнец забивал больше мячей, в каких-то — другой. А их младший брат не играл в футбол. Они придумали ему прозвище. Они прозвали его Коротышкой.
Они называли его Коротышкой с самого раннего детства, и родители сначала их сильно за это ругали.
А близнецы отвечали:
— Но он и есть Коротышка. Посмотрите на него. И посмотрите на нас. — Когда они так говорили, им было по шесть лет. Родители решили, что это мило. Но прозвища вроде Коротышки намертво прилипают к человеку, и очень скоро единственным человеком, который называл его Дональдом, не считая совсем незнакомых людей, — осталась его бабушка, которая звонила раз в год, чтобы поздравить его с днем рождения.
И, наверное, из-за того, что у имен есть какая-то власть над нами, этот мальчик действительно был коротышкой: тощим, мелким и нервным. У него постоянно текло из носа, с самого рождения — и за десять лет ничего не изменилось. Когда они садились обедать, близнецы отбирали у него еду, если она им нравилась, и подбрасывали свою, если не нравилась, и тогда его ругали за то, что он не доел.
Их отец не пропускал ни одного футбольного матча с участием близнецов и потом всегда покупал призовое мороженое тому, кто забил больше мячей, и утешительное — тому, кто забил меньше. Их мать говорила знакомым, что она журналист, хотя занималась всего лишь продажей подписки и рекламного места. Она вернулась на работу на полный день, когда близнецы научились сами заботиться о себе.
Другим детям в классе, где учился мальчик, нравились близнецы. В первом классе первые две-три недели его называли Дональдом, пока не прошел слух, что братья зовут его Коротышкой. Учителя вообще редко называли его по имени, хотя между собой иногда говорили о том, как жаль, что младший Ковай не такой храбрый, сообразительный и резвый, как его братья.
Коротышка не смог бы точно сказать, когда он в первый раз решил убежать из дома и когда его робкие мечты превратились в реальные планы. К тому времени, когда он признался себе, что уходит, в большом пластиковом чемоданчике, который он прятал за гаражом, уже лежали три батончика «Марс», два «Милки Вэя», горсть орехов, маленький пакетик лакричных конфет, фонарик, несколько комиксов, нераспечатанная упаковка вяленого мяса и тридцать семь долларов, по большей части четвертаками. Ему не нравился вкус вяленого мяса, но он где-то прочел, что путешественники по несколько недель не ели ничего, кроме этого самого мяса, и именно в тот день, когда он положил пакет с вяленым мясом в чемоданчик, он осознал, что собирается убежать.
Он читал книги, газеты, журналы. Он знал, что если маленький ребенок уйдет из дома, ему могут встретиться плохие люди, которые сделают с ним что-то очень плохое, но еще он читал сказки и знал, что на свете есть добрые люди. Да, они существуют. Бок о бок с чудовищами.
Коротышка был тощеньким десятилетним мальчиком, с вечно сопливым носом и отсутствующим выражением лица. Если бы вам вдруг зачем-то понадобилось выбрать его из толпы других мальчиков, вы бы наверняка ошиблись. Даже если бы он стоял совсем рядом, вы бы его не заметили. Вы бы на него и не взглянули, а если бы взглянули, то все равно прошли бы мимо.
Весь сентябрь он откладывал свой побег. А потом, как-то в пятницу, когда оба брата уселись на него (уселись — в буквальном смысле, причем тот, который сел ему на голову, пукнул и громко засмеялся), он со всей ясностью осознал, что, какие бы чудовища ни поджидали его в этом мире, хуже точно уже не будет. А скорее будет лучше.
В субботу за ним должны были приглядывать братья, но они почти сразу умчались в город, чтобы встретиться с девочкой, которая нравилась им обоим. Как только братья ушли, Коротышка зашел за гараж, достал из-под полиэтилена пластмассовый чемоданчик и отнес его наверх, к себе в комнату.
Он вытряхнул свой школьный рюкзак на кровать, переложил в него конфеты, комиксы и вяленое мясо. Сходил в ванную и наполнил водой пустую бутылку из-под газировки.
Потом Коротышка пошел в город и сел в автобус. Он поехал на запад, на расстояние в десять-долларов-четвертаками от дома, в место, которое он не знал, но которое показалось ему хорошим началом пути. Он вышел на своей остановке и просто пошел вперед. Здесь не было тротуара, и когда мимо проезжали машины, ему приходилось спускаться в канаву.
Солнце стояло высоко в небе. Мальчик проголодался. Он съел один «Марс», и ему захотелось пить. Он достал воду и выпил почти половину бутылки воды, прежде чем понял, что ему очень скоро придется искать, как пополнить запасы. Ему представлялось, что как только он выберется из города, повсюду будут журчать родники со свежей водой, но здесь не было ни одного. Была только река, которая текла под широким мостом.
Коротышка остановился на середине моста и, перегнувшись через перила, уставился на бурую воду. В школе им говорили, что все реки, в конце концов, впадают в море. Он никогда не был на море. Он спустился на берег и пошел вслед за рекой. Вдоль берега тянулась тропинка, время от времени ему попадалась банка от пива или пластиковый пакет, и он понимал, что тут до него были люди, хотя сам он не встретил ни одного человека. Он допил воду.
Он думал о том, ищут его или нет. Он рисовал себе в воображении полицейские машины и вертолеты, и собак, и поисковые партии — и все они пытались его найти. Но он будет скрываться от них. Он доберется до моря.
Река текла по камням, и он слышал плеск воды. Он видел синюю цаплю, расправлявшую крылья, и редких осенних стрекоз, и иногда — небольшие стайки мошек, ловящих последнее тепло бабьего лета. Синее небо превратилось в закатно-серое, и мимо него проскользнула летучая мышь, отправлявшаяся на ночную охоту. Коротышка задумался, где он будет спать ночью?
Тропинка разделилась на две, и он выбрал ту, которая уводила от реки, понадеявшись, что она приведет его к дому или к ферме с пустым сараем. Сумерки все сгущались, и он уже начал отчаиваться, но тропа все-таки вывела его к дому — вернее, к старой брошенной ферме, развалившейся наполовину. Здание выглядело неприветливо. Коротышка обошел его по кругу и решил, что ничто не заставит его войти внутрь. Он перелез через забор на заброшенное пастбище и лег спать в высокой траве, положив под голову рюкзак.
Он лежал на спине и смотрел в небо. Ему совсем не хотелось спать.
— Наверное, сейчас они уже скучают, — сказал он себе. — И волнуются за меня.
Он представил себе, как вернется домой через несколько лет. Счастье на лицах родителей, когда он подойдет к дому. Их радость. Их любовь…
Он проснулся через несколько часов от яркого лунного света. Он видел весь мир — ясный, как день, словно в детском стишке, только бесцветный и бледный. Прямо над ним висела полная луна, или, может быть, почти полная, и он представил себе лицо, которое смотрит на него сверху: вполне дружелюбное лицо, проступавшее в лунных тенях и очертаниях.
И тут чей-то голос спросил:
— Ты откуда?
Мальчик сел на траве — ему не было страшно, пока еще не было — и осмотрелся. Деревья. Высокая трава.
— Где ты? Я тебя не вижу.
Рядом с деревом на краю пастбища возникло что-то, что он поначалу принял за тень, а потом Коротышка увидел мальчика, примерно своего возраста.
— Я убежал из дома, — сказал Коротышка.
— Ух ты, — ответил мальчик. — Это надо быть очень смелым.
Коротышка гордо улыбнулся. Он не знал, что сказать.
— Хочешь, пойдем погуляем? — предложил мальчик.
— Конечно, — сказал Коротышка. Он передвинул свой рюкзак поближе к столбу, чтобы потом его не потерять.
Они пошли вниз по склону, стараясь не приближаться к старому фермерскому дому.
— Там кто-нибудь живет? — спросил Коротышка.
— Сейчас нет, — отозвался мальчик. У него были очень красивые волосы, в свете луны они казались почти белыми. — Какие-то люди пытались здесь поселиться, но им не понравилось, и они ушли. Потом приехали другие. Но сейчас там никто не живет. Как тебя зовут?
— Дональд, — сказал Коротышка и добавил: — Но все называют меня Коротышкой. А тебя как зовут?
Мальчик замялся, но все же ответил:
— Безвременно.
— Классное имя.
— У меня было другое имя, но его больше нельзя прочитать, — сказал Безвременно.
Они прошли через большие ржавые железные ворота, одна створка которых была закрыта, и оказались на маленьком лугу в самом низу склона.
— Здесь классно, — сказал Коротышка.
На лугу стояли сотни камней. Большие камни, выше, чем мальчики в полный рост, и маленькие камни, на которые можно было присесть. Камни, поросшие мхом. Камни в разломах трещин. Коротышка понял, что это за место, но ему не было страшно.
Это было хорошее место.
— А кто здесь похоронен? — спросил он.
— По большей части хорошие люди, — ответил Безвременно. — Раньше тут был город. Вон за теми деревьями. Потом построили железную дорогу, а станцию сделали в следующем городе, и тогда наш город высох и разлетелся по ветру. Там, где раньше был город, теперь лишь кусты и деревья. Можно прятаться среди деревьев, забираться в старые дома и выскакивать оттуда, как будто ты кого-то пугаешь.
Коротышка спросил:
— Они как тот фермерский дом? Эти дома?
Если все они были такими, он ни за что бы туда не пошел.
— Нет, — сказал Безвременно. — Туда не ходит никто, кроме меня. Разве что звери, и то иногда. Я тут единственный ребенок.
— Я понял, — сказал Коротышка.
— Может, пойдем туда и поиграем? — предложил Безвременно.
— Пойдем.
Стояла волшебная октябрьская ночь: тепло, почти как летом, и полная луна в ясном небе.
— Какая из них твоя? — спросил Коротышка.
Безвременно гордо выпрямился, взял Коротышку за руку и подвел его к самой заросшей части луга. Мальчики раздвинули густую траву. Камень лежал на земле, и на нем были выбиты даты столетней давности. Большая часть букв стерлась, но под датами можно было разобрать слова:

БЕЗВРЕМЕННО УШЕДШЕМУ
НИКОГДА НЕ ЗА

— Я думаю, «не забудем», — сказал Безвременно.
— Да, я тоже так думаю, — сказал Коротышка.
Они вышли из ворот и спустились по склону оврага в то место, где когда-то был город. Деревья росли прямо из домов, здания разрушались сами по себе, но тут не было страшно. Они играли в прятки. Они забирались в дома. Безвременно показал Коротышке классные места, в том числе домик из одной комнаты, который, по его словам, был самой старой постройкой в этой части города. И дом хорошо сохранился, если учесть, сколько ему было лет.
— Странно, я хорошо вижу при лунном свете, — сказал Коротышка. — Даже внутри. Все-все вижу. Я и не думал, что это так просто.
— Да, — ответил Безвременно. — А потом начинаешь все видеть и вообще без света.
Коротышке стало завидно.
— Мне нужно в туалет, — сказал он. — Есть тут что-нибудь такое?
Безвременно на секунду задумался.
— Не знаю, — признался он. — Мне-то это уже не нужно. Несколько туалетов еще осталось, но там может быть небезопасно. Лучше пойти в лес.
— Буду, как медведь, — сказал Коротышка.
Он пошел в лес, который начинался за стеной ближайшего коттеджа, и присел за дерево. Он никогда не ходил по-большому на улице. Он чувствовал себя диким зверем. Закончив, он подтерся опавшими листьями. Потом вернулся к дому. Безвременно сидел в пятне лунного света и ждал его.
— От чего ты умер? — спросил Коротышка.
— Я сильно болел, — ответил Безвременно. — Мама плакала и говорила какие-то злые слова. А потом я умер.
— Если бы я захотел тут остаться, с тобой, — сказал Коротышка, — мне бы тоже пришлось умереть?
— Может быть, — ответил Безвременно. — Да, наверное, да.
— И как это? Быть мертвым?
— Да, в общем, ничего, — сказал Безвременно. — Только скучно и не с кем играть.
— Но там же много людей, — сказал Коротышка. — Они что, с тобой не играют?
— Нет, — вздохнул Безвременно. — Они почти все время спят. А если и выходят наружу, то не хотят никуда ходить, не хотят ни на что смотреть, не хотят ничего делать. И мной заниматься тоже не хотят. Видишь то дерево?
Это был бук. Его гладкий серый ствол потрескался от времени. Он стоял там, где раньше, девяносто лет назад, располагалась главная площадь города.
— Да, — сказал Коротышка.
— Хочешь на него залезть?
— Ну, оно такое высокое…
— Очень высокое. Но залезть на него проще простого. Я тебе покажу.
И это действительно оказалось просто. Трещины на стволе образовали удобные уступы, и мальчики вскарабкались наверх, как две обезьянки, или как два пирата, или как два воина. С вершины дерева им был виден весь мир. Небо на востоке уже начинало светлеть, но пока — еле заметно.
Все как будто застыло в ожидании. Ночь подходила к концу. Мир затаил дыхание, готовясь начаться вновь.
— Это был лучший день в моей жизни, — сказал Коротышка.
— И в моей тоже, — сказал Безвременно. — Что собираешься делать дальше?
— Не знаю, — сказал Коротышка.
Он представил себе, как будет путешествовать по миру, до самого моря. Он представил себе, как вырастет и повзрослеет, как добьется всего сам. Когда-нибудь он станет невероятно богатым. И тогда он вернется в свой дом, где будут жить близнецы, и подъедет к двери на своей шикарной машине или, может, пойдет на футбол (в его воображении близнецы не выросли и не повзрослели) и посмотрит на них, по-доброму. Он купит им все, что они захотят — близнецам и родителям, — и сводит их в самый лучший ресторан, и они скажут, как плохо, что они его не понимали и так дурно с ним обращались. Они извинятся и заплачут, а он будет молчать. Он позволит их извинениям захлестнуть его с головой. А потом он подарит каждому по подарку и снова уйдет из их жизни, в этот раз — навсегда.
Это была хорошая мечта.
Но он знал, что в реальности все будет иначе: завтра или послезавтра его найдут и вернут домой, там на него наорут, и все будет по-прежнему, как всегда, и день за днем, час за часом он будет все тем же Коротышкой, только на него будут злиться еще и за то, что он сбежал из дома.
— Уже скоро мне нужно ложиться спать, — сказал Безвременно и полез вниз.
Коротышка понял, что вниз спускаться сложнее. Не было видно, куда ставить ноги, и приходилось искать опору на ощупь. Несколько раз он соскальзывал, но Безвременно слезал перед ним и говорил ему, например: «Теперь чуть вправо», — так что они оба спустились нормально.
Небо продолжало светлеть, луна исчезала, и все было видно не так хорошо, как ночью. Они перебрались обратно через овраг. Иногда Коротышка не понимал, есть ли рядом Безвременно — и был ли вообще, — но потом он добрался до верха и увидел, что мальчик ждет его там.
Обратно по лугу, уставленному камнями, они шли молча. Когда они начали подниматься на холм, Коротышка положил руку на плечо Безвременно.
— Ну, — сказал Безвременно, — спасибо, что зашел.
— Я замечательно провел время, — сказал Коротышка.
— Да, — кивнул Безвременно. — Я тоже.
Где-то в лесу запела птица.
— А если бы я захотел остаться… — начал было Коротышка, но замолчал, не закончив фразы. «У меня не будет другой возможности все изменить», — подумал Коротышка. Он никогда не попадет на море. Они его не отпустят.
Безвременно долго молчал. Мир стал серым. Птицы пели все громче.
— Я не могу это сделать, — наконец сказал Безвременно. — Может быть, они…
— Кто «они»?
— Те, кто там. — Белокурый мальчик показал на разрушенный фермерский дом, с разбитыми окнами, отражающими рассвет. В сером утреннем сумраке дом казался не менее страшным, чем ночью.
Коротышка вздрогнул.
— Там есть люди? Но ты говорил, что там пусто.
— Там не пусто, — сказал Безвременно. — Там никто не живет. Это разные вещи.
Он посмотрел на небо.
— Мне надо идти. — Он сжал руку Коротышки. А потом просто исчез.
Коротышка остался один. Он стоял посреди маленького кладбища и слушал пение птиц. Потом он поднялся на холм. Одному было сложнее.
Он забрал свой рюкзак с того места, где оставил его вчера. Съел последний «Милки Вэй» и посмотрел на разрушенное здание. Слепые окна фермерского дома как будто наблюдали за ним.
И там внутри было темнее. Темнее, чем где бы то ни было.
Он прошел через двор, поросший сорняками. Дверь почти полностью рассыпалась. Он шагнул внутрь, замешкался, подумал, правильно ли он поступает. Он чувствовал запах гнили, сырой земли и чего-то еще. Ему показалось, он слышит, как в глубине дома кто-то ходит. Может быть, в подвале. Или на чердаке. Может быть, шаркает ногами. Или скачет вприпрыжку. Сложно сказать.
В конце концов он вошел внутрь.

* * *

Никто не произнес ни слова. Октябрь наполнил свою деревянную кружку сидром, одним глотком осушил ее и налил еще.
— Вот это история, — сказал Декабрь. — Вот это я понимаю. — Он потер кулаком свои голубые глаза. Костер почти догорел.
— А что было дальше? — взволнованно спросила Июнь. — Когда он вошел в дом?
Май, сидевшая рядом, положила руку ей на плечо.
— Лучше об этом не думать, — сказала она.
— Кто-нибудь еще будет рассказывать? — спросил Август. Все промолчали. — Тогда, думается, мы закончили.
— Надо проголосовать, — напомнил Февраль.
— Кто «за»? — спросил Октябрь. Раздалось дружное «я». — Кто «против»? — Тишина. — Тогда объявляю собрание законченным.
Они поднялись на ноги, потягиваясь и зевая, и пошли в лес, поодиночке, по парам или по трое, и на поляне остались только Октябрь и его сосед.
— В следующий раз председательствовать будешь ты, — сказал Октябрь.
— Я знаю, — отозвался Ноябрь. У него была бледная кожа и тонкие губы. Он помог Октябрю выбраться из деревянного кресла. — Мне нравятся твои истории. Мои всегда слишком мрачные.
— Они вовсе не мрачные, — сказал Октябрь. — Просто у тебя ночи длиннее. И ты не такой теплый.
— Ну, если так, — усмехнулся Ноябрь, — тогда, может быть, все не так плохо. В конце концов, мы такие, какие есть, и тут уже ничего не поделаешь.
— В этом и суть, — ответил его брат. Они взялись за руки и ушли от оранжевых углей костра, унося свои истории назад в темноту.

Джон Краули

Джон Краули  — обладатель литературной премии Американской академии и института литературы, а также Всемирной премии фэнтези за достижения всей жизни. Его высоко оцененные критиками работы включают романы «Маленький, большой», тетралогию «Эгипет» («Эгипет», «Любовь и сон», «Дэмономания», «Бесконечность»), «Переводчики» и «Роман лорда Байрона». Он ведёт курсы литературного и сценарного мастерства в Йельском университете.
Миссолонги, 1824

Английский милорд убрал руки с плеч мальчика; он был разочарован, но не смущен.
— Нет? — переспросил англичанин. — Нет так нет. Ну что ж, понимаю, понимаю; прости, если так…
Мальчик, до отчаяния боявшийся обидеть милорда, вцепился в тартановую накидку англичанина и затараторил по-гречески; голова его тряслась, в глазах стояли слёзы.
— Что ты, милый, что ты, — прервал мальчика милорд. — Твоей вины никакой, просто из-за тебя я нарушил приличия. Неверно понял твою доброту, только и всего, — это ты должен меня простить.
Он прошёл к кушетке — хромающую походку его было ни с какой не спутать — и прилёг там. Мальчик, стоя неподвижно посреди комнаты, начал долгую речь (уже на итальянском) о глубокой любви и почтении, питаемых им к благородному лорду, который для него дороже самой жизни. Благородный лорд, улыбаясь, глядел на него не без удивления и наконец протянул к нему руку.
— Довольно, довольно. Такие излияния чувств и повели меня по ложному пути. Клянусь, я неверно тебя понял, и больше такого не повторится. Да не стой ты, не тараторь, иди ко мне, садись подле. Сядь.
Мальчик знал: степенная холодность — самая верная манера держаться, когда тебе предлагают то же, что и милорд две минуты назад. Он подошёл к кушетке и стал подле своего нанимателя, заложив руки за спину.
— Ну-с, — продолжил милорд, также изобразив на лице серьёзность, — вот что я тебе скажу. Если ты не будешь стоять столбом, если взглянешь на меня по-прежнему… да ты садись, присаживайся… тогда… Что же я тогда сделаю? А расскажу я тебе историю.
Мальчик немедля растаял и присел или, скорее, упал на корточки, но устроился не на кушетке, а на ковре у её ножек.
— История, — сказал он. — О чём история, о чём?
— О чём, о чём… — пробормотал англичанин. Приближались обычные ночные боли — где-то внутри, везде и нигде. — Если ты чуть притушишь лампу, откупоришь кувшин с можжевеловкой, нальёшь мне в чашку немного limonata,  а потом подбросишь бревешко в огонь — тогда и узнаешь, «о чём, о чём».
Небольшой лагерь был тёмен, однако не тих; во дворе всё ещё фыркали и били копытами новоприбывшие лошади, у костров звучала речь солдат-сулиотов, челобитчиков и прихлебателей — речь, которая в любую минуту могла обернуться оскорблениями, сварами, мятежом или раствориться в хохоте. Знатный чужеземец, от которого все они зависели, рад был изгнать их из своей комнаты; здесь были только его кушетка, письменный стол, заваленный корреспонденцией — на гербовой бумаге с золотым обрезом, чтобы впечатлить адресатов, и на простой, для бесконечных объяснений, льстивых речей и слов примирения — всего, что греки от него требовали, — и ещё одна груда бумаг, беспорядочные листы, перечёркнутые строфы поэмы, о которой он в последнее время всё реже вспоминал. А ещё на столе среди бумаг лежали — вовсе не столь неуместные, как прежде ему казалось, — позолоченная парадная шпага, нелепый шлем с гребнем в греческом стиле, и Ментонов пистолет.
Он пригубил джин, принесённый мальчиком, и сказал:
— Отлично. История.
Мальчик вновь опустился на ковёр и взглянул снизу вверх; тёмные глаза его были жадными, словно у гончей, и в его лице поэт увидел тот же голод до историй (какого никогда не выкажет его ровесник в Англии — ни школьник, ни сын возчика или пахаря), ту же страсть, что горела на лицах толпы у костра, когда пел Гомер. Открытое лицо мальчика едва не пристыдило англичанина: он мог рассказать что угодно, и тот поверит.
— А случилось это, — начал он, — полагаю, в год твоего рождения, чуть раньше, чуть позже, и не так далеко отсюда, ближе к югу Мореи, в краю, который твои предки давным-давно именовали Аркадией.
— Аркадия, — сказал мальчик по-новогречески.
— Да. Ты бывал там?
Мальчик покачал головой.
— Дикой и странной казалась она мне тогда. Я был очень молод, немногим старше тебя, как ни трудно тебе это вообразить. Я странствовал; странствовал, потому что… да и не знаю, почему, — пожалуй, ради самих странствий, хотя туркам это было объяснить затруднительно: ведь они путешествуют не для удовольствия, но лишь ради выгоды. И всё же я узнал, для чего странствую; об этом я тоже поведаю. Скажу больше: потому-то я и сижу теперь посреди проклятого болота, с тобой вместе, и рассказываю эту историю.
Видишь ли, англичане — народ по природе своей лицемерный, а значит, и скандализировать их легко. Если бы предложение, которое я по недомыслию сделал тебе, мой милый, стало известно широкой публике, нам обоим несдобровать — но главным образом мне. Когда в молодости я жил в той стране, одного молодчика повесили за то, что он занимался этаким, — а вернее, за то, что попался. Наши пороки — похоть и пьянство, а все прочие караются жестоко.
Но всё же за границей я оказался не поэтому; и не женщины были причиной — их черёд наступит после. Нет… я полагаю, дело было главным образом в погоде. — Он поглубже закутался в тартан. — Сырая зима, и дождь, каждодневный дождь, и туманы. Вообрази такую мерзость круглый год: лето неотличимо от зимы, за тем исключением, что зима… ну как мне описать тебе английскую зиму? Я и пытаться не буду.
Как только моя нога ступила на этот берег, я понял, что попал домой. Я больше не был гражданином Англии за границей. Вовсе нет: вот моя земля, моя погода, мой воздух. Я шёл по Гиметту и слышал там пчёл. Я взобрался на Акрополь (который лорд Элгин лишь намеревался обобрать; он решил привезти статуи в Англию, дабы выучить своих соотечественников скульптуре — ведь англичане столь же умудрены в ней, как ты, милый друг, в катании на коньках). Я стоял в кларосской роще, посвящённой Аполлону, вот только рощи теперь там нет, и нет ничего, кроме пыли. Ты, Лукас, и твои праотцы срубили все дерева до единого и сожгли их — не знаю, по злобе или просто пустили на дрова. Вокруг меня вилась пыль, солнце палило, а я думал, что опоздал на две тысячи лет.
И эта печаль затеняла моё счастье. Я, в отличие от многих соплеменников, не испытывал презрения к современным грекам и не считал, что они выродились и заслуживают турецкого рабства. Ничуть: мне по душе были девушки и мальчишки, албанцы, сулиоты и афиняне. Я полюбил Афины, их грязные узкие улочки и рынки. Я ничего не отвергал. Но всё же… Я так хотел ни о чём не сожалеть и так остро сознавал утрату. Греция Гомера, Пиндара, Сафо. Да, мой юный друг, тебе знакомы воины и воровки, которых так зовут; но я говорю не о них.
Перезимовал я в Афинах. Когда пришло лето, я предпринял экспедицию в Морею. Спутниками моими стали слуги: Флетчер, — тебе он знаком, он всё ещё со мною, — и двое албанцев, люди жестокие, алчные и верные, — они целый день пили бурдюками кеосское вино по восемь пар за окку. А ещё там был мой новый греческий друг Никос — твой предшественник, Лукас; можно сказать, юноша того же сорта, прообраз всех, кого я любил; разница в том, что любовь наша была взаимной.
Ты знаешь, конечно, что из этих окон можно увидеть горы, куда мы отправились тогда, — увидеть в ясный безоблачный день, какие нам уже неделями не выпадают; горы к югу от залива, которые кажутся столь голыми и суровыми. Вершины многих и впрямь голы, но следы древних лесов ещё остались в долинах и ущельях, из которых выбегают подземные реки. Там — леса и пастбища, овцы и пастухи: в Аркадии.
Ты знаешь, что это земля Пана, — а может, и не знаешь; порой я наделяю вас, греков, знанием, которое должно наследоваться по крови, но теряется бесследно. Земля Пана: там он рождён, там и живёт поныне. Древние поэты называли его часом полдень, когда он спит на холмах; тогда ты хотя и не видишь бога лицом к лицу — горе тому, кто встретит Пана, — но слышишь его голос или свирель, и музыка эта печальна, ибо он печален в сердце своём и скорбит по утраченной возлюбленной, чьё имя — Эхо.
Поэт надолго умолк. Ему вспомнилась музыка, услышанная в пламени аркадского солнца, музыка, схожая с безымянным гулом полудня, вбирающая голоса насекомых, дыхание дерев, биение раскалённой крови в висках. Но была и песня, властная и животворная — и печальная, бесконечно печальная: песня о том, что даже бог может принять отражение своего голоса за призыв любимой.
И кроме Пана в тех горах жили боги — когда-то, встарь; небольшой отряд проходил сквозь рощи и мимо омутов, где в иную эпоху были поставлены малые стелы, давно низвергнутые, испещрённые временем, замшелые. Порой резьбу ещё возможно было разглядеть: грубые фигуры нимф, торсы мужчин — коренастых, рогатых, бородатых, с огромными фаллосами, отбитыми или уцелевшими. Православные крестились, проходя мимо, мусульмане отворачивались или тыкали пальцами и хохотали.
— Малые боги лесных краёв, — сказал поэт. — Боги охотников и рыбаков. Они напомнили о моей родной Шотландии, где всё ещё верят в пикси и келпи, оставляют им еду или особые знаки, в надежде на их милость. Всё почти так же.
И я уверен, что старые шотландцы прекрасно знают подоплёку древних обычаев, не хуже, чем некогда знали греки. Да вы и теперь знаете: о том и пойдёт рассказ.
Он выпил ещё (не одна чашка понадобится ему, чтобы перебраться сквозь ночь) и опустил осторожную руку на тёмные кудри Лукаса.
— В такой-то лощине мы и разбили лагерь. Албанцы так долго танцевали и пели вокруг костра — «Когда мы воровали в Парге…» (вот уж в чём не сомневаюсь!), — а место оказалось таким славным, что и на другой день к полудню мы не тронулись в путь.
Полдень. Песнь Пана. Но до нас донеслись и иные звуки, человеческие: ревел рог, кто-то ломился сквозь лощину неподалёку от нашего привала. Потом явились и люди: сельчане, вооружённые граблями и дрекольем, и старик с ружьём.
Явно шла охота, хоть я и не мог вообразить, какая дичь водится в здешних горах — дичь столь крупная, что охотники собрались целою толпой; вряд ли кабанам или оленям достанет здесь пропитания, а гам сельчане подняли такой, словно шли по крайней мере на тигра.
Мы на время присоединились к погоне, пытаясь разглядеть поднятого зверя. Из самой гущи леса послышался крик; на миг я и вправду увидел, что кто-то бежит от облавы сквозь подлесок, и услышал звериный вопль — но и только. Никос не имел расположения преследовать невесть кого в самый разгар дня, и погоня вскоре скрылась из виду.
К вечеру мы добрались до деревни, стоявшей над горным перевалом: простое скопление домишек; повыше на откосе — обитель, где монахи морили себя голодом; да еще taberna  и церковь. В селении стояла шумиха, вооружённые мужчины гордо вышагивали по улицам. Очевидно, охота увенчалась успехом, но кто же пойман, понять было трудно. В ту пору я почти не говорил по-гречески; албанцы же не знали его вовсе. Никос знал итальянский и хуже — английский; на горцев он смотрел с презрением, и скоро ему наскучило переводить. Однако я понял, что по рощам и долам охотились не за зверем, но человеком — видимо, безумцем, лесным дикарём, — и делали это забавы ради. Его, кажется, посадили в клетку за пределами селения, где он и ждал приговора старосты.
Я был хорошо знаком с нетерпимостью людей, подобных этим селянам, — равно как греков вообще и турок, их господ, если уж на то пошло. Кто бы ни пробудил их страхи или вызвал неудовольствие, ему придётся несладко. Той зимой в Афинах я вступился за женщину, приговорённую турецкими властями к смерти: её уличили в незаконной любви. Не со мной: со мною её не поймали. Тем не менее я взял на себя дело её освобождения, чего и достиг при помощи пустых угроз и некоторого количества серебра. Возможно, мне удастся помочь и этому бедолаге, подумал я тогда. И дикого зверя я не могу видеть пленённым.
Моё вмешательство встретили без радости. Деревенский староста не хотел меня видеть. Селяне бежали от моих албанцев, и те, кто выступали с самым важным видом, бежали первыми. Наконец я повстречал священника, от которого добился хоть какого-то толку; он заявил, что я ничего не понимаю и вступаться не должен. Он прямо-таки трясся от волнения и твердил о насилиях, о множестве поруганий, которые если и не состоялись, то уж конечно были возможны, и лишь Божья длань отвела угрозу. Но я не мог поверить тому, что понял из его слов: пленник был не безумцем, а лесовиком, который никогда не жил среди людей. Никос перевёл: «Он говорит, но никто не понимает его».
Теперь я был заворожён пуще прежнего. Возможно ли, что это — один из диких детей, брошенных на поживу волкам и вскормленных ими, о чём нередко доводится слышать, хотя никто в подобные басни не верит; и всё же… Было что-то в самом воздухе селения, в диком страхе и ликовании, которые овладели священником, — и это остановило меня от дальнейших расспросов. Я решил выждать.
Когда пришла тьма, сельчане принялись готовиться к каким-то новым жестокостям. Сосновые факелы освещали путь в лощину, куда отвели пленника. Возможно, беднягу собирались заживо сжечь; безусловно, подобные планы я должен был разрушить, и поскорее.
Подобно Макиавелли, я счёл, что моей цели наилучшим образом послужит соединение действий и уговоров. Я снабдил деревенских достаточным количеством спиртного в taberna  и расставил моих вооруженных албанцев на пути в лощинку. А потом спокойно отправился поглядеть на пленника.
В огне факелов я увидел клетку — перевязанные зелёные шесты. Я медленно пробрался к ней, не желая, чтобы узник — кто бы он ни был — поднял тревогу. Сердце моё забилось чаще, невесть отчего. Когда я подошёл поближе, из клетки высунулась тёмная рука и ухватила за прут. Движение это — не знаю, отчего я так решил, — было не человеческим, а звериным; но что за зверь?
А потом пришёл запах, густой, забивающий обоняние; подобного я с тех пор не встречал ни разу, но узнал бы мгновенно. Были в нём боль и страх: так пахнет раненый и замаравшийся зверь; но чуялась в нём и целая история жизни, яростной и грязной, от всего свободной и ко всему безучастной… Нет, не описать, в языке нашем слишком мало слов для запахов, пусть даже и самых сильных. Теперь я знал наверное, что в клетке — не человек; только от шерстистого существа может так разить. И всё же… «Он говорит, — утверждал священник, — но никто не понимает его».
Я заглянул в клетку. Сперва не увидел ничего, только слышно было тяжёлое дыхание да мерещилась неподвижность перед прыжком, чуткая готовность к нападению. Потом он моргнул, и глаза его обратились ко мне.
Ты видел глаза своих предков, Лукас, нарисованные на вазах и древнейших статуях: неимоверные миндалины с чёрным контуром и чёрным же зрачком, глядящие в упор, переполненные жизнью, что не от мира сего. Таким был и его взгляд: греческие глаза, которых никогда не было ни у одного грека; долгие, белые по краям, с огромным ониксом в центре.
Он снова моргнул и заворочался в клетке — слишком малой, чтобы он мог выпрямиться, от чего страдания лишь усиливались, — и распрямил ноги. Он пытался хоть как-то устроиться поудобнее, и одна ступня проскользнула меж прутьями, едва не коснувшись моего колена, — ведь я опустился в самую пыль. И тогда я понял, почему его не понимали, хоть он и говорил.
(Сперва он подумал, что в малой клети — несколько зверей; разум отказывался совместить подёргивающуюся ногу, которая по самую голень высунулась из-за прутьев, и большеглазое существо с тяжёлым дыханием. Раздвоенное копыто: нога Пана и детей его, которой христиане наделили дьявола. Поэт всегда полагал, что его хромая нога — знак некоего родства с тем давним племенем, которое он, как и всё современное человечество, мнил не более чем вымыслом. Нет, не вымысел: только не этот, вонючий, дышащий, ожидающий каких-то слов.)
— Теперь я знал, отчего так забилось моё сердце. Поразительно, но и весьма вероятно, что я — один во всей деревушке, возможно, единственный из смертных во всей Аркадии той ночью — знал язык, на котором могло говорить это существо; ибо меня заставили выучить эту речь, заставили побоями, уговорами и подкупом, в те долгие годы, которые я провел в Харроу. Возможно, это судьба? Возможно, наш бог-отец привел меня сюда в эту ночь, чтобы я как-то помог его отпрыску?
Я почти прижался лицом к прутьям. На миг я испугался, что тысячи строк, выученных наизусть, исчезли из памяти. Единственная, которая пришла мне в голову, оказалась не слишком уместна: «Муза,  — прочитал я, — скажи мне о том многоопытном муже, который…»  — и глаза его засияли. Я был прав: он говорил на гомеровском греческом, а не на языке железного века.
Что же теперь мне сказать? Он тихо лежал на дне клетки, только рука цеплялась за прутья, и ждал моих слов. Я понял, что он ранен, — иначе не попал бы в плен. И твёрдо я знал одно: по своей воле я не оставлю его. Я мог бы оставаться при нём целую ночь — вечно. Во тьме я высматривал белые миндалины его глаз и думал: я вовсе не опоздал; он ждал меня здесь.
Но целой ночи в моём распоряжении не было. Раздались выстрелы албанских ружей — это был условленный знак, — и я услышал крики. Сельчане, должным образом воспламенившись, направлялись сюда. Из кармана я достал перочинный ножик — единственное моё орудие — и взялся за тугую пеньку, связующую прутья.
«Atrema,  — повторял я, — atrema, atrema» : мне помнилось, что это значило «тихо, тихо». Пока я резал верёвки, он не издал ни звука, но, когда я упёрся в прут левой рукой, — протянул свою, когтистую, и ухватил моё запястье. Без гнева, но и неласково: сильно, с умыслом. Волоски на моей шее встали дыбом. Он не отпускал меня, пока верёвки не распались и я не расшатал прутья.
Луна уже стояла высоко, и он вышел прямо в её сияние. Приземистый, с восьмилетнего мальчика, он притягивал к себе ночь, словно его-то и не хватало, чтобы она обрела целостность. Он и вправду был ранен: по груди тянулись кровавые полосы — видимо, он рухнул с крутого утёса или скатился по уступам. Из спутанных волос на его голове выглядывали острые, загнутые назад рожки; большой уд его прижимался к животу, точно у козла или пса. Он был настороже и всё ещё дышал тяжело (грудь его дрожала, словно сердце в ней билось огромное); оглядывался, примеряясь, куда бежать.
«Теперь иди,  — сказал я ему. — Живи. Берегись, чтобы, тебя вновь не застали врасплох. Прячься, когда придётся; разоряй, когда сможешь. Похищай их жён и дочерей, мочись в их огородах, сшибай их изгороди, пугай до безумия овец и коз. Выучи их страху. Чтобы никогда, никогда больше они не схватили тебя». 
Сказал ли я это? Признаюсь, я не мог подобрать и половины слов: мой древнегреческий слишком слаб. Неважно: он бросил на меня взгляд огромных, жарких глаз, словно понял всё. Что он ответил, я не могу передать, хотя он говорил, улыбаясь; голос его был тёплым, пьянящим, и немногие слова прозвучали плавной мелодией. Такого я не ожидал. Возможно, сам Пан одарил его этой музыкой. С тех пор я не раз пытался добыть его слова из святая святых моего сердца, где, я знаю, они хранятся поныне; верно, для этого я и пишу стихи. И время от времени — да, нечасто, но порой, — я слышу их вновь.
А он, словно обезьяна, упёрся руками в землю, повернулся и пустился бежать; только мелькнул по-заячьи кончик его хвоста. На краю лощины он обернулся вновь — еле виднеясь у самой опушки — и поглядел на меня. На этом всё.
Я сидел в пыли, ночной воздух сдувал с меня испарину. Помню, как поразила меня мысль: до чего же вся эта история непоэтична! Все памятные мне повести о встрече смертного с богом — да хотя бы и с божком — были совсем иными. Я не получил ни дара, ни обещания. Словно освободил выдру из невода. Но в том-то, как ни странно, и заключалась моя радость. Вот какова, дитя моё, разница между истинными богами и богами измышленными: истинные — столь же реальны, как и ты сам.
На виллу пришла глухая полночь; прилив окончился, и вновь хлынул дождь, рассыпаясь по черепице, шипя в очаге.
Он солгал, отрицая, что получил дар и обещание. Ибо, лишь вернувшись из Греции, он обрёл талант, который его и прославил (помимо сноровки к стихоплётству): даром его — подчас нелёгким — стала способность привлекать любовь самых разных людей из самых разных кругов общества. Он принимал её, и вновь искал, и вновь обретал. Довольно часто его именовали сатиром. В те минуты, когда он задумывался об этом, ему приходило в голову, что дар пришёл через хватку рогача: толика неотразимого и опасного очарования, которым обладало то существо.
Что ж, если даже и так, то дар этот исчез: израсходован, истрачен, изношен. Ему тридцать шесть, а выглядит он и чувствует себя куда старше; он болен, хром, пухлое лицо осунулось, волосы с проседью, усы побелели — глупо думать, что он может стать предметом обожания Лукаса.
Но без любви, без тех безумных возможностей, которые она открывала, он не мог защититься от пустоты: от чёрной уверенности в том, что жизнь — нелепый пустяк, одна только смесь глупости и страдания, не стоящая и гроша. Такую жизнь он не примет — нет, лучше обменять её на то, что куда более ценно… для Греции. На свободу. Он хотел героически пожертвовать жизнью, но даже заурядная смерть, которая скорее всего ожидает его здесь, в этом зловонном болоте, чего-то да стоит: причиной её станет тот же климат, что сделал его поэтом: то же благословение, которое он некогда здесь получил.
— С тех пор до меня не доходили даже слухи о подобном существе в тех горах, — сказал он. — Знаешь, мне кажется, что малые боги — старейшие боги, древнее самих олимпийцев, древнее Иеговы. Избави Пан, чтобы он умер, если он — последний в своём роду…
Его пробудили выстрелы сулиотских ружей где-то за стенами виллы. Он с трудом поднял голову с подушки, влажной от пота. Он протянул руку и на миг поверил, что у ног его лежит старый ньюфаундленд Лев. Но это был Лукас; мальчик спал.
Он приподнялся на локте. Что видел он во сне? Какую повесть?

Розалинд Палермо Стивенсон

Проза и стихотворения в прозе Розалинд Палермо Стивенсон появлялись во многих журналах и антологиях. Её рассказ «Гость» был награждён премией Анны и Генри Паолуччи как лучший итало-американский рассказ и назван лучшим по версии «Italian Americana» в 2005 году, а также включён в готовящуюся к выходу антологию «Лучшее в итало-американской прозе за последние двадцать пять лет». Её повесть «Сны насекомых» увидела свет как отдельная книга в серии «Современная повесть» (Рейн Маунтин Пресс). Стивенсон живёт в Нью-Йорке.
Сны насекомых

I

…а затем звуки достигают её, бешено бьются крылья, поднимается ветер, птица летит… видит рты, слышит шаги по гравию аллеи, нога пинает камешки, кто-то переступает с ноги на ногу, дрожь проникает глубоко в землю, проходит мимо… видит что-то сладкое, сахаристое или похожее на мягкую секрецию, она складывается, словно лист, который упал и свернулся… видит водоросли в водах сада, призрачный портик, статуи, ров с водой, подсолнух, розу, другие цветы… видение, видение, опять птичий крик, птица подлетает ближе, яростные спазмы сводят живот, птица всё ближе, ближе, и вдруг пропадает из вида… желанное видение, страсть, лоскут кожи, к которому ей надо прицепиться, за который надо держаться крепко, ещё крепче, поднимается сильный ветер, есть опасность, что её унесёт… 

Ночью её будит звук: глухой удар, как при падении тяжёлого предмета, а затем чей-то стон. Мария Сибилла Мериан садится в постели, но ничего больше не слышит. Ночь длинна, слишком длинна, а воздух удушлив. Глубоко в трюме корабля видит сны ночная бабочка, Phalaena tau, ей безразлично, стоит день или ночь, хотя сейчас ночь. Эта бабочка ещё куколка, вместе с другими образцами взятая Марией Сибиллой в путешествие.
Проснувшись, она обнаруживает, что ей нечем дышать, в её каюте нет воздуха, зато вонь чувствуется даже здесь, на корме, рядом с каютой капитана. Она поднимается на палубу подышать воздухом, в глухой час ночи, одна, запретная женская фигура, обособленная, тихая, а океан в это время молчит, волны едва плещут.

Вообрази. Воображаемое. Обрывки мыслей подгоняют ночь. Океан. Атлантика. Переход в Суринам. Аллегорический путь через хляби. Тёмные лица мужчин. Корабль, «Мир», колышется едва-едва.

Ей вспоминаются брачные танцы насекомых. То, какими громадными и толстыми становятся их самки. И какой они издают запах, сильный и резкий, но в то же время сладкий, так что самцы, уловив его, приближаются к самке то ползком, то на крыльях.

Вот она стоит на палубе корабля. По воле своего Бога. Под пологом Неба. Над ней планеты и звёзды. Созвездия — Заяц, Единорог, Эридан. Любовь к знанию. Перемены и путешествия. Угроза несчастных случаев (особенно на море). И боязнь утонуть.

Господь Небесный, воля Твоя ведёт меня. Воля Твоя правит всей вселенной, объединяет всякую жизнь. Господь Небесный, пусть воля Твоя обнимет меня и ведёт меня к Твоему совершенству. 

Известно ли ей Платоново море Тартара? Где все воды пронзают землю до самого моря Тартара? Матросы верят, что если они подойдут слишком близко к экватору, то станут чёрными, как те, кто там родился. Или, если они заплывут слишком далеко на север, кровь сгустится в их жилах и превратится в лёд. Но сегодня нет ничего, кроме черноты чёрных вод, моря тьмы, звёзд в небесах.
Бледная женщина. Ограниченная своим полом. С рождения. По праву рождения. Когда же дверь отворилась впервые? Это всё влияние отца, без сомнения, — художника Маттеуса Мериана-старшего. Она была мала, когда его не стало, и её память о нём несовершенна. Папа. Папа Маттеус. Его здоровый, чистый, в высшей степени трезвый запах.

Она держит слепок головы Лаокоона.
Обратите внимание, как она держит огромную голову.
Господа, я буду держать эту голову, голову бедного Лаокоона, предостерегавшего против троянского коня.
Она особенная, говорит её папа мужчинам.
Подойди сюда, Мария Сибилла, подойди, встань здесь и держи голову.
Слепок сделан из гипса и тяжёл для маленького ребёнка; он весит футов семь или восемь, но она держит его.
Она держит его так, словно он не тяжёлый, словно в нём нет семи или восьми фунтов.

и каналы под окнами всюду
плоское зеркало вод
каналы, куда ни глянь

Блики света на чашке воды. На тарелочке рядом крошки. Это утро в Нидерландах, до того, как она отправилась за океан. Ребёнок приносит ей насекомых из садов Керкстраат. Оба исполняют ритуал: ребёнок подходит к дверям и обращается к женщине: «Сударыня».

Ja, что у тебя?
Куколка мотылька.
Ты сама её сняла?
Да, мистрис.
Где ты её нашла?
Я нашла её в садах Керкстраат.
Ну-ка, подойди, давай посмотрим.
Девочка протягивает ей неподвижную коричневую скорлупу куколки.
Ja, вижу: аккуратно перекатывая её на ладони.
Взгляд девочки становится острее, в ней развивается любовь к точности, удовольствие от распознавания насекомых. Она одна из многих детей, живущих в окрестностях садов Керкстраат, но Мария Сибилла заинтересовалась ею.

Мария. Мария Сибилла. 

Сибилла — это её второе имя, которое она унаследовала от матери.

И Сивилла закрыла глаза, и увидела всё, что прошло перед ними, в темноте упал конь, его всадник погиб в бою, а потом падало много коней, и много всадников погибало в бою, и шли дожди, и приходили казни, очищая землю.

С дороги, с дороги.

В Амстердаме всё было волнующе и экзотично. Там внутри неё вспыхнуло пламя; именно там она увидела животное, привезённое учёными путешественниками. Но они были любителями по сравнению с ней, по сравнению с её непреклонной серьёзностью. Пламя вспыхнуло в ней от того, что она видела в комнатах Амстердамского музея. Создания, летящие, как во сне. Создания, заключённые в футляры и в них летящие.

Есть существа, которых не видел никто. Существа, не включённые в классификации, не подсчитанные, не занесённые в журналы и регистрационные книги науки, существа, чья форма бросает вызов представлениям о логической структуре, чьи цвета словно принадлежат иным мирам, они самовозрождаются, чистые, бесконечные в своей сложности и многообразии, эти божественные наброски, выполненные ангелами и чудесным образом оживлённые, и они живут, свободные, никем не виденные, и она, она должна их увидеть.

Воздух студит лицо, холод пронзает тело.

Ночь нависает над ней, как будто сейчас раздавит. Как нависает над ней ночь.

Ночь нависает над ней и наводит на мысли о гибнущих океанах, об огромных массах воды, медленно испускающих дух, о жизни, заключённой в толще океана, там, внизу, в безмерных глубинах, и о всякой жизни, что продолжает жить, кормиться, совокупляться и умирать.

Воздух студит лицо. Холод пронзает тело. Она не в каюте. Она на палубе. В коконе чёрной саржи.

Корабль замедлил ход, почти остановился. Ветра нет, ни лёгкого, ни умеренного, ни свежего и сильного, ни слабого, ни кормового, ни попутного, ни противного.

Она твёрдо стоит на палубе, твёрдо стоит на ногах, она привыкла к качке и ходит по палубе прямо, спину держит ровно.

Матросы на неё не смотрят. Они верят, что если на неё поглядеть, случится несчастье. Они верят, что она ведьма — die Hexe, bezaubernde Fraiu .

Она женщина, путешествующая одна, под защитой капитана, и цель у неё одна — насекомые Суринама.

Скоро земля. Она чувствует её запах. Сладкий запах мешается в воздухе с запахом соли. Предчувствие прибытия. Первые лучи солнца. Тонкие и робкие. Медленное отступление темноты.

Суринам. Сур и нам. Владения королевства Нидерланды на северо-восточном берегу Южной Америки. 55 144 квадратных миль. Столица Парамарибо.

Парамарибо. Восхитительное слово. Сладкое, как сахарный тростник, что растёт там, сладкое и дикое.
Птицы летят к солнцу. Их крылья в огне, как крылья Святого Духа. Языки пламени на глазах у всего света.

Она просыпается, ловя ртом воздух, насквозь мокрая от пота; потные волосы прилипли к голове. Она стягивает с себя покрывало, садится под окружающей кровать сеткой, — это москитная сетка — приближает к ней лицо, и ей кажется, будто это паутина. Она вскидывает руки, вспоминает, где она, что это такое, в темноте нашаривает шов и раздвигает сетку. Находит на тумбочке свечу и зажигает её. При желтоватом свете подходит к окну и стоит, глядя в ночь, снова в ночь, где в небе острый оранжевый месяц.
Она в спальне своих покоев в Суримомбо? Суримомбо — это гостевой дом на плантации, который принадлежит старой деве Эстер Габей. С ней живут ещё трое: Франсина Ивенес, вдова, которая обосновалась в Суримомбо несколько лет назад после смерти мужа; доктор Петер Кольб, у которого практика в посёлке; и Мэтью ван дер Лее, молодой поселенец, который приехал, чтобы разбогатеть на торговле сахаром.

Суримомбо. Это хор рабов. Бег до смерти.  Суримомбо. Суримомбо. Муссонные дожди, вода несётся вниз по руслу Паримы, сказочной реки, что текла через Парадиз. Это место, которое было Эдемом, когда Господь изгнал оттуда Адама. А Еве, хочешь не хочешь, пришлось пойти за ним. А вот и течение Паримы, вот как Мария Сибиллы смотрится в каноэ, в каноэ она кажется большой, спина у неё прямая, она — великанша, несущая своих насекомых.

А от реки беспокойство, из глуби сине-зелёной чаши кипящей Пены,

Суринам — это одни реки: Никерие; Сарамакка; Коппенаме и Суринам; Коммевейне и Маровейне; Пара; Коттика; Марони; Тапанахони,

а между ними сплошь поля сахарного тростника, и стебли ломаются так, что сладкая сочная мякоть каплет наружу, маня впиться зубами, высосать её,

невозможно не впиться, не высосать эту густую сладость.

Солнечные блики время от времени ложатся на замершую в защитной позе куколку; тихая, тихая, бездыханная, она не шевельнётся сама и не вызовет шевеления вокруг. Похожая на помёт ары, или на кусочек дерева, или на сломанный прутик, куколка ждёт, когда придёт время вылупляться.
Сухой сезон на исходе, и несколько раз в день ей приходится ждать, когда можно будет пойти дальше. Приходится находить укрытие и ждать, когда кончится дождь.

Джунгли открыты для неё, и она подстраивается под ритм их жизни, их неявное и постоянное движение.

Нечто, похожее на сороконожку или змею, свернувшуюся на ветке, оказывается самой веткой, её изгибом, утолщением коры, наростом-постояльцем, создавшим здесь свой анклав. Тем временем существо, которое она ищет, здесь, на расстоянии вытянутой руки, смотрит на неё.

С ней Марта, её рабыня-индианка, которая почти совсем не рабыня, хотя плата за проживание в Суримомбо включает услуги одной из дюжины тамошних рабынь. Марта знает названия деревьев, листьев и ветвей, личинок, кормящихся на них, мотыльков, в которых они превращаются. Она знает лягушек, пауков, змей, птиц, колибри, пьющих нектар с цветов, бутоны, плоды, ара, кричащих в ветвях, крылатых и великолепных, цветом похожих на колышущиеся флаги, флаги родины, приветствия тем, кто возвращается домой.

Дома, в Амстердаме, у неё есть подруга, женщина, вырастившая огромный ананас. Откуда только не приезжали люди, чтобы взглянуть на него, а господин Каспар Коммелин даже написал о нём статью для своего научного журнала. Мария Сибилла пишет Каспару Коммелину и другим натуралистам Амстердама, участникам научного обмена.

Господа, сегодня, 21 января 1700 года, я имела удовольствие наблюдать метаморфоз гусеницы, золотой с чёрными полосами, которую я нашла вскоре по прибытии сюда; я стала свидетелем того, как месяцы спустя она превратилась в бабочку. 

Она пишет акварелью по пергамену.

Самому тонкому пергамену, какой только есть, из кожи ягнят, не родившихся ягнят, до срока, силой взятых из утробы.
Ужин в Суримомбо подаётся каждый вечер в шесть. Эстер Габай занимает своё место во главе стола. По правую руку от Эстер Габай сидят доктор Петер Кольб и Мэтью ван дер Лее. Напротив них, рядом с вдовой Ивенес, сидит Мария Сибилла. Пища всегда обильная и жирная: огромные миски баранины и фрикасе, цесарки и овощи на блюдах, кефаль и морской окунь, фрукты и пирожки, авокадо, гуава и грейпфрут. Ореховый десерт и апельсины подают на стол последними, вместе с истекающей сахаром выпечкой. Еду передают слева направо. Разговор за столом весёлый и оживлённый.
— До чего причудливы эти ваши насекомые, — говорит вдова Ивенес Марии Сибилле. — А они когда-нибудь заползают к вам на руки или на запястья? На что это похоже, что за чувство испытываешь, когда насекомое ползёт по твоей коже?

Оживление, господа. Жизнь, зарождённая в яйце и в нём вскормленная. И вдруг яростный укус. Гусеница, которую я нашла, кормилась листьями до превращения в куколку. Глубочайший покой. Такой покой, о котором ангелы лишь грезят, — и всё это время спать и видеть сны. Затем, по велению сна, она начинает шевелиться, едва заметно, а потом белая вата, которая защищает оболочку, раздвигается, оболочка лопается и трескается, пока метаморфоз гусеницы в крылатое существо не завершён; оно появляется, вырывается наружу и летит, опьянённое свободой и великолепное. 

Из неба, залитого солнцем, из воздуха, тихого, напоённого ароматами делоникса и сахарного тростника, без всякого предупреждения рождается буря и омрачает небо Суринама. В наступивших вдруг сумерках начинает дуть ветерок, влажный ветерок, который крепчает, дальше разносит ароматы и оглаживает влагой лицо; ветерок набирает силу и становится ветром, ветер — бурей, а буря мчится со скоростью урагана. Если приглядеться, то можно увидеть предвестья. Всё вокруг затихает. Птицы и насекомые перестают петь и жужжать.
Мария Сибилла на улице, позади плантаторского дома в Суримомбо, когда в тишине рождается первая в её жизни буря. Она изучает особь горшечной осы, которая построила своё гнездо на земле. Она намерена записать свои наблюдения и набрасывает заметки, которые будут сопровождать её рисунки, почему и не замечает меркнущего света. За ней прибегает Мэтью ван дер Лее — бежит сломя голову, — крича что-то неразборчивое, он едва не сбивает её с ног, хватает её бумаги и угольные карандаши, кричит во весь голос, хотя и стоит к ней вплотную. Не проходит и пяти минут с их возвращения, как стены дома начинают трястись, а свист ветра переходит в глубокий хриплый рёв, похожий на львиный, и она ложится на пол вместе с Эстер Габай, и вдовой Ивенес, и доктором Петером Кольбом, и Мэтью ван дер Лее, ложится на пол.

Буря стихает, и звуки возобновляются, жужжание насекомых, крики птиц, вопли обезьян.

Мэтью ван дер Лее осведомляется, позволено ли будет ему сопровождать Марию Сибиллу в экспедицию на побережье, которую она планирует совершить, когда буря минует. Это его конёк, говорит он ей, имея в виду побережье; дома, в Нидерландах, он и сам был коллекционером.

Она укладывает свои пергамены и угольные карандаши, сачки и банки.

Шаг её твёрд, спина пряма, башмаки облеплены грязью, мокрый подол волочится по земле.

Светло. Солнце прорвалось сквозь тучи. Холмы вдоль берега отяжелели от того, что принёс ветер, — невидимое, но вездесущее, воздух насыщен им.

— Госпожа Сибилла, — говорит Мэтью ван дер Лее. На нём новомодная шляпа, чёрный фетр с окантовкой и камзол по той же моде, в три четверти от роста, чёрный, как шляпа, а рубашка под камзолом белая. Они у самой воды на побережье Парамарибо. Мария Сибилла впереди.
— Госпожа Сибилла, — говорит он опять. — Вы совсем обгоните меня, если будете шагать так быстро, госпожа Сибилла.
Он молод и привлекателен, приятен и пригож в своей белой сорочке, шляпе и камзоле.

Господа, мы поём хвалу созданию! Гусеница получает зрительные впечатления от окружающего не посредством множества глаз, рядами расположенных вдоль её тела, но при помощи крошечных простых глазков, ocelli, которые помещаются на обеих сторонах её головы. 

С минуту она не дышит. Задержка дыхания усиливает действие жары. Становится так жарко, что она едва терпит.

Вдова Ивенес жестом приглашает её к себе, в свои покои. Там вдова сидит, приложив ко лбу пластину из металла и время от времени прижимая её к шее. Шторы на окнах спущены. На столике у кровати стоит таз с водой.
— Как бы я хотела сбросить с себя всю одежду, — без обиняков говорит она Марии Сибилле.
Мария Сибилла пришла в комнату вдовы с веером, которым обмахивается непрерывно. Веер вручную расписан в Италии, но куплен в Амстердаме. Она протягивает его в подарок вдове Ивенес. Вдова берёт веер, делает глубокий вдох и выдыхает, снова вдох и выдох.
Только Эстер Габай жары будто не замечает. И в жару она продолжает управлять Суримомбо. Даже в самые жаркие часы она не бросает свои дела, как рабы не бросают работу на плантациях сахарного тростника.

Африканские рабы ходят нагишом. Или почти нагишом. Женщины наги от пояса до шеи. У молодых тугие груди, шоколадная кожа, соски чёрные, как чёрная вишня на деревьях в Голландии.
Женщины постарше стоят в позднем дневном свете, их груди свисают ниже талии. У африканских рабов есть один танец, Мария Сибилла его видела — винти, Танец Одержимости, — когда они крутят бёдрами, передавая калебас, пьют из миски, курят табак, а потом вот, мисс, держите, мисс,  протягивают ей червяка, вот, мисс, держите, мисс… 

В тот вечер на столе копчёный лосось, прибывший на корабле из Амстердама. С лососем черепаха и королевская рыба, два вида морского окуня. Подают напиток из кокоса и лайма. Между переменами блюд моют руки. Вечерняя трапеза похожа на молитву. На службу в церкви Парамарибо.

Поздно ночью она слышит, как храпит доктор, она слышит его через перегородки покоев, он то храпит, то задыхается.

А на свесах крыши вдоль дома — пауки.

А в её комнате запах мази, которой она защищает кожу. Мазь от Марты, она сделана из сока пальмовых листьев. И красные апельсины в миске. И виноград в другой миске. Её волосы обёрнуты тканью. Ткань разрезана на ленточки и вплетена в волосы. Красные апельсины в миске рядом с виноградом.

А чувствует она жар. Жар, беспощадный, как кулак.

Господа, до сих пор считалось, что утолщённые линии на крыльях — это вены, подобные тем, которые составляют кровяную сеть нашего смертного тела, и кровь мотылька (густая белая субстанция) по ним устремляется наружу, к тем частям тела, которым она потребна. Это оказалось не так. Жилки на крыле насекомого непрерывны, как сеть, и служат креплениями. 

Она в небольшом лесу по ту сторону сахарных полей Суримомбо. Он так и называется — лес Суримомбо, потому что его край обрамляет плантацию. Свет зелёный и смутный. Глазам надо привыкнуть. Свет сочится сквозь ветви деревьев и между цветами, покрывающими стволы. Плоский червь скользит по влажной полоске грязи на листе огромной акации. Червь красный и переливчатый. Когда она пытается взять его, он исчезает.

Бог движется. По крайней мере, побуждает к движению. Крапива. Которой кормятся твари. Ветка дерева моры. И её листья. Юкка с красными плодами.

Мэтью ван дер Лее пришёл за ней в лесок, где она работает у самой опушки. Он говорит, что случайно заметил её с тростникового поля, где изучал технику сбора урожая в Суримомбо. Он говорит, что не удержался и заглянул к ней, чтобы узнать, как её дела. Я видел много таких растений в ботанических садах Амстердама, говорит он, указывая на тёмно-красные цветы бугенвиллеи, но те, садовые, не сравнятся с этими.

Говорят, что никаких любовников не было, только муж, который кончил угрозами — слухи о его пороках — шёпотом передаваемое слово «жестокость» — муж, которому она отомстила тем, что сбежала от него, спасая себя. Смелый поступок, да ещё для того времени, представьте.

Но история гласит, что любовник всё-таки был.

Мария Сибилла не ребёнок. Нет. Она женщина, кое-что уже повидавшая. Хотя и была ребёнком в день, когда выходила замуж за Иоганна Граффа. Но от мужа она убежала.
Двадцать первого дня ноября месяца одна тысяча шестьсот восемьдесят пятого года Мария Сибилла собрала свои пожитки и отправилась в колонию протестантов-пиетистов во Фрисландии, в замок Вирвурд, штаб-квартиру колонии, к префекту Петру Ивону, её тогдашнему главе. Она решила присоединиться к праведникам, которые каждую минуту живут в любви Господней, отказавшись от всего суетного. С собой она принесла свои пергамены, угольные карандаши, коллекцию насекомых, кое-что из платья и личных вещей.

Утром двадцать третьего ноября её муж появился у дверей замка, где принялся орать, выкликая свою жену по имени, а Мария Сибилла сидела за стенами замка и молчала.

Когда он пришёл, она смотрела в окно, думая о существах, которых найдёт здесь, размышляя о том, как организует работу из своего нового дома, видя Господа во всём, что её окружает, и веря, что Он не оставит её своим руководством.

Графф искал встречи с женой, для чего обратился к Петру Ивону. Он требовал, чтобы его впустили внутрь замковых стен. Она моя, кричал он, моя, и я не отдам то, что моё по праву.

Лишь молчанье ответом.

И хотя в ярости он упал на колени и три дня колотился о каменистую землю, без еды и даже без воды, и хотя земля замёрзла в крепкую ноябрьскую стужу, а он просил и умолял, заклинал и надоедал, то скуля, а то рыча, она не поддавалась.

И вот тропическая сладость. Слаще сахарного тростника. Слаще сиропа, капающего со стеблей, срезанных и обречённых переработке. Слепящее солнце. Испепеляющий жар. Листья растений так хрупки, что вянут на солнце.

Господа, самка долго колеблется, прежде чем отложить яйца; каждый листок она проверяет на пригодность, отвергая один за другим, пока, наконец, решится. 

Насекомые кишат, приближаются голодные и любопытные, джунгли лежат перед ней, звуки, редкие промельки птиц. Она на пути в Раму, ниже по течению Сарамакки. Рабы-африканцы идут впереди, расчехлённые ножи сверкают, прорубая тропу в плотном подлеске, валя сорняки и острую траву, чтобы дать ей пройти. С собой у неё бутылки, до половины налитые бренди, для хранения найденных образцов, а также мешки из двух слоёв сетки, редкой и частой, чтобы живыми донести до дому другие экземпляры, не нарушая естественных условий их обитания, и наблюдать за их метаморфозами, не прерывая их, самой проследить все стадии их развития. На голове у неё широкополая шляпа. Кое-где из-под неё стекают бусинки пота. Под импровизированным халатом, который она соорудила себе для работы в джунглях, только сорочка. Рабы в Суримомбо называют её женщиной-лекарем. Рабыни приносят ей куколок, из них вылупятся мотыльки и бабочки, красивее которых она не видела в жизни, создания, которые шёпотом поведают ей некие истины и наделят её неким могуществом. Но теперь её внимание привлекает всё. Не только личинки, бабочки и мотыльки. Теперь ей надо знать лягушек, жаб, змей, и пауков, колибри, попугаев и красных мартышек, вопящих на деревьях, форму тамошних трав, невидимых тварей, населяющих воздух.

Господа, у каждого из них есть голова, грудной отдел и брюшко; поверхность тела разделена на участки, подобно латам; есть рты, усики, лапки; и специальные волоски, чувствительные к звуку. 

— Какие изящные у вас ручки, дорогая, — говорит вдова Ивенес Марии Сибилле в тот вечер за ужином, — глядя на них, и не подумаешь, что вы натуралистка.
На стол подают выпечку и пудинги, желе и консервированные фрукты, пироги с начинкой из фруктов в прозрачном сиропе, ореховые пирожные, сладкие апельсины, жёлтые ананасы, авокадо, гуаву, грейпфрут.

После ужина Мэтью ван дер Лее просит разрешения войти в кабинет Марии Сибиллы. Он на первом этаже в задней части дома — вблизи, и всё же отдельно от других комнат в Суримомбо.
— Господин ван дер Лее. Сюда, скорее. — Он не успевает молвить слова, как его уже подзывают к сетчатой клетке с чем-то коричневым, на первый взгляд похожим на скрученный кусок коры. Но вот едва заметное шевеление. Как бы покачивание из стороны в сторону, разрыв с одного конца, неуловимое, но сильное движение, разрыв становится шире, потом ещё шире, показывается тело, которое лезет изнутри, мокрое, свалявшееся маленькое существо лезет в разрыв до тех пор, пока не проходит в него целиком, и тогда садится и отдыхает.
— Ну, вот, — все её слова.

Господа, есть также сердце, я обнаружила его прикреплённым к фронтальному сосуду, отходящему от стенки брюшка. Крошечное сердце, почти невидимое. Но оно есть, уверяю вас, и оно бьётся, любезные господа, также, как у меня и у вас. 

Она возле устья Пары. С ней Марта. Вместе они обшаривают опушку плотного, как стена, леса в поисках неизвестных видов цветов и незнакомых куколок, осматривают, описывают, собирают образцы.

Марта идёт вперёд, ударами мачете рубя густую поросль, островки колючей травы. Она показывает на ветку дерева. Мария Сибилла подходит, быстро и бесшумно, о, да, ja, ja. По ветке ползёт гусеница, красная с жёлтыми полосами. Она кормится растущей на ветке листвой. Одним движением руки, быстрым и точным, Мария Сибилла снимает гусеницу с ветки и помещает её, целую и невредимую, в банку с кусочком коры и листьями с того же дерева. Гусеницу она принесёт в свой кабинет, где та вместе с другими образцами, число которых постоянно увеличивается, будет храниться в банке, затянутой сеткой, или в проволочной клетке, или в бутылке с пробкой.
Повернув, они оказываются в зарослях раффлезии, растения, которое за свой запах гнилого мяса получило название трупного цветка, с огромными, по несколько футов в диаметре, ярко-оранжевыми цветами и толстыми трубчатыми стеблями. Индейцы извлекают из раффлезии жидкость, которой пользуются для остановки кровотечений. Марта рассказывает, что та же жидкость обезвреживает укусы змей, обращая вспять действие яда в крови, даже если плоть уже потемнела. Марта рассказывает, что семена павлиньего цветка вызывают наступление месячных, и женщины-рабыни едят их, когда беременеют, чтобы выкинуть и уберечь не родившегося ребёнка от рабской доли.

Ветки гнутся и машут от ветра, нежный и лёгкий, он крутится-вертится, непрестанно меняя направление, и высоко над головами резкие крики обезьян-ревунов, которые летят, прогибая подвижные торсы, вытягивая вперёд руки, скаля зубы, пыхтя и визжа.

Старуха появляется, откуда ни возьмись, она вся одни кости, жилы и нервы, пляшущие по чёрной, шершавой плоти шеи и плеч, вниз по рукам, под тяжёлыми браслетами на запястьях, до кончиков костлявых пальцев. Она говорит на языке креолов, который голландцы называют негер-энглен, и Мария Сибила различает несколько слов: дерево, висящее или наклонное? расчёска, птица. И всё время, пока женщина говорит, мешок у её ног верещит и топорщится. Старуха суёт в него руку и вынимает, крепко держа за шею, крупного молодого ару, пёстрого и яркого. Она вручает ару Марии Сибилле, которая, уворачиваясь от огромного острого клюва, берёт перепуганную птицу и накрывает сетью, чтобы успокоить. Старуха тычет в себя пальцем и говорит: Мама Като, Мама Като. Мария Сибилла повторяет за ней: Мама Като. Старуха хочет меняться. Она тычет в мешок с припасами, висящий через плечо у Марии Сибиллы, и показывает, что его содержимое надо высыпать на землю. Мария Сибила велит Марте взять мешок и выложить из него всё на землю. Старуха выбирает кусок небесно-голубой ткани салемпури и зелёную древесную лягушку в закрытой банке с жидкостью. Мария Сибила кивком показывает, что согласна. Прощание не затягивается; старуха поспешно скрывается в зарослях. Марта выходит вперёд и складывает в мешок вещи, а Мария Сибилла продолжает держать притихшего ару.

Москиты роятся вокруг, жалят.

Бусинки крови выступают на месте их укусов.

Там, где москит впился, сочится кровь.

Укусов всё больше и больше.

Господа, необычайное открытие. Бабочка наполовину самец, наполовину самка, хвост с одной стороны как у самца, с другой — как у самки. 

В садах Керкстраат были бабочки, славные создания, но не столь красивые, как эти. Эти куда прекраснее, но совсем не славные.

Где-то муравьи валят тапира. У свиньи нет шансов. Муравьи вгрызаются в неё. Плоть отваливается кусками. Дух животного вырывается на свободу через голову. Лёгкий свистящий звук раздаётся каждый раз, когда она накалывает новое насекомое на булавку. Спина у неё прямая и ровная. В доме от свечей идёт свет.

— Я присмотрел несколько участков под ферму, — объявляет Мэтью ван дер Лее за вечерней трапезой. — Несколько акров есть к югу отсюда, в устье Сары.
— Так далеко, господин ван дер Лее, — с тревогой отвечает вдова Ивенес. — Мы вас и не увидим больше, если вы в такую даль заберётесь.
— Вы будете часто приезжать ко мне в гости, вдова Ивенес, и проводить время по своему вкусу.
— Район Сары считается небезопасным, господин ван дер Лее, — говорит Эстер Габай. — Там рядом беглые.
— Говорят, что количество беглых невелико, госпожа Габай.
— Количество беглых, может, и не велико, господин ван дер Лее, — говорит Эстер Габай, — зато нападений на сахарные фермы много.
— А экспедиции наших солдат, посланных, чтобы вернуть их, чаще всего заканчиваются ничем, — добавляет доктор Петер Кольб.
— Но ведь рабов возвращают каждый день, доктор Кольб, — говорит Мэтью ван дер Лее.
— И каждый день убегают новые, — возражает доктор, — а нападения на плантации становятся всё более жестокими.
— Нападения вряд ли будут продолжаться, — настаивает Мэтью ван дер Лее. — Сколько рабов не испугаются поимки и наказания? порки, увечья? В Парамарибо есть один ваш коллега, доктор Кольб, чья служба состоит в том, чтобы ампутировать пойманным беглым рабам конечности.
— Наказания беглецов не пугают, — говорит доктор Петер Кольб. — Чувствительность у них ниже, чем у нас, господин ван дер Лее.
— Я в этом не убеждён, — говорит Мэтью ван дер Лее.
— И я также, должна признаться, господин ван дер Лее, — говорит вдова Ивенес. И поворачивается к Марии Сибилле. — А что говорит по этому поводу наука?
— Похоже, что науку этот предмет не интересует, дорогая вдова Ивенес.
— А как идёт ваша работа? — Вдова упорно втягивает Марию Сибиллу в разговор.
— Хорошо, вдова Ивенес.
— И какая же это необычная работа, госпожа Сибилла, — говорит вдова.
— Необычно то, — говорит Эстер Габай, — что столько сил тратится на интерес к насекомым.
— Сахарный тростник приносит куда больше денег, — говорит доктор Петер Кольб.
— Но я не интересуюсь сахаром, доктор Кольб.
— Госпожа Сибилла наблюдает за природой, а не исследует её денежные возможности, — говорит Мэтью ван дер Лее, глядя прямо на Марию Сибиллу. — Она художница и натуралистка, доктор Кольб, и в этом состоит её интерес. Точно так же, как меня занимает коллекционирование. Это правда, что здесь я ищу богатства в сахарном тростнике, но это не значит, что я утратил интерес к существам мира природного.
— Прекрасно сказано, право же, — говорит вдова Ивенес.

Господин ван дер Лее. Подойдите, взгляните. Он подходит к ней ближе и видит. Куколку, которую она привезла с собой из Амстердама вместе с другими образцами, чтобы здесь продолжать наблюдения за её метаморфозом. Здесь, в проволочной клетке, в кабинете, в Суримомбо. Бабочка вырвалась из скорлупы, выбралась из куколки через несколько месяцев после пересечения океана. Маленькая, нежная, она льнёт к проволочной стенке клетки, отчаянно трепеща крылышками. Это Phalaena tau, её крылья кажутся влажными при свете свечей, пламя которых вспыхивает и отбрасывает длинные тени на стену. Тень бабочки. Тень женщины. И мужчины.

На следующий день с ней происходит несчастный случай. Она тянется за гусеницей на листе дерева в лесу позади усадьбы. Гусеница насыщенного сине-чёрного цвета, чернильного и бездонного, с двумя рубиновыми полосками по бокам. Чуя её присутствие, гусеница поднимает голову выше, будто осматриваясь, потом опускает и поднимает снова, а затем замирает с выгнутой спиной и поднятой головой. Она быстро накрывает её ладонью и тут же ощущает жгучую боль, такую жестокую, что у неё едва хватает сил разжать пальцы и опустить гусеницу в клетку. Жар окатывает всё её тело. Рука распухает вдвое против обычного, ноги едва её держат. Она как будто тонет, ей хочется опуститься на землю и уснуть, хочется, чтобы лесное дно — зелёное и роскошное, как диваны вдовствующих герцогинь, мягкое и нежное, как бархат, приглушённо-оливковое — приняло её. Она соскальзывает на землю у корней дерева и ждёт, когда пройдёт головокружение. Почти сразу её охватывает мрачное предчувствие. Что-то ползает по её ногам. Она поднимает край своей одежды и видит мелких чёрных лесных блох, которые, несмотря на многочисленные юбки, в считаные секунды покрыли её ноги и уже устремились к бёдрам и животу. Она вскакивает, напугав крупного ару, который пристроился на ветке невысоко над ней, птица поднимает крылья и кричит, её крик взлетает сквозь ветви в небо, и птица за ним. Она вскакивает и идёт так быстро, как только может, хотя шаг её нетвёрд и голова кружится от проникшего в тело яда. Трудно дышать. Воздух загустел от сырости, сырость кругом, воздух стал влагой, субстанцией, которую не вдыхают, но глотают лёгкими, грудная клетка расширяется и переполняется. Она идёт вперёд, по направлению к дому в Суримомбо, он где-то рядом, она не ушла далеко. И прямо в банный дом, где она мажет ноги и живот мазью, а затем трёт щеткой, моет водой и едким мылом. Кожа горит, натёртая докрасна. Возвращённая. Чистая. В банном доме прохладно, вода течёт сквозь сита, в которых остаётся песок, полированный камень пола холодит подошвы, а маленькие чёрные паразиты, все до единого, падают с неё на пол, где и лежат, недвижные, горсткой у её ног, и вода постепенно смывает, смывает их прочь. Она удерживает равновесие, ухватившись рукой за стену одевальни в банном доме, одевальня устроена удобно, здесь есть круглые кусочки мыла в гладких глиняных блюдцах, баночки с солями для ванн, ароматические масла, свежие делониксы, простыни, чтобы вытираться, белый муслиновый халат, в который можно завернуться, да и сам банный дом укрыт от солнца листьями карликовой пальмы, укутан ими, как тело — тканью. Вот на окне снаружи появляется ящерица, маленькая, такие в Суринаме повсюду. Она прильнула к сетке, служащей экраном, солнечные лучи просвечивают её насквозь, тело становится хрустально-прозрачным, пронизанным солнцем, так что она ясно и отчётливо видит все внутренности и длинную тонкую жилу, которая идёт от головы до самого кончика хвоста ящерки, заходит в каждую ножку и там, ветвясь, достигает каждого пальчика перепончатых лапок. Милая ящерка, замечательное животное, освещённое дневным солнцем, пронзённое его белыми лучами, человеческий глаз не выносит такого света, такого жара и такой яркости. Она подходит к окну, чтобы получше рассмотреть ящерку, и видит вдалеке Мэтью ван дер Лее, видит его очерченный белым солнцем силуэт на фоне выгоревшей травы, на краю тростникового поля. Он идёт, сцепив за спиной руки. Позже он попросит разрешения снова сопровождать её в экспедицию на берег океана, куда она собирается в поисках раковин. Они отправятся, будто на пикник, неся угольные карандаши и пергамены, коробки с образцами и банки-ловушки. Они пройдут по песку, усыпанному ветвями и раковинами моллюсков, пучками морской травы, дохлой рыбой, призрачными крабами, которые кучками лежат по всему побережью. Она будет шагать прямо, ровно держа спину, в башмаках, тяжёлых от налипшей на них грязи, мокрый подол платья будет волочиться за ней. Мэтью ван дер Лее станет отпускать шуточки по поводу грязи на её туфлях, и тут же сам провалится на несколько дюймов в грязь. Он потянется к ней, пока она будет смотреть на его башмаки, как будто желая коснуться её, но тут же уберёт руку.

А вода течёт в банном доме, у неё хорошие ноги, тонкая талия, узкие, длинные, немного костлявые ступни, вода стекает, ароматная пудра, черепаховый гребень, её волосы распущены и свисают ниже плеч мокрыми тёмными клоками, как у ведьмы, думает она, die Hexe, bezaubernde Frau.

Она спускается по лестнице из своих покоев на втором этаже дома в Суримомбо, дома, интерьер которого выдержан в стиле ставшего родным для неё Амстердама, её города Амстердама, где ночи холодны, здания славны фронтонами и карнизами, а в каналах недвижно стоит вода. А немецкий город, её родина — Франкфурт-на-Майне — где началась её жизнь и сформировалась её личность, теперь стал далёким, и она никогда не вернётся туда, ибо не имеет на то ни желания, ни причин. Она бледная и усталая, а последний дневной свет меркнет; наступает ночь, её чёрное покрывало накроет дом, пока его обитатели будут сидеть за вечерней трапезой. Свечи в столовой притянут к окну бледных ночных бабочек, бледных, как она, и они, не в силах противиться огненному центру, будут стучать крылышками в стекло, колотиться пухленькими тельцами; в темноте они будут похожи на духов, голодных и ненасытных, жаждущих воссоединиться со своими тенями там, в пламени. А в это время другие бабочки, образцы, собранные ею, будут сидеть в неприкосновенности своих клеток, в тиши и темноте кабинета. А когда тьма на улице станет полной, вылетят светлячки, мерцая огоньками.
Она проводит рукой сзади по шее, стирая бусинки пота. Она пьёт кипячёную воду, поставленную остывать, окунает в неё пальцы, проводит ими по лбу, по шее. Жар сушит её дух и кровь, вытягивает мозг из её костей, и они болят по ночам, руки и ноги болят каждую ночь, и она ворочается в постели. Боль и беспокойство больше не дают ей спать.
И вот она спускается вниз к ужину, в столовую, где уже собрались остальные.
— Вы бледны, госпожа Сибилла. Вам нездоровится?
— Всё хорошо, доктор Кольб. Просто жарко. Да. Всё хорошо. Дело в жаре.
— Да, в жаре. Как продвигается ваша работа?
— Хорошо.
— А ваша рука? Зажила после того случая?
— Да.
— Я врач, госпожа Сибилла. Позвольте мне на неё взглянуть. Вы ведь не хотите, чтобы она загноилась?
— Ничего страшного, доктор Кольб. Это была лишь реакция на яд того злосчастного создания. И, видите, она уже совсем прошла.

Бьют барабаны. Бьют барабаны в ночи. Барабанный бой идёт из леса за Пики Стон, где построили своё поселение беглые. Бой барабанов не может идти с плантаций; на плантациях чёрным рабам запрещено барабанить, запрещено обмениваться сообщениями с беглыми. Она видела, что бывает с теми, кто нарушает запрет. Она видела кровавый обрубок вместо руки, видела тело, с которого плетьми сняли кожу, и сырую, красную кашу на месте плоти, видела изуродованное тело, в котором поддерживалась жизнь.

Она измучилась. Это видно по её лицу, и по тому, как она себя держит, и по тому, с каким трудом дышит, и по её затуманенным глазам и отсутствующему взгляду.

Это всё жара. И яд, оставшийся в её теле после укуса гусеницы. Ночь пришла, и окно покрыто мотыльками, опьянёнными пламенем свечей. Мотыльки умрут, так же, как умрёт и она, спалённая жаром солнца, убитая суровостью этих мест. Она ещё слаба, и от яда гусеницы у неё ещё кружится голова.

Яд усилил усталость, и ночами её мучают дурные сны и видения, которые приходят и уходят, страшные и прекрасные попеременно.

В одном сне ей угрожает зверь, он появляется перед ней откуда-то сзади, враждебно смотрит на неё.

Она стоит и слушает реку, тихая, зеркальная гладь сверкает на солнце, нежится в его лучах, она стоит и смотрит туда, где река делает поворот, немного дальше, и белая вода пенится, течение сходит с ума, ещё дальше, стремнины, ещё дальше, вода ревёт и грохочет, безумная вода, немного дальше и вода безумна, она бросается на камни, валуны, которые пустят ко дну кого угодно, а вот дьявольское яйцо, скала, торчащая над водой, над мечущейся бешеной водой, и это водопады Пики Стон, по берегу скачут обезьяны со своими вечными воплями — предупреждают? накликают беду? — отчаянные вопли обезьян, но там, где стоит она, река тиха, ряби нет, только полосы солнечного света взблёскивают на мирной глади.

Маленький, слаще авокадо, сладкий красный плод юкки.

Бабочки сделаны из перьев. Она показывает на крошечные пёрышки.

На её рисунках главное не сразу попадает в центр изображения, сначала возникает тончайший контур, создание из тени, и только потом она добавляет свет.

Тема примулы и сидящего на ней шелкопряда-монашенки, ветки сливы и краснохвоста, ятрофы хлопчатниколиственной, тополёвой стеклянницы, бражника-антея.

Тема носатки, шпорника лугового и шпорниковой совки, разнообразных жуков и жука-арлекина.

Тема четырёх мёртвых зябликов. Птички нарисованы ею так, что на них грустно смотреть. Нет никаких сомнений в том, что они умерли, умерли окончательно, раз и навсегда. Никогда больше не полетят. Маленькие коричневые птички.

И огромное солнце смотрит сквозь тучи, оно жжёт плоть, землю, деревянный каркас дома в Суримомбо.

На вырубке в лесу Марта завернулась в кусок ткани салемпури, яркая голубизна материала сияет, а она танцует, она кружит перед Марией Сибиллой. Танец может прекратить яростные грозы и остановить поток дождей, и Марта танцует, чтобы положить конец дождям.

Но небо остаётся серым, и проливные дожди угрожают опять.

Где-то в кустах мех-ну щёлкает зубами крокодил. Шум листьев, когда ветер дует сквозь них. Поднимается буря. Вопят туканы. В джунглях Суримомбо был след из мёртвых туканов. Или туканы попадали случайно? А крокодил выбирается из болота на землю в джунглях. И дождь превратит джунгли в озеро.

Листья ку-де-де укрепляют сердце. Марта держит пальцы правой ладони вытянутыми над сердцем, её глаза темны и возбуждены, когда она срывает восковые листья и давит их.

И всё это время Мария Сибилла ищет среди лиан и вьюнов.

А что же мотылёк, недавно выбравшаяся на свободу Phalaena tau? Ах, Phalaena tau недавно преобразилась. Вырвалась из кокона и освободилась. Мария Сибилла сама выпустила её. В жару. В джунгли, суровые и свободные.

Phalaena tau полетела прокладывать в джунглях собственный путь.

А Мария Сибилла ищет другую бабочку, незнакомку.

Среди лиан, вьюнков, розеток листьев, пахнущих ночью орхидей, моры высокой.

На ветвях безымянного дерева.

Цветы на нём красные, а дерево безымянное. А его корни покоятся в земле. В джунглях земля становится водой. Почва пружинит, листья шелестят.

А она теперь молчит и ждёт. О, сладострастие ожидания.

Она так долго ходила, что у неё горят ноги, но глаза продолжают шарить повсюду. В поисках тебя, незнакомка, в поисках того обещанного, что привело её сюда.

Она ищет тебя, околдованная тобой.

Среди зелени неясный свет джунглей. Который стекает вниз, сочась сквозь ветви деревьев.

Птичьи крики, голоса резкие, пронзительные.

Лесные орхидеи, хрупкие древесные орхидеи, воздушная орхидея с висячими корнями, вся в мелких белых цветочках, с мускусным запахом, с вечно поджатым ротиком.

У неё перехватывает дыхание, её сердце яростно бьётся.

Жара льётся на неё, но она её больше не замечает, так она одержима желанием найти тебя.

Ты её магнит, её желание, её соблазн, её конец.

Зачарованная, она ищет, в лихорадке, она ищет.

Ищет едва заметного следа, который приведёт её к тебе.

Мелкие вспышки, молчаливое сердцебиение, трепет.

И где же Мария Сибилла находит тебя? Где так тихо? На ветке неведомого дерева? Таинственного дерева, столь таинственного, что даже местные индейцы не знают его названия, Райского Древа? Древа грехопадения? Древа, вокруг которого обвился змей и шептал, предлагая плод, а листья жалили, как крапива, а ты прильнула к нему крошечными ножками, укрепилась, чтобы всосать сладость, и всё это время змей был там, с тобой, лежал на ветках, а ты была такая, как всегда, с того первого часа, когда первой забралась на ту ветку, первой стала кормиться неведомым, безымянным соком, а, наевшись досыта, стала прясть и прясть шёлковую нить, чтобы укрыться ей и сохранить себя внутри этого первого из всех укрытий, целой и невредимой, и спать в нём, пока не настанет время преображения.

II

Зверь, зверь бродит по Суринаму. Белого зверя видели крадущимся в траве возле сахарных ферм. Индейцы говорят, что это джинн того демона, что живёт под водопадами Пики Стон. Что он придёт и вжик-вжик своими клыками, огромными, как листья вахи. Что он придёт за своей двенди, за своей дамой-девочкой-мамой, и сделает её своей дикой невестой-обезьяной, заставит свою дикую невесту-обезьяну скакать. У него белые волосы, точно потёки смолы; вместо рук у него когти, а ходит он на двух ногах, как мужчина.

Зверь рыщет по сахарным фермам парным от жары днём, а ночами подкрадывается к хибаркам рабов.

Зверя видят рабы, но иногда и кто-нибудь из европейцев. Как белый надсмотрщик с плантации Давилаар. Он справлял нужду у края тростникового поля, когда увидел зверя, сжавшегося неподалёку. Зверь встал на дыбы, а надсмотрщик повернулся к нему спиной и убежал.

— Это всего лишь истерия африканцев и индейцев, — говорит Эстер Габай остальным за утренней трапезой.
Девочка-служанка приносит подносы, ставит на стол тарелки с ветчиной, корзинки, доверху наполненные хлебом, яйцами, пирожками из маниоки, зелёный чай, кофе, шоколад.
— Простая истерия, — повторяет Эстер Габай, — или выдумка, состряпанная беглыми.
— Состряпанная с какой целью, госпожа Габай? — спрашивает доктор Кольб.
— С целью вызвать волнения среди рабов, доктор Кольб.
— Это больше похоже на волка, госпожа Габай, — говорит доктор. — Известно немало случаев, когда волки, изгнанные из стаи, или как-то иначе пострадавшие, нападали на людей.
— Здесь нет волков, доктор Кольб.
— Волк — это такое животное, госпожа Габай, которое всегда может появиться, вчера не было — сегодня есть. Существует немало причин, по которым стая волков или волк-одиночка может забрести на новую территорию.
— Я всю жизнь здесь прожила, доктор Кольб, и никогда даже слухов о волках не было.
— Значит, они просто не показывались, госпожа Габай.
— У нас никогда не водились волки, доктор Кольб.
— А теперь, возможно, один завёлся, госпожа Габай.
— Каково ваше мнение? — спрашивает вдова Ивенес, поворачиваясь внезапно к Марии Сибилле. — Вы верите в то, что это истерия?
— Я верю в то, что не следует терять время на раздумья о звере, которого, может быть, не существует. Я, во всяком случае, время на него тратить не буду. Нам всем следует полагаться на волю Верховного Владыки, вдова Ивенес, и на судьбу, а мне ещё и на мою работу, которую необходимо продолжать.
— Вы будете работать в лесу? — спрашивает доктор Петер Кольб.
— Я продолжу заниматься тем, чем должна, доктор Кольб.
— Возможно, было бы лучше, госпожа Сибилла, держаться от леса в стороне? — спрашивает Мэтью ван дер Лее.
— И вы тоже станете меня разубеждать, господин ван дер Лее?
— Ради вашей безопасности эта предосторожность лишней не будет, госпожа Сибилла.
— Ради моей безопасности, господин ван дер Лее, мне следовало бы сидеть во Франкфурте-на-Майне, а не ехать оттуда в Амстердам, из Амстердама — во Фрисландию, из Фрисландии — снова в Амстердам, а потом сюда, в Суринам. Но, господин ван дер Лее, разве находясь в собственном доме, в полной безопасности, я не могла бы заразиться, заболеть чахоткой и умереть?

После завтрака она готовится отправиться с Мартой в лес возле Парамарибо. Прочие рабы умоляли не брать их с собой, так они боятся зверя.

Марта, которая теперь во всём копирует Марию Сибиллу, надевает собственноручно сшитый рабочий халат, а под него — сорочку, которую забыла одна из постоялиц дома, а Эстер Габай подарила ей. Обе женщины в шляпах. Их ноги тщательно закрыты.

Марте жарко, пот крупными каплями льётся из-под её шляпы и стекает по лицу, по индейскому носу с лёгким намёком на горбинку, её ноздри раздуваются, нижняя губа выдаётся вперёд.

Мария Сибилла заводит руку за шею и тянется ею вниз, вдоль левого плеча, где впивается пальцами в тело, и это отдых от жары, облегчение от тяжести пергаменов, угольных карандашей, кисточек, сачков и ловушек.

Женщины стоят на небольшой просеке, сверху льётся ослепительный, не процеженный сквозь деревья солнечный свет. Чтобы видеть, им приходится прикрывать глаза ладонями, как козырьком.
Колибри в малиновом. В ярком пурпуре и зелени. В жилетках металлических оттенков, которые сверкают и переливаются, когда в них ударяет луч солнца или когда птички меняют положение тел. Они ненамного крупнее бабочек. Трепещут над ветками и поют в унисон. Их штук шестьдесят, не меньше, и они поют свою брачную песню. Маленькие и сверкающие, как драгоценные камни. Все в трепете и в звуках. Мария Сибилла полагает, что все они самцы, их поразительные окраски подсказывают ей, что перед ней самцы, разрядившиеся для поиска подруг и поющие хором. Их голоса не красивы — им недостаёт сладости хелаби или лирической нотки дрозда. Звук, который они издают, похож на скрежет, тонкий, пронзительный скрип камня, трущегося о металл.
Птицы проявляются, как детали картины: сначала абстрактная форма и цвет, которые постепенно становятся резче, различимее.

Чуть глубже в лес, и они снова видят колибри, но эти, хотя и живы, не поют.

Они попались в силки, расставленные на них шаманами, их яркие металлические цвета горят на солнце, но тельца обмякли, больше не трепещут, птички попали в шаманские сети, едва уловимое глазом биение крыльев прекратилось, они пойманы в силки, их штук сорок или пятьдесят, а то и больше, в сетях шаманов.

Шаманы расставили силки на колибри. Это их пища, объясняет Марта Марии Сибилле, — они едят исключительно мясо колибри.

И брачная песнь смертельна для колибри, обречённых на сети шаманов.

Сахарные фермы повсюду, куда ни глянь: Мачадо; Кастильо; Альвамант; Кордова; Давилаар; Боависта; Провиденция. Плантации, где каждый год снимают урожай. Где топят котлы и режут тростник, пробуя его на сахар. И сахар капает с обрезанных стеблей. На плантации Кастильо сегодня свадьба, и все прихожане Суринама съехались на праздник. Невеста — дочка Кастильо, жених — старший Альвамант. Ей семнадцать, а старшему Альваманту сорок три, и он уже дважды вдовец. Невеста — девственница, сладкая, как сахарный тростник.
Именно на свадьбе у Кастильо и был написан тот знаменитый групповой портрет: все мужчины, двадцать два по счёту, позируют, как офицеры милиции, у одного из накрытых столов. Доктор Петер Кольб есть на этом портрете, он сидит, глядя влево, его руки в движении, как будто он жестикулирует во время разговора. Мэтью ван дер Лее тоже там, стоит в полупрофиль, с оживлённым выражением глядя на доктора Кольба. Остальные мужчины смотрят прямо перед собой, в центре жених, раскрасневшийся в предвкушении.
На той же свадьбе был написан и портрет Марии Сибиллы, в садовом шёлке и атласном плаще с капюшоном. У неё хорошее настроение, щёки разгорелись от жары. Она только что танцевала один из свадебных танцев, это был котильон, а его танцуют турами, на каждом меняя партнёров. Несколько туров она сделала с Мэтью ван дер Лее.
Вдова Ивенес пересказывает гостям свой сон про белого зверя. В этом сне вдова видит себя ребёнком. Она ведёт зверя на цепочке, и животное, тихое и послушное, семенит, как собачка, за девочкой Ивенес. Но тут поднимается ветер, и шерсть белого зверя начинает ходить волнами, как грива льва, но девочка Ивенес и зверь продолжают идти сквозь ветер, а зверь запрокидывает голову и испускает яростный рык, и пока зверь ревёт, волосы девочки Ивенес разлетаются из-под чепчика.

Но зверь — не сон на плантации Провиденция. Он напал на рабыню и вырвал из её рук младенца. Она родила ночью, а утром отстала от других по дороге на сахарное поле. Зверь появился ниоткуда, прыгнул на женщину, впился в её плоть, и женщина уронила ребёнка. Зверь сразу отстал от неё, подхватил ребёнка с земли и бросился в лес.

Чёрные мужчины сидят на корточках у откидной двери одной из лачуг.
Джама-Санти, ребёнок, который видел нападение, приглашён мужчинами, чтобы рассказать о нём. Он был в кустах на краю сахарного поля и видел, как женщина отдыхала с ребёнком. А рядом он увидел зверя, тот как будто прятался. Зверь сначала шёл через поле на четырёх ногах, вот так, и Джама-Санти становится на четвереньки, чтобы показать это мужчинам, а потом бросился на женщину и встал на две ноги, отчего сделался выше мужчины, сшиб женщину наземь и убежал с её младенцем.

Человек-крокодил, человек-обезьяна, человек-аллигатор.

Чёрные загривки ощетиниваются; голландцы этого пока не замечают. В лачугах звучат слова, чёрные рабы повторяют их на своём негер-энгельн.

Человек-аллигатор, человек-загадка, человек-крокодил.

Но что ещё можно рассказать о той свадьбе, об угощении и танцах, о бесконечных турах котильона? Или, если уж на то пошло, что ещё можно рассказать о молодой паре? Непорочная невеста. Нетерпеливый жених. Обратить ли на них внимание сейчас, когда надвигается ночь с её сладким излиянием — так льётся жидкость из стебля сахарного тростника? Надрез на стебле глубок, и сахарный сироп стекает по капле.

Мария Сибилла ушла за господский дом на плантации Кастильо, а Мэтью ван дер Лее по пятам.
— Господин ван дер Лее, — говорит она, увидев его. — Сюда, идите. — Её чёрные волосы собраны в высокую причёску, плечи обнажены, в своём цветастом шёлке она кажется худенькой.
— Госпожа Сибилла, — говорит Мэтью ван дер Лее, приближаясь к ней.

Скоро они будут возвращаться в Суримомбо.

Ранний вечер, ещё не спустилась темнота. Рабочий день на сахарных плантациях закончен. Рабы говорят о звере, они говорят, что у него злобные, сверкающие глаза. И земля выходит из моря и углубляется в джунгли.

Ею движет желание, а не что-нибудь ещё. Желание заглянуть за границы, которые иначе могли бы положить ей предел. Утром она одна выходит в поля, за усадьбу, в лесок, одна уходит в джунгли.

Издалека она принимает их за больших птиц, но, подойдя ближе, видит, что это обезьяны. Их целая стая на земле посреди вырубки. Обезьяны любопытны, особенно те, что помоложе, без всякого страха они подходят, чтобы обнюхать её. Какой-то малыш хватает её за край рабочего халата. Но, едва она делает шаг вперёд, малыш бросает её и отбегает назад, к остальным. Взрослые подходят, грозясь, с оглушительными криками, а потом все разом взлетают на деревья.
Когда обезьяны смываются, Мария Сибилла видит старую негритянку, Маму Като. Та принесла раковины каури и жуков в обмен на материю и лист пергамента. Мама Като бегает перед Марией Сибиллой взад и вперёд, выкрикивая непонятные голландке слова. Потом Мама Като прекращает шум и беготню, запрокидывает голову и кричит, как птица. На её голос слетаются туканы. Туканы летают над её головой, туканы в полёте, хлопают крыльями над Мамой Като.
Когда торговля заканчивается, старуха возвращается в джунгли, а туканы скрываются среди деревьев.

Но что-то ещё движется теперь, едва заметно, между деревьями.

Или это просто земля выходит из моря в джунгли. И колышутся ветви деревьев.

Что там, шаги? Кто-то прошёл? Когда Мама Като оставила её одну? Что-то хлещет по листьям в лесу.

Это зверь? Белый зверь на прогулке? Совершает дневной обход? Тяжёлое дыхание и сопение зверя.

А вдалеке хлопают бичи, бичи хлопают на тростниковых плантациях.
В тот вечер за ужином все собрались впятером. Как же привычен облик собравшихся. Блюда передают слева направо, как передавали всегда, со дня её приезда. И жильцы сидят, где сидели всегда, с самого начала. Говорят сегодня о звере, о случае на плантации Провиденция. С того нападения на женщину в Суримомбо только об этом и говорят. А Эстер Габай, хотя и боится, как бы такие разговоры не вызвали брожения среди рабов, не в силах направить беседу, поставить заслон потоку рассказов о звере.
— Так называемый зверь на поверку может оказаться обыкновенным уродом, — говорит доктор Петер Кольб, — вроде тех таинственных людей, эваипанома, которые рождаются без головы.
— Но эваипанома не настоящие, — говорит Эстер Габай.

Мотыльки прилетели и бьются в стекло, привлечённые горящими в столовой свечами, всё окно в мотыльках, каждый вечер с самого её приезда, природа словно хочет угодить ей своим ритуалом. Всё окно шевелится и пульсирует. Но посмотрите-ка, кто пожаловал сегодня. Паук, названный волком за свою привычку охотиться по-волчьи. Он выползает охотиться на то окно, к которому стремятся мотыльки, и они не в силах улететь, даже когда он выдаёт своё присутствие. Их удерживает свет, и они, распластав крылышки, прижавшись толстенькими тельцами и бородатыми головками к стеклу, висят на нём неподвижно. Этой ночью паук пирует.

То же потом, в гостиной, или в лаборатории, или в покоях, в спальне, где её со всех сторон окружает кокон москитной сетки, мягкой и шелковистой на ощупь.

Несмотря на все слои сетки, москиты с первых дней оставляют на её коже следы укусов.

Но кто приходит танцевать в часы, когда она ещё не ложится. Костлявый. Тонкий. Он тонкий. Как насекомое. Представьте.

Танцует, когда она ещё спит.

Если зверь позабавится с тобой, ты умрёшь, если зверь тронет твою женщину, у неё будут рождаться дети с головами крокодилов, если зверь тронет тебя, ты почувствуешь красную боль в чреслах. Вот что говорят индейцы. И африканцы повторяют то же самое. Индейцы и африканцы одного мнения о звере. Только голландцы твердят что-то другое.

Зверь не шутка. Зверь убивает. Ты знаешь зверя? Безголового зверя эваипаному? Как он живёт без головы? Как он тебя съест без головы? Это загадка. Это вопрос, на который нет ответа. Эваипанома живёт глубоко в джунглях. Но никто не может жить глубоко в джунглях. Только эваипанома, и африканцы, и индейцы, если они беглые. Когда они беглые, то похожи на собак, которые пытаются скрыться от хозяина. Они бегут от жалящего кнута. Женщины бегут тоже. Женщины бегут от кнута. И от того, что с ними делают. Столько раз, сколько пожелают. Хотя они не хотят. И они, как дикие собаки, эти женщины, сбегают в джунгли, куда голландский мужчина идёт за ними, но его съедают крокодилы. Но если он находит собаку, о, нет, о, нет. Если он находит собаку. В джунглях.

Зверь напал и заразил страхом воображение невольников, индейцев с бронзовыми лицами, гордых под ударами кнута, и африканцев, тоже гордых и бдительных.

Белые бьют рабов кнутами, им нет дела, что те ведут свой род от племенных вождей.

Внезапные набеги и захват пленников. Дух, тысячи раз низвергнутый, тысячи раз, скрежет зубов… горечь, горечь.
Но что такое зверь? Джинн демона, прячущегося под водопадами Пики Стон? Скалы высоки, и вода мчится.

Откуда он пришёл, этот зверь, откуда взялся? Разве может зверь появиться ниоткуда? Из ничего? Он должен откуда-то прийти.

Вот он, белый зверь: на плантации Кордова Якоб Кордова наказывает чёрного раба за то, что тот барабанил.

Но глубоко в джунглях, за Никерие, вдоль Сарамакки, за трясинами с крокодилами, в лесной чаще, переплетённой лианами, есть посёлки беглых рабов, там горят огни, там женщины варят на кострах еду у новых хижин, и голландцы не могут пройти туда, их не пускают лианы и крокодилы, и потому чёрные мужчины бьют, бьют и бьют в барабан.

Она заразилась малярией от москитов. Москиты заразили её малярией.

Малярия овладела ею, её глаза затуманились, закипели, её свалил жар, победил москит, и она опустела, её кости опустели, а кожа высохла, стала шершавой и горячей на ощупь, и влажно блестела в затемнённой комнате. Эстер Габай велела повесить на окна толстые тяжёлые шторы, которые не пускают внутрь солнечный свет. И в темноте кажется, будто Мария Сибилла светится, будто светится её кожа. Её губы распухли, надулись, высохли, и язык тоже раздулся и мешает во рту, в забытьи она бредит, но слов не разобрать, они отрывочны и бессвязны. Она бормочет что-то о тюльпане в Нидерландах, о двух речных свиньях, которые приближаются, и погружается в молчание.

Где ты, Мария Сибилла? Мари? Мари? С сильным голландским акцентом. 

У неё тяжелеют ноги, замедляется пульс, тяжесть ползёт по ногам вверх.

Нечем дышать, тяжесть душит.
От лихорадки она побледнела, осунулась, губы стали сухими, запёкшимися, бескровными, а наполненный сыростью воздух, как губка, тянет из неё жидкость, по капле вытягивает воду из её тела.

Она там, где никто не живёт, она наполнена тем, что, как ей известно, не может служить пищей.

Впереди она видит ленивца, который в невообразимом блаженстве свисает с ветки в тени дерева мора.

И её сердце тяжело бьётся,

А дыхание учащается.

Она на Серро де ла Компана, на горе, называемой Колокольная, к югу от суринамской саванны.

Белые камни высятся на горе, валуны белеют, они видны отовсюду, они высятся на горе, где нет деревьев, только валуны, валуны до самых вершин.

Или она в кабинете отца, смотрит на стол для рисования, на натюрморт, приготовленный к рисованию.

Это раскрытая книга цветов.

Книга спящих насекомых

Мария. Мария Сибилла. 

И она погружается, погружается в лихорадку, и глубже, в свои сны.

Суримомбо с раскинувшимися по покатым холмам полями сахарного тростника, и ломается стебель.

И бледная пустеющая тьма.

Она внутри сетки, москитной сетки, которая щекочет её, словно паутина, когда она пытается пошевелиться, сесть, протянуть руку или повернуться с боку на бок.

Или идёт с Мэтью ван дер Лее по берегу.

Это его конёк, говорит он ей, морской берег.

Он говорит, а его дыхание длится, это из-за отсутствия пауз его дыхание такое ровное.

Африканские рабы прячутся в старых заброшенных садах.

Меж вопящих птиц, среди которых самые громкие — ары, меж обезьян-ревунов, рычащих, как ягуары.

Глаза у неё чёрные из-за расширенных зрачков, укусы испещрили кожу, оставили в её теле свои отложения, посеяли в ней семена малярии, сделав её навсегда уязвимой.

И доктор Петер Кольб, который то входит, то выходит от неё со своей сумкой безделушек, имеет вид сначала строгий, потом серьёзный, потом озадаченный, потом усталый и безнадёжный, покорный, точно он перепробовал всё, что только может предложить его сумка, его руки, его толстые, слегка дрожащие ладони, на дрожь которых никто не обращает внимания, когда он, доктор Кольб, кладёт их сначала ей на лоб, потом на основание горла, и на шею, и на плечи, слушая её дыхание, слушая её тяжёлое дыхание.

А Мэтью ван дер Лее справляется у доктора Кольба, иногда по нескольку раз на дню, справляется о том, как идёт её выздоровление, сам бледный и помятый от тревоги, то поджидая доктора у выхода из её покоев, а то вечером, за картами, чтобы отвлечься.

Но Марта тоже ходит к больной, по ночам, когда её покидает доктор, а Эстер Габай знает об этом и не одобряет, хотя и не запрещает. Марта приносит снадобья для питья и компрессов, и другие, растёртые в кашицу, или растворённые в стакане, и, в конце концов, они её и вылечивают.

В конце концов, они её и вылечивают,

и мир снова становится видимым,

и солнце снова вырывается из-за туч, чтобы жечь плоть, почву, деревянный каркас дома в Суримомбо.

Едва набравшись сил, Мария Сибилла выходит вместе с Мартой, они идут в ближний лесок позади тростникового поля в Суримомбо, лесок, изобилующий делониксами.

Её глаза ещё обведены тёмными кругами усталости, которые оставила малярия, она без шляпы, волосы падают ниже плеч.

И снова мир вокруг неё,

жужжат жуки, стрекочут птицы,

и гусеницы на ветвях деревьев.

И снова мир вокруг неё, и трудится она в чащобе,

раскинув сеть по полу джунглей,

но, пока она трудится, рабы прячутся.

Рабы прячутся, в шляпах с золотой каймой, с железными котлами и штуками сукна, с раковинами каури, сладким маслом, свечами, поросятами, овцами, гребнями.
А зверь идёт, принюхиваясь, через поля сахарного тростника, и дети прячутся в кустах, или в гамаках, или в колыбельках в хижинах, которые не могут их защитить, а их матери говорят, о, нет, о, нет.

Зверь бежит рысью, его штанины хлопают на ходу.

На плантации Мачадо. Где зверь отражается в глазах девочки Джози. Зверь отражается в глазах, в глазах чёрной девочки Джози, которую только что приобрёл Хорхе Мачадо.

Девочке двенадцать лет, у неё уже начались месячные, ей двенадцать, она тонкая и нежная, темноглазая и длинноногая.

Это происходит на плантации Мачадо, и в этом принимает участие сам Хорхе Мачадо, потрясённый взгляд Джозиных глаз, взгляд, полный страха, ужаса, а потом стыда, и прикосновение мужчины, который хватает её, владеет ею, чьей собственностью она является.

Шея Хорхе Мачадо давит на лицо девочки Джози, его руки прижимают её руки к бокам, и что он делает с ней, она не может остановить его, его толстая шея зажимает ей рот, его плечо давит ей на грудь, его плоть лезет в её плоть, и что он с ней делает,

а её глаза открыты и смотрят.

Где же мама девочки Джози? Мама теперь так далеко. И мама не может её защитить. И папа не может её защитить. Где же папа девочки Джози?

Это от страха, а может быть, от страха и злости, а может быть, от страдания, причинённого её телу, или от тяжести его шеи, давящей ей на лицо, или от его рук, удерживающих её руки, или от боли, которую он причиняет ей, девочка Джози не сдерживается и кусает Хорхе Мачадо. Она кусает его в шею, в шею, которая зажимает ей рот, она впивается зубами в эту шею так же глубоко, как он проникает в неё,

он потрясённо чувствует это,

и его кулак обрушивается на её рот,
и выбивает ей зубы, и кровь заливает ей рот.

Он встаёт на дыбы, точно зверь, и поднимает вместе с собой Джози, а Джози визжит, и кровь льётся у неё изо рта.

Но этого мало, чтобы сдержать гнев Хорхе Мачадо.
Его гнев не знает удержу, и он изливает его на девочку Джози.
И её крики вылетают из её рта вместе с кровью.
А Хорхе Мачадо всё лупит и лупит, его кулак точно молот, которым он бьёт её, она отмахивается от него руками, пытается защитить себя этими взлетающими руками, бьёт по нему руками,

пока он не вырывает их из суставов,
и её руки не повисают, как плети, вдоль её боков,
пока Хорхе Мачадо не изливает полностью свой гнев и с дикой животной силой не вырывает своими огромными ручищами обе руки девочки Джози из суставов.

— Вот он, ваш зверь, госпожа Габай, — говорит серьёзно Мария Сибилла, внимательно выслушав отчёт об этом происшествии. — И ваш зверь, доктор Кольб, ваш волк, который, как вы подозреваете, бродит, сверкая глазами, и рвёт клыками всё кругом, и ваш зверь, вдова Ивенес, ваш прекрасный белый зверь, семенящий за вами, как собачка, он сидит сейчас подле зверя, госпожа Габай.

В ту ночь во сне она видит себя на борту корабля, «Мира», который пришёл за ней из дома. Корабль поднимает паруса, и она возвращается на нём домой, в Нидерланды. Она стоит на палубе, когда корабль покидает берег и выходит в открытое море. Она стоит на палубе, солнце ещё не зашло, но воздух холодный. И когда приходит ночь, она всё ещё на палубе, хотя уже очень холодно. В своём сне она видит прибылую луну, планеты и звёзды. Во многих милях от неё.

На следующий день она в небольшом лесу, одна, без Марты. Лес называется Суримомбо, так как он тянется вдоль края плантации Суримомбо и виден с её полей.

В тот день она находит паука-птицееда. Это тарантул, волосатый, он оседлал свою жертву и пьёт из маленькой птички кровь. Птичка лежит на спинке всего в нескольких дюймах от гнезда, её головка свисает в развилку ветки. Мария Сибилла переносит всю сценку на пергамен, скрупулёзно и тщательно зарисовывая детали.

В то утро за завтраком она заявила о своём намерении прервать визит. В ближайший рейс «Мира» она взойдёт на его борт.

Это жара, говорит она им, побуждает её прервать свой визит, к тому же она ещё не оправилась от болезни, от малярии, и уверена, что не поправится никогда, если останется, и всё это время на неё веет жаром, раскалённым, колющим, настырным, как рот насекомого.

Шаги близятся, она смутно различает их, кто-то ломится через лес, она перестаёт рисовать и оглядывается на звук.

Это Мэтью ван дер Лее пришёл за ней, пришёл, чтобы разыскать её за работой.

Она стоит молча, на ней лежат лучи солнца.
Вы за работой.
Я за работой.
Правда ли то, что вы говорили, вы уезжаете?
Да, правда, это правда.
Но я думал, что вы можете остаться.
Мне жаль, я должна уехать, господин ван дер Лее.
Может быть, вы передумаете?
Слишком жарко, господин ван дер Лее.
Я купил несколько полей, госпожа Сибилла.
Скоро вы будете богаты, господин ван дер Лее.

Есть что-то в форме его лица, в его треугольном абрисе, во впечатлении, которое оно производит, есть что-то в его выражении.

А её лицо ещё рдеет от малярийного жара.

Мне нелегко будет покинуть вас, господин ван дер Лее.

Он худ, его подбородок слегка выдаётся вперёд. У него вид студента, давно пережившего свои студенческие дни, он сдержан, но всё же настойчив, несколько хрупок, но не лишён силы.

А солнце льёт на них свой жар.

Что за противоречие нарастает в ней, что за противоречие в ней поднимается? Жар с одной стороны — невидимые армии муравьёв, лесные блохи, в секунды способные облепить всё тело,

А с другой стороны, кругом такая роскошь, облака розоватые, земля в джунглях ровная и мягкая, такая мягкая, что в неё можно погрузиться как в перину.

Её чёрные волосы сияют.

Её чёрные волосы падают ниже плеч.

Её сердце бьётся, невозможно дышать.

И Мэтью ван дер Лее стоит перед ней.
Мария Сибилла смотрит, потом жестом подзывает его, ближе, ближе, ещё ближе, тихо, прижимает палец к губам, тихо, тихо, вот, смотрите, господин ван дер Лее, и она показывает ему то, что рисует, крохотную птичку, побеждённую пауком, неукротимого паука, всё ещё пожирающего добычу, сначала у себя на пергамене, а потом живую модель на дереве, и они стоят близко, едва не соприкасаясь щеками, а их дыхание смешивается в горячем, влажном воздухе леса, под ветвями дерева, того дерева, что вознеслось подобно алтарю, тому алтарю, на который они возложили свои мольбы, молитвы и лёгкий флирт, свою тоску и своё желание, а попугаи в ветвях над ними кричат так, словно своими голосами хотят придать выразительности драме, разыгрывающейся под ними, триумфу молчаливого паука, агонии побеждённой птички, сосредоточенности женщины и мужчины, а Мария Сибилла серьёзна, спокойна, как камень, её грудь больше не вздымается и не опускается с каждым вдохом и выдохом, она вообще не дышит, затаила дыхание и держит его невообразимо долго, и Мэтью ван дер Лее совсем рядом, он молчит и тоже едва дышит, тоже затаил дыхание, пока наконец не шепчет на одном дыхании, я думал, что смогу… я думал, что мы сможем, и тут Мэтью ван дер Лее опускается перед ней на колени.

III

На палубе корабля трое: Мария Сибилла Мериан в дорожном платье, муслиновом жакете и дешёвой шляпке, напряжённая, бледная; рядом с ней её индианка, Марта, одетая как Мария Сибилла и тоже едущая с ней домой, в Нидерланды; а на плече Марты то и дело хлопает огромными крыльями ара, тот самый, купленный у Мамы Като. На ноге у птицы золотая цепь, другой конец которой крепится к тяжёлому браслету на руке Марты, птичьи перья сверкают мешаниной жёлтого, зелёного и бирюзового, жёлтый напоминает подсолнечник, жёлтый мышьяк, индийские краски и перья канареек, зелёный и синий похожи на изумруд и кобальт, или зелёнку, или индиго, синюю сталь, сапфир.

IV

Господину Мэтью ван дер Лее от Марии Сибиллы Мериан
Суринам, 5 октября 1701
Плантация ван дер Лее
Парамарибо

Сударь!

Я получила письмо джентльмена (т. е. ваше) от 19 марта, в коем прочла, что вы удивлены отсутствием вестей от меня.
Также я получила ваши предыдущие письма и животных, посланных с двумя оказиями. В первый раз их привёз аптекарь, мистер Джонатан Петивер, но, не нуждаясь в подобных созданиях, я вернула их ему с благодарностью и просьбой написать вам и объяснить, что такие животные мне не нужны и я не знаю, что с ними делать. Ведь те животные, которых я ищу, совсем иного сорта. Других я не разыскиваю, ибо моё желание состоит в том, чтобы наблюдать определённые метаморфозы, когда из одного получается другое. По этой причине я должна попросить вас не присылать мне больше животных, ибо для меня они бесполезны.
Я продолжаю свою работу и по-прежнему занимаюсь тем, что переношу всё как можно подробнее на пергамен. Но то, что не было зарисовано или найдено мной до того, как я решила прервать своё путешествие, невозможно с той же точностью ни нарисовать теперь, когда прошло столько времени, ни вспомнить, ни представить. А ведь есть столько редких, удивительных вещей, которые никогда не открывались миру прежде и которые я уже не смогу открыть сейчас. Всё дело в том, что в вашей стране поразительно жарко, и многие недоумевают, как я выжила, и от малярии я ещё оправилась не совсем. Вот почему все мои воспоминания, связанные с тем временем, — которое уже тогда имело сходство со сном, — становятся всё более эфемерными и понемногу исчезают. Причём исчезают настолько полно, что лишь сохранённое мною на пергамене остаётся единственно-ощутимым из всего, что было мной пережито.
На обратном пути, господин ван дер Лее, небо целую неделю посылало нам шторм, и я поверила, что Господь ополчился против меня, что Он преследовал по пятам наше судно, за которое мы все держались, как за единственную надежду на спасение, а шторм не утихал день и ночь, и наш добрый капитан, бледный, мокрый насквозь и замёрзший, ни на миг не покидал своего места на корме, рядом с кормчим. Хотя это я узнала лишь потом, как вы сами можете представить, ибо во время шторма я оставалась в своей каюте, к которой была буквально прикована морской болезнью, неведомой мне ранее. Ведь у меня ещё не прошла слабость после малярии, и она, да ещё качка, бросавшая наш корабль туда и сюда, вызвали у меня лихорадку, и в приступе лихорадки я верила, господин ван дер Лее, что это Господь настиг меня, так я сожалела обо всём, что случилось, а ещё больше о том, чему не суждено сбыться.
Всю жизнь я гордилась тем, что в повседневных делах полагаюсь на здравый смысл и практическую точку зрения, воодушевления ищу в науке, а защиты и покровительства — у Бога. Но в те дни и ночи, пока на море бушевал шторм, я утратила равновесие, господин ван дер Лее, и поверила в то, что Господь преследует меня за мою слабость, что этот шторм он послал с намерением уничтожить меня и что корабль утонет и все, кто был на борту, погибнут, повинные лишь в том, что пустились в путешествие со мною. Я даже поверила в то, что матросы не ошибались, называя меня ведьмой. И почитала себя счастливой оттого, что ведовские процессы в Нидерландах давно прекращены, а самые поздние из них (признанные после противозаконными) предшествуют моему рождению по крайней мере на девяносто лет. Ибо, будь это не так, я уверена, что наверняка оказалась бы среди тех несчастных женщин, которых повесили, утопили или сожгли. Вот до чего лихорадка и шторм повлияли на мой мозг, господин ван дер Лее. Но потом небо прояснилось, и судно продолжило свой путь по вновь спокойному морю, и все, кто был на борту, отдались плавному движению, в каковом состоянии и пребывали до самого конца пути.
Тогда мой ум, а вместе с ним и сердце, исцелились, и я опять стала проводить дни на палубе, где, как мне казалось, я ещё чуяла удаляющийся аромат цветущих деревьев и все другие чудные запахи Парамарибо, а Марта, которую я привезла из вашей страны в Нидерланды, где освободила её от рабского состояния, весь путь продолжала поддерживать мои силы настоями из трав. Этому искусству она научилась у матери, которую, в свою очередь, обучил шаман из их бывшей деревни Квамаласамоутоу, что на нашем языке значит Бамбуковый Песок.
Ваша страна влечёт меня, это правда. Мой слух ещё полнится плеском воды ваших рек, то спокойных, то бурных. Даже мои помыслы странным образом вторят их течению.
Ваша страна очень красива, не спорю, господин ван дер Лее; красота соседствует в ней со звериной жестокостью. Я повидала там много таких созданий, каких не увидела бы нигде больше, и знаю, что вы тоже замечали и понимали их, господин ван дер Лее. В вашей стране множество редких насекомых и других тварей, свирепых, причудливых и прекрасных. Я наблюдала их характер и образ жизни, как они устанавливают свои законы и как им следуют, и всё это казалось мне метафорой нашей человеческой жизни.
Я видела отряд муравьёв, пожирающих паука, и паука, пожирающего колибри. Дерево-частокол, называемое райским древом, яблоко Содома, красное и ядовитое, густоту джунглей с их путаницей лиан, крыс, аистов, броненосцев и ящериц, туканов и попугаев, — всё это я видела, господин ван дер Лее, и была этим тронута. А ещё я чувствовала жар, горящий там изо дня в день, жар, который, как я верю, едва не убил меня. Ибо ваше солнце горит жарче топки и даже тех ясных огней, которые разводят у вас для вытапливания сахара. Но довольно об этом.
Теперь я хочу говорить о другом жаре, о том, который способен вызывать в иных людях дикость и бешенство. Ибо и этот жар опалял меня, господин ван дер Лее, горячий, колющий и настойчивый. И, может быть, вы теперь поймёте, что пытаетесь напомнить мне о том, чего я не забыла.
«Что это такое? Что вы видите, госпожа Сибилла?» Как часто вы задавали мне подобные вопросы, господин ван дер Лее. «Что завело вас так далеко от дома?» — спрашивали вы. «Что держит вас здесь? Чего вы желаете больше всего на свете?»
В тот день, господин ван дер Лее, когда вы пошли за мной в лес, тот, который называют лесом Суримомбо, вы опять задавали мне эти вопросы. И другие тоже, и всё это время солнце сжигало меня живьём, и душила лесная влага. У вас на шее был амулет — черта, нехарактерная для вашей щепетильности в гардеробе, — осколок кости, желтоватый и слегка изогнутый. Вы рассказывали мне о Серро де ла Компана, горе, которая поёт, как колокол, о том, что она к югу от саванны, среди плавных песчаных холмов, и что мы должны поехать туда вместе и услышать её колокольный звук. А я была в лесу Суримомбо, одна, без Марты, вы пришли за мной, и я снова сказала, что собираюсь прервать своё путешествие, а вы встали передо мной на колени, опустились прямо на тонкостебельковые листья, светящиеся сине-голубым пламенем на дне леса. А вокруг благоухали изысканные бегонии, каладиумы, хрупкие каллы, красные пассифлоры. А вы стояли на самом дне джунглей, господин ван дер Лее и, не задавая мне больше никаких вопросов, говорили: «Я думал, вы могли бы… я думал, мы могли бы…», и с этими словами увлекли меня за собой.
Но я спрашиваю вас теперь, как, кажется, спрашивала и тогда, в ту умопомрачительную жару, — что это, чего мы ждём? На что мы можем надеяться теперь? На что не могли надеяться тогда?
Я не могла остаться, господин ван дер Лее, потому что жара убила бы меня, а, кроме того, ваша жизнь на плантации сахарного тростника не могла быть моей жизнью. Это не изменилось. Восторг, который мы разделяли тогда, быстротечен. В моей жизни есть место лишь одному, господин ван дер Лее, одному по-настоящему страстному и неотразимому занятию. Наслаждение, которого я ищу, состоит для меня в метаморфозе, который я изучаю, и в как можно более точном перенесении его на пергамен.
Сейчас идёт лёгкий дождь, и светит солнце. У нас это называется Leichter Machen, или Просветление. Такой свет считается колдовским, господин ван дер Лее, а иногда ещё зовётся светом любви, или светом влюблённых, или, иначе, праздничным светом. А если встать где-нибудь повыше, то можно увидеть, как он отражается в воде, покрытой рябью от дождя, и кажется, будто бесчисленные огоньки отражаются в водах каналов, и в каждом из них — очертания мостов. Сказочное зрелище, господин ван дер Лее.
Но стоит дождю прекратиться, как неземной свет исчезает, и всё снова становится таким, как обычно, и никто не знает, что он видел. Такое случается, господин ван дер Лее.
Я не отвечала на ваши прежние письма потому, что мне нечего было сказать, а также потому, что мне не хотелось вызывать у вас впечатление, будто ваши надежды и ожидания не напрасны. Я и теперь не хочу вызвать у вас такое впечатление.
Я пишу, чтобы попросить вас не посылать мне больше животных. Ибо мне нечего с ними делать. То есть с теми, которых вы присылали мне прежде. Я хочу изучать лишь некоторые метаморфозы — как одно рождается из другого. Вот почему я прошу не посылать мне больше животных, ибо для меня они бесполезны.
Но если вам непременно хочется послать мне что-нибудь, господин ван дер Лее, пришлите бабочек, маленьких бабочек-калиго, дневных бабочек и клещевину, ятрофу, сатурний, углокрылых пядениц, пришлите примулы с шелкопрядами-монашками, краснохвостов и шпорниковых совок, ежемух и наездников, брассолид и жуков-арлекинов или носаток, господин ван дер Лее, полную коробку носаток, и пусть они доедут живыми, чтобы, когда я открою коробку, господин ван дер Лее, они заблистали, как пламя, и вырвались из заточения целым снопом искр, и это порадует меня, господин ван дер Лее, и напомнит о том, другом пламени, которое жгло меня когда-то.